На два фронта

Рома никогда не был честным человеком, он столько раз оправдывал это звание, что и не сосчитать толком, однако, кажется, в этот раз он увлекся. Обычно Морозов тщательно следил за своими действиями, был осторожен, продумывал самые безопасные варианты, но с годами он потерял ту хвалёную бдительность. Было нечто утомительное в вечном стрессе быть пойманным, в какой-то момент этот страх был всем, о чем мог думать юный советский «спортсмен», и с этим нужно было разобраться. Тогда как число его лживых побед росло, паранойя сходила на нет, затоптанная безнаказанностью. Сегодняшний день должен войти в историю, как самый скандальный в его карьере (не меньше!), если он сею же минуту не исправит положение. Стоит начать по порядку. Морозов Роман Савельевич — заслуженный мастер спорта СССР, студент «101-й школы», собирающийся выучится на переводчика. Дважды золотой и единожды бронзовый призер всесоюзного чемпионата по лёгкой атлетике, звезда советского спорта и участник ХХ Олимпийских игр, что сейчас проходят в Мюнхене. И так уж получилось, что подкупить судей на таком масштабном и значимом событии года не представляется возможным. Весьма неприятный момент, но не конец света, в конце концов это мало чем может помешать его первостепенной цели, но даже так перспектива вернуться на Родину с позором и подставить под сомнения честность его достижений не казалась привлекательной. В ход шли другие, банальные и авторские, приемы. Чтобы добавить немного справедливости, Морозов был не так уж и плох в своем виде спорта, он с лёгкостью мог завоевать победу на городских турнирах, да и на всесоюзных соревнованиях и без мухляжа он вполне мог войти в топ пять, если выложиться на полную, однако это не олимпийский уровень. Ему пришлось попотеть, чтобы слегка понизить шансы соперников на победу, лёгкие наркотики в чае или скользкий пол были до жути банальными, но действенными методами, как и употребление допинга. Рома маскирует недосып косметикой как только может, старается улыбаться и лишний раз не показываться кому-либо на глаза, дабы не давать им повода скомпрометировать его. Жаль только, что все старания могут пропасть зря. Благодарности можно отослать на домашний адрес Оливера Петти-Брауна — двукратного чемпиона Америки, олимпийского чемпиона и тренера нынешней сборной США по фехтованию. — Может мы договоримся? — Рома бросает таблетки обратно в карман своей олимпийки, одаривая американца своей короной ухмылкой. Голубые глаза расширяются от его слов, словно их обладатель и подумать не мог о таком решении вопроса. В общих чертах Морозов был наслышан о «благороднейшим» характере бывшего спортсмена. Деньги на благотворительность, честная игра, упорные тренировки и раздутое чувство справедливости, вылитый капитан Америка, сошедший со страниц тех странных комиксов о супергероях. Но Рома, как никто другой, знает, что идеальных людей не существует, иначе бы он не стоял тут в нескольких тысячах километров от родной Москвы, а преспокойно засиживался в библиотеке с учебниками по немецкому или английскому языках. Однако, он здесь и с этим не поспоришь. — Ну же, у меня есть что предложить взамен на молчание, — блондин медленно подходит ближе, параллельно стягивая с себя кофту. — Ты думаешь, я не заметил, хмн? — рука тянется к воротнику чужой рубашки, надавливая, заставляя высокого парня наклониться. — Соколиный глаз, да? — Оливер отводит взгляд от русского, вглядываясь за его плечо на брошенный предмет одежды, в котором прятались доказательства. — Тебе стоит постараться, Морозов, мои глаза и уши, к твоему несчастью, полностью здоровы, и я совершенно уверен, что та маленькая коробочка может стать огромным пятном на твоей репутации, — американец проговаривает это полушёпотом, прямо в ухо Романа. — Даже отрицать свои недвусмысленные взгляды не будешь? — голос Морозова не потерял уверенность, кажется, ее стало ещё больше. — Ай-ай-яй, какой плохой мальчик, кто бы мог подумать, что такой ангелочек дрочит на парней, да ещё и на незнакомцев, — рука отпустившая воротник, нашла себе место на груди