Подсов Лодыжек

— И че, и че? — Арсений выгибает свой бок еще круче, и не может быть, чтобы ему так было и в самом деле удобно. Никому не будет удобно, никакому мужику точно — возможно, какой-нибудь хрупкой девочке-гимнасточке — да, но вот Антон так даже в детстве не сидел. А у него тогда жировой ткани на теле не было в принципе, и ничто не мешало его суставам стукаться друг об друга с любой стороны. Но нет, для того, чтобы выгибаться на этом злосчастном диване, как Арсений, нужна не только стройность, но и растяжка, и подкачанные мышцы, и жировая ткань, кстати, тоже нужна. На жопе, как минимум. А еще что нужно, так это здоровая доза ебанутости. Антон понимает вдруг, что рот у него открыт слишком давно, и поспешно его захлопывает. — Теперь перейдем к вашим планам на будущее. На телеканале уже появились… Интервью продолжается, Арсений продолжает ерзать. Антон старательно на него не смотрит, потому что смотреть там, разумеется, не на что, но выпитые два бокала вина горячат щеки и шею и заставляют нет-нет да и поворачивать голову направо. Арсений кидает на него ответные острые взгляды из-под пушка ресниц. Казалось бы, ничего нового, но сегодня как-то совсем перебор. Антон снова с усилием закрывает рот. — Поклонниц у вас очень много, но не смущает ли вас… К счастью, львиную долю осмысленных ответов берут на себя Поз с Сережей. Арсений периодически перебивает их негромко, придумывая какие-то глупости в своем стиле — обычно Антон ими упивается, но в последние минуты совершенно ничего не слушает, потому что под его бедро параллельно глупостям пробрались чужие пальцы ног. Арсений босой. Антон не знает, что ему делать. По ноге бегут сладкие мурашки. Яйца тяжелеют. У Антона вроде не так давно было, но организму начхать. Виноват здесь, конечно, исключительно адреналин, подкачиваемый в кровь абсурдностью ситуации. С Арсением, правда, абсурдность давно превратилась в рутину и, наверное, не имеет права даже и называться так. Антон вспоминает, как длинно лизнул его Арсений в щеку неделю назад, и честное слово, тогда этому тоже не было никакого объяснения, но почему-то никто в комнате не отреагировал. Все просто продолжили играть в пьяные шарады. Провокатор. Дурной, сумасшедший. Арсению нравится вызывать у людей яркую реакцию на свое поведение — что угодно, даже резкость, даже злость, только б не равнодушие. Антон не глупый, Антон это все прекрасно понимает… мозгом. Наощупь протягивая руку, он мягко отодвигает от себя горячую лодыжку, стараясь действовать незаметно. Самым уголком глаза смотрит на Арсения — и тот опять глядит в ответ. Тоже искоса, жгуче и хитро. Чужая ступня ползет ему под бедро обратно, неотвратимо, точно песок, уходящий в воронку у нагретого солнцем бархана. Интервьюер неожиданно прощается — Антон не успевает проморгаться, кивнуть и, вообще, не знает, сказал ли за последние пять минут хоть слово. Кажется, нет. Арсений уходит в туалет — почти демонстративно. Он не покачивает бедрами, ему и не надо, но задирает подбородок и поднимает локоть как-то особенно эффектно, а жест — всего-то дверь распахнуть. Распахивает. Исчезает в дверном проеме. Не оглядывается. Сглотнув, Антон делает над собой усилие и остается на месте. Он не уверен, что было бы, если бы Арсений оглянулся. ** Он старается не быть с Арсением наедине. Когда все выходят из очередной какой-нибудь комнаты, и их остается в ней двое, он сразу спешит уткнуться в телефон или тоже выйти — благо, предлог про покурить всегда с ним. И дело не в том, что он боится, что Арсений перейдет грань. Скорее, наоборот — оставшись наедине с Антоном, Арсений мигом бросает свои провокации и холодеет. Конечно, думает Антон, ему ведь интересно играть только на публику. Вдвоем — какое веселье, перед кем Шастуна смущать? Антон не любит такого похолодевшего Арсения, до стиснутых зубов не любит. Уж лучше трогай меня, говори ерунду, хлопай глазами, лезь на колени, чтобы спустя секунду проклинать сумасшедших фанаток с их домыслами — только не становись отстраненным, только не убирай свой взгляд в экономный футляр, до лучших, типа, времен. Может