Вояджер

      Без единого слова Дин сгрёб Кастиэля в почти удушающее объятие, отступив от условно регламентированной длительности объятий, варьировавшейся от контекста ситуации, он задержал хватку на его плечах дольше, чем «полагалось» на прощание. Когда он отстранился, в его глазах буквально читалось «ты только вернись». С этой немой уязвимостью во взгляде Дин сделал широкий шаг назад и на мгновение замер, вглядываясь в Кастиэля так, словно пытался запечатлеть в своей памяти каждую его черту, каждую мелкую складку на плаще, каждую крошечную морщинку на лице, ямочку на подбородке…              Дин откашлялся, стряхивая с себя это наваждение, и привычным жестом похлопал Кастиэля по плечу.              — Ладно, приятель, на связи. Береги себя.              Кастиэль слабо улыбнулся, отводя взгляд, и коротко кивнул, прежде чем раствориться в воздухе под аккомпанемент хлопка крыльев. Дин почувствовал, как в животе мгновенно образовался плотный сгусток тревоги, и сразу воздух в бункере стал тяжёлым и густым.              — Он всё добудет, Дин. — Сэм похлопал его по плечу, и этот жест ободрения, казалось, делал только хуже — этот сочувствующий взгляд, граничащий с жалостью, убеждал Дина только в том, что его брат не слишком верил в то, что только что сказал. Ощущение заведомо проигранной битвы грузом опустилось на плечи Дина, и с каждой минутой становилось только тяжелее. Он кивнул, одарив Сэма со скрипом натянутой улыбкой.              — Конечно, Сэмми. Иначе и быть не может.

X

      Кастиэль взмахнул крыльями, переносясь в небесную плоскость и принимая форму небесного эфира, и мгновенно прорезал слои атмосферы, врываясь в открытый космос. Здесь холодно, темно и чудовищно тихо. На мгновение он замер, чтобы своими ангельскими сенсорами освоиться и произвести позиционирование в пространстве. Ему знакомо это место — он бывал здесь несчётное количество раз. Его человеческий сосуд надежно прикреплён к нему и защищён ангельской благодатью от воздействия вакуума, радиации, разницы давлений и солнечных ожогов. Он здесь — эталонный образец дуализма. Он — и волна, и сущность в незримом сейчас для человека, но всё же человеческом облике Джимми Новака.              Он знал свою цель: ближайшая чёрная дыра находилась в полутора тысячах световых лет от Земли, в созвездии Змееносца. Он мысленно наметил прямую траекторию и начал движение к объекту. Скорость его перемещения была в неисчислимой степени выше скорости света, вопреки человеческим законам физики.              Кастиэль проносился мимо раскалённых небесных тел, и ему казалось, будто он стоит на месте, а все эти метеориты, кометы и астероиды пролетают мимо него с бешенной скоростью. В пути он то и дело поглядывал на электронные часы с окошком даты, взятые у Дина. Следить за временем было едва ли не главной задачей. Особенно, когда время здесь ощущалось иначе — Кастиэль вздрогнул, глядя на часы в очередной раз: на Земле уже прошли целые сутки. По его же собственным ощущениям — не более пятнадцати минут. На своей немыслимой скорости он пролетал сквозь толщу космической материи, то и дело натыкаясь на элементы внеземной формы жизни, недоступной для человеческого понимания. Космос не был таким уж безжизненным, как говорят о нём люди: каждое из этих космических тел и каждая пылинка имели своё сознание. Даже события были формой, имеющей сознание. Даже самый крошечный и, по человеческим меркам, ничтожный объект, как информационная единица нёс в себе сведения, в совокупности составляющие саму Вселенную. И если это взаимодействие можно было бы представить в доступном для человека формате, то это напоминало бы бесконечную информационную систему, в которой совокупность всех объектов-носителей данных составляет целостную систему. Но в человеческую голову было бы весьма проблематично уложить концепцию саморегуляции такой системы — каждый из объектов имел чёткое представление и понимание касательно своей траектории, своего предназначения и финальной точки: метеориты, летящие навстречу друг другу, понимали, что они должны столкнуться и слиться воедино или взорваться, в зависимости от силы удара; звёзды понимали, что должны гореть так пылко, чтобы истощиться и израсходовать запас водорода и трансформировать процессы, позволив запуститься реакциям с участием гелия, чтобы стать красным гигантом, затем белым карликом, и так далее по цепочке пройти весь свой жизненный цикл. И, в каком-то смысле, это считалось бы сознанием. Во всяком случае, Кастиэль причислял это к понятиям сознания и формы жизни.              Взгляд Кастиэля устремился вперед, к чёрной дыре. Она была совсем-совсем уже близко, рукой подать. Спустя каких-то пару мгновений он уже начал ощущать её воздействие, войдя в радиус Шварцшильда. Сила гравитации придавала ему ускорения, как любой частице, затягивая внутрь. Притяжение ощущалось им как что-то тяжёлое и липкое, дававшее фоном тревожное ощущение небезопасности. Будучи потоком энергии, он наблюдал, как по мере приближения, его сущность преобразовывалась в тончайшую нить в аккреционном диске и стремилась свернуться в спираль, рвущуюся пересечь горизонт событий.       