американца. — Но я тоже не без греха, в моих способностях не сомневайся, мы будем квиты, — Рома слегка наклоняет голову и невесомо касается губ Оливера. — Я думал об этом весь Олимпийский сезон, как собственно и ты. Формально это не была ложь, помимо своего дела, о котором русский думал 60% своего времени, он не мог не думать и о молодом американском тренере с хорошими руками, шелковистыми на вид волосами, яркой, доброй улыбкой и пленяющими голубыми глазами, где-то 20% его мыслей были посвящены Петти-Брауну. Однако, будучи примерным советским человеком, он, в силу своего воспитания, не мог отдаться первому встречному, да ещё и американцу, звание иностранного интервента не украсит его биографию. Сейчас был совсем иной случай, в таких ситуациях можно обойти свои принципы. Рома больше не инициировал прикосновения, его рука всё ещё вальяжно лежала на чужой груди, ощущая дыхание, но это было все, что он мог предложить Оливеру в этот момент. Морозов приглашает его отведать фирменное блюдо шеф-повара, смаковать так, как он того пожелает. И Петти-Браун не разочаровывает. Он сжимает запястье парня, другой рукой обхватывая его талию. Все меняется в минуту, Роман оказывается прижат к закрытой двери раздевалки с чужими губами на своих. Оливер целовался совсем не так, как привык русский. Он был более медленным, терпеливым, словно ученый, изучающий изменение флоры в Тайге. Это было приятно, как и прохладные пальцы, залезшие под его футболку. — Я думал, что усну, ты любишь медленно? — Морозов отстраняется, чмокает американца в звёздочку на щеке, и снисходительно ухмыляется на приподнятую бровь. — Это называется нежность, — Петти-Браун подражал русскому, — раньше никто не был с тобой таким? — промолвил он уже серьезнее. Голова американца опустилась к шее, оставляя поцелуи уже там. Он стал ещё медленнее, что злило и завораживало Морозова одновременно. Вся эта «нежность» по его мнению была не нужной, это не была любовь, лишь секс ради выгоды, причем выгода Романа была намного выше. Предлагая такое решение проблемы он потакал своему любопытству и красивой американской мордашке, но главным была гарантия собственной безопасности. Какая же по итогу будет гарантия, если это с ним сюсюкаются, когда блондин должен был быть тем, кто ублажает. Однако вместе с тем, это было божественно приятно, Оливер умеет использовать свои губы. Его дыхание ощущалось слишком дурманяще на мокрых от слюны участках кожи. Закончив с шеей шершавый язык покусился на левое ухо. — В молчанку играешь? — Петти-Браун говорит это скорее риторически, он не ждём ответа и снова целует парня. Руки американца больше не исследовали тело, они терзали пуговицы собственной рубашки, застопорившись всего на мгновение, когда Рома сжал его полутвердый член. Оливер прервал поцелуй, чтобы стянуть мешающую футболку, тогда как его рубашка уже украшала грязный паркет. Одежда исчезла и больше ничего не отделяло его взгляд от нескольких крупных шрамов на груди. Петти-Браун коснулся самого большого из них, уставившись на Морозова с немым вопросом. — Ну, ты ведь слышал, как меня немецкие сми окрестили? — Рома не выглядел обеспокоенным, он подмигнул американцу, накрыв его ладонь своей. — «Er ist ein Roboter – ein Haufen Eisenstücke», для них я тоже своего рода железный человек, сложно добиться такого эффекта, не думаешь? — блондин поднес чужую руку к губам, оставляя поцелуй на костяшках пальцев. Оливер не стал расспрашивать, то ли это вновь проснувшееся благородие этого человека, то ли он понял скрытую угрозу в тоне, впрочем, неважно, пока его рот остаётся закрытым. Морозов упал на колени, ни один мускул на лице не дрогнул от столкновения конечностей с твердой поверхностью. Он всё также ухмылялся, растягивая ширинку классических черных брюк. Рома не считает себя мастером минетов, приходилось делать пару раз там сям, но и таким уж ужасным в этом его не назовешь. Все мужчины оставались удовлетворёнными, иногда их удовлетворение заходило немного дальше и те изливались прямо в его рот. Нужно ли говорить, как в конечном счёте складывалась их жизнь? Морозов