быть, не у одного Арсения проблемы с равнодушием в свою сторону. Поэтому лучше выйти, курить в холодный ветер, мерзнуть пальцами или, наоборот, обгорать комнатной кожей под нещадным солнцем мегаполиса. Только не смотреть, как скучнеет синий взгляд. Кошки, говорила Антону одна его бывшая, сходят с ума, если их то ласкать, то ни за что наказывать, были такие даже исследования, мол, представляешь. Антон не кот, но когда Арсений на очередной вечеринке вдруг падает рядом с ним и берет его за коленку, жарко притираясь потным боком, одуряя ароматом своего дезодоранта — Антону вдруг кажется, что он этого всего не заслужил. Ему нет и двадцати шести, Арсений существенно старше, Арсений должен понимать, что делает. Что ему надо? — Арс, — говорит он жалобно, — че тебе надо? Арсений хмыкает что-то неопределенное, лезет в карман узких штанов — на ком угодно другом смотрелись бы смешно — достает телефон и принимается листать инстаграм. Руку с Антонова колена убрал, и на том спасибо. Проходит целая вечность, прежде чем он вдруг говорит: — Тебя что-то напрягает? В каком месте? И Антон складывает два и два, понимает неприличную шутку, и думает, да пошел ты к дьяволу. «Не трогай меня больше», хочет ответить он, но его рот не умеет говорить такое, особенно Арсению. Язык тела все скажет за него. Он двигается влево, отсаживаясь. Может быть, сантиметров на пять, но по ощущению — на пару километров. Арсений вскидывает взгляд, удивленно сжимает губы — и впервые Антон видит в его глазах не шутку и не холод, а боль. Всего секунду, а может быть, и меньше. Но Антону хватает, чтобы вскочить на некую внутреннюю чашу весов и навалиться на нее, перевешивая. Потому что он, наконец, понимает: не Арсений тут решает. Решение всегда было не за Арсением. Почему сегодня? Наконец, доросли нейронные связи, или просто сдались под натиском чужого запаха, взглядов, ресниц этих ужасных? — Пойдем, — говорит Антон еле слышно. Руки мгновенно покрываются потом, рубашка прилипает к телу. Сердце колотится в груди, и все-таки он не отрывает от арсовского носа взгляда и упрямо хмурится: я имею в виду то, что говорю. Арсений ничего не спрашивает. Он поднимается и ждет, пока встанет Антон — тому с его ногами и руками требуется больше усилий, чтобы выкарабкаться с дивана. Так же молча следует за ним к выходу, так же молча забирается в его коцаную тачку. — Ты пил? — спрашивает только, уже пристегнувшись. Конечно, первым делом пристегнулся. У Антона щемит в груди от нежности, и он понимает, что все — все. Приехали. Ждать больше нельзя, и Антон перегибается через подлокотник, и целует его, пристегнутого и вполоборота. Он думал… ничего он не думал, кроме разве что, что щетина будет колоться, а она и вправду колется, но это не имеет никакого значения, потому что Арсений чуть дрожит под его руками и губами, а от движений горячего скользкого языка сразу сильно дергается член — как будто ему не двадцать шесть, а шестнадцать. Он не хочет с Арсением дружить, это определенно, но он не хочет и неловких свиданий, романтичных реверансов и постепенного сближения. Они не в той точке. Арсения нужно выебать. Очень нежно и очень скоро. ** Позже Антон будет удивляться простым вещам: например, что Арсений больше ничего другого и не искал и не будет искать. Ну и собственно — что Арсений его любит. Арсений, который при всей выучке воспитания и старательном глянце этикета искреннюю радость получает, в основном, от животных и маленьких детей — взрослые слишком легко его раздражают и тревожат. Дружить он умеет, но в друзья пускает только очень близких, элитарный круг из крысок, любителей поплясать и Сережи Матвиенко, а в самое сердце — никого. За одним исключением. И будет он расцветать, когда исключение входит в комнату, ждать звонков исключения, тормошить его, жамкать и няшкать. «А что у нас под рубашечкой». «А кто такой бука красивый сидит тут». И бесценное, «приезжай быстро, я скучаю». Нуждаясь в Антоновых одобрении и поддержке, будет уверен, что найдет их, и оттого станет спокойнее, мягче и проще. Первым будет лезть целоваться. Будет мять усталые