X

             После короткого стука «из вежливости» Сэм нерешительно заглянул в комнату Дина, который сидел за письменным столом, склонившись над толстым блокнотом в плотной кожаной обложке.              — Что ты делаешь? — Озадаченно спросил Сэм, кивнув в сторону блокнота.              — Передаю знания молодому поколению. — Дин устало потёр переносицу, небрежно бросая ручку на стол рядом с блокнотом и откидываясь на спинку стула. — Точнее, пытаюсь. — Он тяжело вздохнул и провел большим пальцем по обрезу исписанных листов, пролистывая их. Он не успел исписать много, но небольшая стопочка образовалась. — У нас был отцовский дневник в качестве пособия. Я хочу создать свой, описать то, что не успел описать отец, и передать молодым охотникам всё, что я знаю о мире зла.              — Ты совсем не веришь в Каса, да?              — Я не… всё не так, Сэмми. — Он не мог подобрать нужных слов, чтобы объясниться. Дин мог бесконечно верить в Каса, но в себя — нет.              — Тогда почему это выглядит как предсмертные мемуары? — Сэм тяжело вздохнул и присел на корточки рядом с Дином. — Он справится, я знаю. И ты тоже должен это понять. Да, время ограничено, но оно есть. — Сэм не имел глубокой уверенности в том, что говорит, но не мог признаться в этом не то что вслух, но даже самому себе. Как будто всё могло рухнуть в то же мгновение, когда его сомнение обрело бы форму.              — Но было бы досадно, если бы все наши знания пропали впустую, не так ли? — У Дина вырвался лёгкий нервный смешок, как и каждый раз, когда он превращал свою боль в иронию. — Если это спасёт хоть одну жизнь, — Он указал взглядом на записи неровным почерком в блокноте. — то это чего-то стоит.              — Дин… Ты, конечно, можешь написать хоть целую книгу, и у тебя хватит на это знаний и опыта, но, прошу, не делай это только из-за того, что чувствуешь приближение смерти. — Сэм сглотнул ком в горле, внезапно возникший от произнесения вслух этих слов. — Это деструктивно.              — А что в нашей работе и жизни не было деструктивным? Может, гибель мамы, дальнейшее отцовское воспитание не было деструктивным? Или охота, где мы каждый раз рискуем быть сожранными или высосанными очередной тварью? О, или может прыжки из апокалипсиса в апокалипсис, постоянные смерти и возвращения? Что из этого не деструктивно, Сэмми?              Сэм поднялся и окинул брата суровым взглядом. Тот был прав по каждому пункту, тут и возразить-то нечего, но вот это превосходило все предыдущие порывы Дина принести пользу хоть кому-то, оставить что-то после себя, которые в той или иной форме возникали каждый раз, когда на горизонте маячила вполне явная перспектива смерти.              Дин же в свою очередь начинал тихо злиться от того, что сбился с мысли. Подготовка методички ненадолго откладывалась. Но это ничего, у него ещё осталось, — он взглянул на календарь, а затем перевёл взгляд на часы, — тридцать суток и семь часов.       