совсем нечестный человек и воспользоваться своим положением для личных нужд не терзало его совесть. Как не терзало её и у тех мужчин, предупрежденных о его сексуальных предпочтениях. Было достаточно горячо наблюдать за тем, как твой рот может заставить важных и серьезных людей стонать и взывать к нему, как верующий к своему богу. Но так было только с неприятными личностями, Роман был прекрасным любовником для людей, оказывающих ему помощь в том или ином деле. Оливер не был ни тем ни этим вариантом, он был просто собой: привлекательным американцем, как во всех модных журналах, что конфисковали на советской границе у каких-то иностранцев, и Морозову не хотелось ударить в грязь лицом перед ним. Петти-Браун получал удовольствие, это было легко прочитать по его туманным глазам, приоткрытому рту и руке, сжимающей белые волосы. Он не давил, позволял русскому двигаться в собственном темпе, наслаждаясь гостеприимством горячего, влажного рта. — Ты был прав, мне не следовало сомневаться в твоих способностях, — сказал Оливер, прикрыв глаза, вид Ромы сводил его с ума, мысль прикрыть веки хоть на мгновение и упустить секунду неземного зрелища была подобна божьей каре, но удовольствие одолевает его всё новыми и новыми волнами. Морозов поднял взгляд и что-то озорное мелькнуло в нем. Он отстранился, оставляя Петти-Брауна со своей проблемой наедине. — Тебе не стоило, — русский чмокает кончик члена и поднимается на ноги, слегка морщась на затёкшие колени. — Извини, если хочешь кончить, то дальше сам, не люблю, когда это делают мне в рот. — У меня есть предложение получше, — дальнейших пояснений не следует, лишь лёгкий шлепок по ягодицам служит маленькой подсказкой русскому, словно не на это и был расчет. Морозов приподнимает брови в поддельном удивлении, но сразу после тянется поцеловать Петти-Брауна. — Заманчиво, — проговаривает Рома, лишь на секунду отрываясь от губ американца. — Так заманчиво, что я не смогу отказать. — Я не ношу с собой презервативы, — Оливер хлопает по карманам, подтверждая свои слова. — В шкафчике, — шепчет Морозов, наблюдая, как Петти-Браун молча направляется к нужному месту, больше не обращающий внимание на странности русского, — смазка тоже там. На незапертой дверце был наклеен маленький листочек указывающий имя его владельца. Написанные от руки латинские буквы были печатными, как в книгах, и отличались от прописных букв на других стоящих рядом шкафчиках, те принадлежали атлетам из Италии и Франции. Это объяснялось использованием другого алфавита в русском языке. Роман не сформирован свой почерк в английском, за неимением большой практики, хотя, как знал Оливер, он учился на переводчика, видимо в СССР больше приветствуется устная практика. Внутри на крючках висели свитер и классические штаны - одежда, в которой Морозов пришел сюда. На верхней полке лежали: кепка, связка ключей и бутылка с водой, в самом низу стояла пара красных кед, а на второй полке находились различные мелкие вещички: чеки, монетки в 50 пфеннигов, упаковка овсяного печенья, таблетки от головы и искомые презервативы. За этими вещами также пряталась маленькая неприметная бутылочка, которую Оливер тоже прихватил. — Я не девственник, — Рома усмехнулся, когда Петти-Браун, вместо того, чтобы подойти, остался стоять рядом со шкафчиком, неловко оглядывая его. Он был до невозможного смешной: идеально ровные брюки, привлекательное лицо, лакированные туфли и вместе с этим растрёпанная шевелюра, голая грудь, вставший член, презерватив в левой руке и лубрикант в правой. — Я знаю, — американец, словно очнувшись, перевел взгляд на глаза атлета, на его лице засияла невинная улыбка. — Девственники не оставляют в раздевалке контрацепцию, когда собираются на утреннюю пробежку, — смятение и неуверенность пропали без следа, когда Морозов смог разглядеть оппонента поближе. — Как ты можешь говорить такие вещи с таким лицом? — Роман возмущается без злобы, но и об этом забывает довольно быстро, стоит только Петти-Брауну снова поцеловать его. — А вот так девственники как раз и говорят, — Оливер подмигивает, переходя