плечи, подбирать футболки к цацкам, скидывать статьи про витамины и циклы сна. Прям любить будет, без дураков. Но это позже, а пока — нервной пташкой ждет, что сделает Антон, потому что все еще не уверен, что все правильно понял, и Антон кивает всем мыслимым и немыслимым богам благодарно, потому что он-то точно — да. Вжимая Арсения, гибкого и теплого, слишком одетого, в стену своей квартиры, он чувствует, как становится все правильно внутри: ведь он хочет Арсения и целовать, и обнимать, и трахать, и смотреть на него хочет, и слышать. Не что-то одно взамен другого, не компромисс, не сиюминутное — ол инклюзив, от которого ширится что-то в сердце и твердеет в штанах. — Как ты кончаешь? — спрашивает в краснеющее ухо. Арсений мычит что-то, а Антону ведь правда нужно знать. Лезет для начала рукой, мнет через узкие те самые пидорские джинсы, задыхается от того, как Арсений в ответ дергает бедрами и запрокидывает голову, подставляя шею — подставляя вполне осознанно. Антон целует, водит полными губами по бьющимся жилкам, перехватывает другой рукой Арсения сзади за талию. Пахнет тот горько и сладко одновременно. Сильнее Антона, а такой податливый в руках. — Расстегни, — просит, и тон у него ломающийся, в нем и неуверенность, и каприз. В ответ на такой тон только и заверять исступленно, что «я люблю тебя», но Антон лишь опускается на колени, ведет язычок молнии вниз и осторожно достает изнемогающий уже розовый член. Арсений кладет ему руку на плечо, вторую — неуверенно сует в шевелюру, не нажимая, но Антон открывает рот и сам подается вперед, пробует, как это — давать бархатно-твердому проскользнуть глубже. Хочется Арсения сожрать, вылизать до беспомощных стонов — и с каждым ответным движением и звуком понимает, что кажется — да — кажется — именно так и нужно. Он ничего не умеет, действует интуитивно, вспоминая и порно, и мечты свои, и собственные ощущения. Пальцами левой руки поспешно сдергивает кольца с правой, бросает их со звоном прямо на пол. Вымыть, надо вымыть руки, но вместо этого отрывается от чужого члена так, что тот шлепается об оголенное бедро, и поспешно сует средний и указательный себе в рот. Облизывает их там мокро и щедро — Арсений от таких гигиенических выкрутасов стонет мученически — Антон вскидывает взгляд и встречается с чужим бешеным. Действуя чисто на инстинктах, другой рукой задирает арсеньевскую футболку, чтобы посмотреть еще и на плоский живот, и на трогательный пупок. Все сейчас его, все можно. Притирает тогда уж и облизанные пальцы сзади. — Подожди ты, — волнуется Арсений, но Антон вновь пропускает его член в свой большой рот и горстью сжимает объемную ягодицу, как хотел уже черт знает сколько времени, кончиком среднего пальца трогая, как даже и хотеть еще толком не смел. — Так нравится тебе? — член ведь, чтобы спросить, нужно снова выпустить, и поцеловать сразу после вопроса в головку, и лизнуть, и неумело пощекотать языком. — Я, блять, не хочу кончать в твоей прихожей, — Арсений не злится — он ржет. Лучший звук на свете. — А надо, — отвечает Антон. Позже, позже, он научится брать в рот лучше и насаживать Арсения на свои пальцы увереннее. Научится брать его в разных позах и давать ему самому выбирать, когда ему хочется повыбирать. Научится распознавать повышенную дерзость как возбуждение, а острые укусы — как желание быть придержанным за запястья. Но сейчас есть только это первое неловкое горячее копошение, и скользкое во рту, и слезы в уголках глаз, и ноющие колени, и чужие поджимающиеся ягодицы, и собственный пульсирующий жадно член. И подушечки пальцев, проникающие внутрь лишь на чуть-чуть. Арсений вот как кончает — немножко выгибаясь, тихо мыча и зажмурившись. Надевшись на пальцы поглубже в последний самый момент. — И как мы будем, — подтягивая джинсы, спрашивает он, не глядя Антону в глаза. Антон, поднявшись с колен, ловит его за подбородок и заставляет, конечно же, на себя посмотреть. Арсений мельтешит ресницами, точно колибри крылышками — переживает. — Да вот не меньше чем вот так, — и, хотя в углу его рта точно что-то осталось, подается вперед. Fin