X

             Лёжа поздно ночью в своей кровати, Дин вертел в руках бежево-коричневую пуговицу от плаща Каса, которую тот оставил ему в качестве приёмопередающего устройства. Он бесцельно разглядывал её, проводил пальцами по гладкому пластику, предварительно убрав мелкий кусок нитки, оставшийся на пуговице вследствие столь небрежного её отрывания.              Глядя в белый идеально отштукатуренный потолок, Дин крепко зажал пуговицу в кулак.              «Кас, ты слышишь меня? Я надеюсь, ты в порядке там, приятель. И надеюсь, не заблудился в чёрной дыре. Было бы досадно, правда? Ты, главное, возвращайся поскорее. И не то чтобы я пекусь о своей заднице, знаешь. Нет, пекусь, конечно, но не слишком. Я, в целом, готов к любому исходу. Блять, во всяком случае, готовлюсь. Учебник пишу для молодых охотников. Методическое пособие для новых поколений, или вроде того. Не то чтобы я хотел для кого-то такой жизни, нет, но ты сам уже знаешь: этот путь никто не выбирает сам. В случае с охотой путь выбирает человека. Не наоборот. И я хочу, наверное, чтобы в момент, когда этот путь выберет кого-то, этот кто-то имел под рукой хоть какую-то подсказку. Хотя, тебе, наверное, не до того сейчас. Прости, старик, что я вываливаю на тебя это всё. Но ты сам напросился, знаешь. Просил быть на связи — вот он я. Но мне правда больше нечего тебе рассказать. Сэм ходит как в воду опущенный, хотя и старается держаться. Сам уже мысленно хоронит меня, думая, что я не вижу и не замечаю, а потом говорит, что я думаю о худшем. А я не думаю. Я иногда… хотя нет, на самом деле часто, думаю о смерти. Но смерть в моей картине мира не худшее, когда она случается со мной. Я был там. Хуже, когда с кем-то из близких. Это всегда тяжело, всегда больно. А когда я сам мёртв, то и нет этого. Ничего нет. И это точно не может быть худшим для меня, понимаешь? Я всегда хотел быть первым в этом. Наверное, это слабость, но я не хотел бы жить, зная, что рядом нет и больше никогда не будет Сэма или тебя, или ещё кого-либо из моих близких. Но жизнь — стервозная и расчётливая сука, и если ты пытаешься избежать чего-то, то гарантированно вляпаешься именно в это. Всегда так было. И я надеюсь, что сейчас — не та же история, и с тобой правда всё в порядке, ты жив и ты в норме. В общем, Кас, не хочу больше грузить тебя этим своим дерьмом. Просто… выйди на связь как будет минутка. Дай знать, что ты жив.»              Закончив свою молитву, Дин перевернулся на бок, всё так же держа в зажатой ладони пуговицу, и закрыл глаза, надеясь быстро уснуть. Сон так и не шёл, ведь его мозг был перегружен всем тем, что он только что вывалил Кастиэлю. Он никогда раньше не думал о жизни и смерти в таком ключе, так что это своего рода стало прямой трансляцией размышлений, заглушить которую было не так просто, как начать.              Дин долго ворочался в своей постели, пытался разложить по полочкам мысли, рассортировать их по категориям: планы на методичку, вопросы посмертного бытия, что там с Касом, что творится в голове у Сэма… Но в итоге, спустя несколько часов он так со всем этим и уснул, не структурировав абсолютно ничего: одно вытекало из другого, плавно переходило в третье, и так до бесконечности. А утром Сэм уже ждал его на кухне с завтраком — у него завелась такая странность несколько дней назад. Он готовил Дину кофе и что-нибудь пожирнее, как тот любит. Первые два дня Дин гадал, что за муха его укусила, а на третий уже перестал задавать вопросы на эту тему даже самому себе, ведь какая разница? Очевидно же, что это было попыткой напоследок позаботиться об умирающем брате, и если Сэму от этого каким-то образом легче, то чего нос-то воротить? Поэтому он особо не жаловался, а изображал удивление, не желая показаться мудаком, принимающим заботу как должное, бормотал «спасибо» и молча ел.              И после завтрака он весь день до самой ночи не расставался с пуговицей от плаща Кастиэля. Как и каждый день, с тех пор как получил её. Он носил её то в кармане джинсов, то в нагрудном кармане рубахи, и та всегда была при нём. Просто на случай, если Кас захочет выйти на связь. И если сможет. Это важно. Он не мог позволить себе пропустить его сигнал.              К вечеру он снова сел за блокнот, предварительно велев Сэму не беспокоить и не отвлекать его. Этот блокнот казался ему делом всей жизни. Именно тем, для чего он работал все эти годы. Чтобы молодые охотники не повторили его ошибок. Чтобы жертвами этих ошибок не стали невинные. У него была своя тактика работы с тем, с чем он уже сталкивался, были свои набитые шишки, и этих шишек уже хватит. Кто-то должен был занять его место и стать лучше, моложе, эффективнее.              Он опомнился только глубокой ночью, когда пуговица в нагрудном кармане стала жечь. Дин торопливо вытащил её из кармана и крепко зажал в ладони. Она почему-то горячая. Очень горячая, но не настолько, чтобы невозможно было держать в руке. Он пытался настроиться на нужную волну, чтобы услышать послание, но сам не понимал, какая именно волна нужна: то ли расслабиться, чтобы впустить божественное в своё сознание, то ли напрячься, усиленно вслушиваясь в условный гул условного приёмника. Он по-разному пытался услышать хоть что-то, но безуспешно. Дин постепенно стал терять какую-либо концентрацию, когда пуговица стала остывать, но окончательно бросил эти попытки только когда она полностью остыла до комнатной температуры. Но в его сознании то и дело вертелась мысль, что такие фокусы с пуговицей явно не могут быть хорошим знаком.