к следующему акту сего действия. Секс был хорошим бонусом жизни, именно к таким выводам пришел Морозов в какой-то момент. Он не был «ловеласом», да и не спал с первыми попавшимися, не хватало ещё зппп получить. Весь свой сексуальный опыт он заполучил во время учебы в университете, весьма занятный опыт, немного незаконный и прямо под носом правительства. Бо́льшая часть его сокурсников были молодыми людьми от двадцати двух до тридцати лет, выбирать особо не приходилось, а шальной мозг хотел экскрементов, желательно без участия тогдашней молодой медсестры, что работала после колледжа и была слегка «общительнее», чем следовало вчерашней пионерке, или других работников учебного учреждения женского пола. Так Рома выяснил свои опасные предпочтения, он был геем, был «шпионом», «контрреволюционером», «классовым врагом» или же «деклассированным элементом», как бы сказали на это в года репрессий. Его излишняя паранойя по поводу всего подряд появилась как раз в то время, Морозову казалось, что все вокруг смотрят только на него, что партнёры, делившие с ним кровать на прошлой неделе, уже разболтали всё преподавателям, что милая Наталья (медсестра), как-то часто поглядывает на него, сплетничая с подружками в столовой, или что дорогие братья и сестры заметили его периодические исчезновения по ночам и порылись в его вещах. После выигрышей на соревнованиях стало немного лучше, никто не замечал его жульничество, что позволяло думать о слепоте людей и к другой его проблеме. Теперь же Роман вспоминает о своем страхе только в моментах близких к своему разоблачению, как сейчас. Оливер в любой момент может наговорить что-нибудь советской делегации, а там слухи могут дойти и до его начальства и семьи, однако вместо того, чтобы придумать действенный план, он решил переспать с американцем. Браво, гений! Интеллигенция СССР теряет такой кадр. — В порядке? — однако что-то подсказывает ему, что у Петти-Брауна свои цели, например, его искреннее беспокойство о самочувствии Романа. — Я могу действовать медленнее. — В порядке, — ощущение пальцев, растягивающих тебя, не из самых приятных, но ничего, что Рома не смог бы вынести, это вам не пулю в плечо схлопотать. — Я готов, и, Петти-Браун, хватит медлить, я начинаю сомневаться в твоих медалях. — А мне кажется сомневаться тут надо только в твоих медалях, — Оливер усмехается, кидая мимолётный взгляд на брошенную олимпийку. — Воз…можно, — Рома закатывает глаза, но спотыкается на половине слова, когда Петти-Браун добавляет ещё один палец. — Знаешь, люди, что создают тебе репутацию хороши, такой ангелочек по рассказам всех мимо проходивших, а в жизни тот ещё демонюга. — Не слишком ли много религиозных комментариев для человека из страны атеистов? — американец наклоняется ниже, оставляя поцелуй на правом ушке. — Это было просто сравнение, — Морозов откидывает голову, поставляя для чужих проворных губ уже свою шею. Не то чтобы он считал себя «королевой подушек», но получать удовольствие любил явно побольше, чем даровать его, а получать его от Оливера Петти-Брауна было до звёзд в глазах приятно. Этот человек будто бы знал его. Он быстро находил эрогенные зоны, отправляя в его мозг тысячи волн наслаждения. Он, несмотря его на слова, практически сразу уловил жажду прикосновений и поцелуев и был готов обеспечить ими сверх нужного. Он был осторожен, искусен, как скрипач, заслуживший ступить на сцену Карнеги-холла. Он знает куда и когда стоит опустить свои руки, когда нужно заверить его ласковыми словами, когда поцеловать. И Роме хочется довериться ему, отключить ограничители и жить этим моментом. Поэтому, когда Петти-Браун вытаскивает пальцы, льет смазку на член, подносит его ко входу и спрашивает, точно ли он хочет этого, Роман уверено шепчет три простые буквы «yes» и кратко кивает. Когда зубы сжимаются от боли, когда член американца медленно погружается всё глубже, когда руки гладят его светлые локоны — Морозов понимает, что обратного пути нет и в эту секунду он готов мириться с последствиями. Даже если завтра к нему подойдёт разгневанный тренер или он получит звонок с Москвы от отца, то это же будет завтра, правильно? И думать об этом он будет тоже завтра. Здесь и сейчас его мысли нагло украл один самоуверенный, но обаятельный, американец. В чьи сети его завел один случайный промах. Однако даже он покидает тепленькое местечко в русской голове, когда удовольствие резко одолевает его, затупляя лёгкую боль и заставляя рот открыться в протяжном стоне, никакой не удобный пол раздевалки не затмит это. Рома тонет в ощущениях, не в силах выбраться из тисков наслаждения. В мире не остаётся ничего, кроме блаженства. Морозов чувствует фантомные прикосновения мягких губ то там, то сям, слышит голос, шепчущий нежности, в такой милой американской манере, отличной от его бывших советских любовников. Это задерживает его сознание в реальном мире, вынуждает приоткрывать свои глазки и лицезреть перед собой этого красивого дурака. Дурака, который не имеет с этим словом ничего общего, дурака, которого хочется поцеловать по всем французским заветам, дурака, на которого он ходил смотреть во время тренировок американцев, дурака, рядом с котором пытался сесть, когда была возможность. Их лёгкий флирт, периодические взгляды, поздравления после соревнований и перебрасывание парочкой фраз зажгли искру в нем. Возможно всё закончится, как только Олимпийский огонь потухнет, Рома закончит свое дело, вернётся в СССР и никогда больше не встретит Оливера. Их маленькая игра не вечна, но Морозов уже знает, что будет скучать по ней, в тихие ночи, в своей небольшой комнате, в доме, что находится в тихом непримечательном районе Москвы, он будет вспоминать американца. Роман перестает думать об этом, как и перестает пялиться на партнёра, когда сильный толчок наконец доводит его до конца. Они с Петти-Брауном кончают почти одновременно, их голоса сливаются в один, а потом всё вдруг затихает. Светловолосый американец ныне лежал на полу рядом с ним, оба молчали, пытаясь восстановить дыхание и осознать произошедшее. Звук собственных вдохов и выдохов перекрывал всё другое, давая ощущение уединения и спокойствия. Но таковым Роман чувствовал себя недолго, Петти-Браун, в лучших традициях американцев, разоружил его маленький мирок, втягивая обратно в реальность. — Обещаю, — когда русский нахмурился, явно не улавливая смысл сказанного, Оливер поясняет: — не выдавать ни один из твоих секретов, — говорит он, забивая последний гвоздь, заставляя Рому осознать наступивший конец. *** — Ты не в черном, — Морозов оборачивается, замечая сербского коллегу, с которым успел сдружиться на играх. — Не пойдешь почтить память погибших? — И тебе доброе утро, Миша, — Рома приветственно кивает, принимая бутылку воды, друг застал его в середине тренировки. — Ой, извини, доброе, — серб замешкался, понимая, что не поздоровался. — Расслабься, — атлет хлопает Мишу по плечу. — Не пойду, СССР отказался от присутствия, да и дела у меня личные в Мюнхене. — Дела у него, тут люди погибли, а он спокойно по городу разгуливать собрался, — Миша нервно дёргает руками, приближаясь всё ближе к лицу Морозова. — А если ещё какие-нибудь террористы решать убить уже тебя? — Успокойся, их никто, кроме израильской делегации, не интересовал, я буду в полном порядке, — Рома возвращает бутылку, поглядывая на настенные часы. — Теперь мне пора, помолись по их души за меня. Морозов осознавал, что выполнить полученную работу будет в лучшем случае не просто, но вот так, когда не только весь Мюнхен, но и вся ФРГ стоит на ушах, это становится всё сложнее. И вместе с тем это отличный отвлекающий манёвр. Люди слишком заняты расследованием теракта и оплакиванием умерших, чтобы обращать внимание на непримечательного советского атлета, который даже золото не взял. Выбирать не приходилось, четкое распоряжение сверху — всё ещё четкое распоряжение, которое ему следует выполнить. Новости с Москвы были неутешительные, они договорились о встрече с американским агентом, но на этом их помощь закончилась. Роме нужно было составить план дальнейших действий после встречи, удерживать интерес другой стороны и найти лазейку в их, очевидно имеющихся, требованиях. Если начинать сначала, то нужно упомянуть о советских шпионах, внедрённых в германское военное общество. Одним из таковых была Алиса Фреи Хоффманн, девушка перестала выходить на связь более двух месяцев назад. Коллеги не имели представление о её месте нахождения, было логичным предположить обнаружение агента вражескими силами. Однако отследить хоть одно упоминание о новом заложнике советской разведке не удалось. Только после личного письма, которое прислали её отцу, стало ясно положение дел. В Москве было принято решение отправить Романа, как человека уже бывавшего в подобной обстановке и имеющего хорошие навыки дипломатии. Выбор пал на него и из-за удобных обстоятельств. Агент, чья гражданская деятельность это спорт, отлично впишется и не будет вызывать лишних подозрений. Нужно было всего-то присудить ему победу на всесоюзном турнире и отправить представлять страну на Олимпийские игры. А ещё Рома был её братом, лично вызвавшимся на дело. Пришлось пройти через долгий сложный разговор с отцом, но убедить его дать добро. Так Морозов оказался в Мюнхене на самом деле. Встречаться с нужным человеком пришлось на самой окраине города, в маленьком баре, куда обычно захаживают не самые благоприятные люди. Приятненькое место для такой важной беседы. — Привет, — на стул рядом с ним опустился светловолосый парень, одетый в бежевый деловой костюм, знакомые черные лакированные туфли и яркий красный галстук. Человек явно не собирался смешиваться с серой массой, становясь белой вороной в этом темном месте. Он носил солнцезащитные очки, что скрывали глаза, но совсем не мешали Роману заметить его дружелюбную улыбку. Волосы были уложены, и больше не торчали, как обычно. Откуда же Морозов знает, что мужчина предпочитает другую прическу? Всё просто, этим мужчиной был уже знакомый Оливер Петти-Браун. И как только его сюда занесло? — Петти-Браун? — Рома неуверенно принимает из рук тренера кружку со знаменитым немецким пивом, разглядывая его непривычный образ. — Что ты тут делаешь, разве не сейчас на стадионе почитают погибших? — Именно так, но, как и у тебя, мне нужно было решить мои «личные дела», — Оливер касается своем пивом стакана Ромы и оба отпаивают часть напитка. — Про меня у Миши спрашивал? — выбор слов с потрохами выдал американца. — Заметил, что тебя нигде не было, в это время у тебя тренировки, вот и расспросил, — Оливер покачивает ногой, наконец снимая очки и складывая их на стол рядом. — Хм, решил свои «личные дела»? — Морозов отпивает ещё часть, заражаясь этой лёгкой аурой Петти-Брауна. — Почти, — Оливер пристально смотрит прямо, как стакан собеседника полностью опустошается, теряя беззаботную улыбку. Роме хочется спросить что же это за «почти», когда осознание стреляет в его мозг, посылая бедственные сигналы. Петти-Браун оказался здесь в это время совершенно не случайно, он был тем самым человеком, с которым Морозов должен был вести переговоры. Голова начинает крутиться от всех мыслительных процессов, принятие ситуации и нахождения нового алгоритма действий. Он был готов разговаривать с незнакомцем, но совсем не был готов противостоять мужчине, что симпатизировал ему. Мужчине, с которым он переспал три дня назад. — Понятно, — лёгкость в воздухе испарилась, оставляя тяжёлый туман их холодных расчётливых лиц, готовых приступить к работе. — Я начну, где, черт возьми, моя сестра? — Ну вот опять, ты сразу переходишь к делу, это мне в тебе и нравится, — американец хихикает, возвращая свою игривую манеру речи, словно Морозов и не был противником вовсе, словно он уже победил. — Не переживай, вы скоро увидитесь, сможешь убедиться в её целостности и сохранности, а потом доложить это Савелию или Марии, уж не знаю с кем из этих двоих ты обычно созваниваешься, — Петти-Браун допивает пиво, дарит русскому улыбку и поднимается из-за стола. — Извини, но мы настроены договариваться только с твоим отцом, жаль, что он не осознал этого, — Оливер уходил, призывая Рому к попытке его задержки, вот только ноги не хотели слушаться, рот не двигался, а глаза постепенно закрывались.