Эльвира- повелительница тьмы- 2

Почти каждый день я проходила мимо того места, где застряла зимой Эльвирина машина, внимательно оглядывая оттащенный в сторону булыжник с царапиной на округлом боку, оставленной днищем ее "девятки". Я четко помнила то зимнее утро: ее пробуждение было нелегким; я отпаивала ее горячим чаем, принесла таблетку аспирина. От аспирина она отказалась, невесело взглянула на меня — серые глаза в частоколе темных прямых ресниц — и закурила. Я, встав на носочки, открыла форточку и вдруг почувствовала ее горячую руку на своей талии. Я развернулась к ней, и мы сладко поцеловались — от сладости поцелуя у меня выступили слезы на глазах. Она отстранилась и затянулась опять, без улыбки глядя на меня. Потом, встав с табуретки, произнесла лишь одно слово – пора. Эльвира в своей шикарной шубе, Эльвирин брат и два соседа, которых брат попросил помочь – вчетвером они приподняли машину, а я с трудом выволокла тот булыжник, взмокнув как мышь. Когда соседи ушли, брат прошипел в ее сторону: — Опять за свое? Да? — Жалостливый взгляд на меня, гневный взгляд на нее — и опять: — Дура, когда ты с этим покончишь? Эльвира напряженно молчала. Я было сунулась к ней, попыталась что-то сказать, но она безмолвно остановила меня взглядом. Будто растратив весь свой гонор и стервозность прошедшей ночью, она пожала плечами и, растерянно кивнув мне, села за руль. Брат ее еще раз сочувственно посмотрел на меня, открыл дверцу со стороны пассажира и, хмурясь, сел рядом с ней. Эльвира, не поднимая взгляда, выжала сцепление и была такова.

****

Жизнь моя проходила бесцельно. С трудом закончив химфак, я осталась без средств к существованию. Полупустая квартира, постоянный голод, поиски работы. Некоторые остались в аспирантуре, но после того, как я с большим трудом дописала курсовую, у меня не было желания иметь с химией больше ничего общего. Родители тщетно пытались меня наставить на путь истинный, но я все не наставлялась. Кое-кто зудел над ухом: «Замуж, замуж, замуж». Передо мной был пример моих подруг, у которых уже было по ребенку, нелюбимой работе, мужу и какие-то сады с огородами и свекровью, так что замуж я вовсе не торопилась. Единственное, что я могла сказать точно — это то, какую работу мне не хотелось. Бывший одноклассник убедил купить с ним на паях два ящика зажигалок, чтобы продать их в розницу по спекулятивной цене. Но продавать у меня не получалась, так что торговал только он – зажигалки улетали у него, как горячие пирожки. А я все тупо стояла на морозе, держа в зеленой варежке блестящую зажигалку, не имея смелости предложить прохожим. Одноклассник сначала смотрел на мои безуспешные потуги, а потом сказал: — Дай мне, Белоногова. Продал он и мой ящик зажигалок, вернул мне потраченные деньги, справедливо забрав себе навар. Я и не сопротивлялась: он правда бойко зазывал прохожих и зевак. После того случая продавать я зареклась. Мне повезло только в одном: у меня была своя квартира. После приватизации, когда все вдруг стали собственниками своих квартир, мама с папой переехали к бабушке, а я… Я осталась в знакомой с детства квартирке. Мама все надеялась, что ее непутевая дочь найдет мужа или хотя бы работу, но я не могла идти торговать на рынок шмотьем или чем-то другим. Вечером заскочила Митрофанова. Та, которая нашла свою любовь на той вечеринке. — Белоногова, — сказала она мне. — Че делаешь? Опять читы-почиты? — Да, — ответила я. Делать мне было решительно нечего. — А работу нашла? — Почти. — И где же? — осведомилась ехидная Митрофанова. — Не твое дело. — С работой дело обстояло хуже некуда. — У меня кузен есть… — начала Митрофанова издалека. — Даже и не начинай. Это тот, с рынка? Который плюется? Идиот? — Тиха! — рявкнула Митрофанова на меня. И добавила негромко: — Пусть плюется. Тебе не замуж за него. — А что? — Он шиномонтажку открыл. — Ну и я тут при чем? — При том, дура… Он приемщицу ищет. — Стеклотары? — Чего вдруг стеклотары? — обалдело сказала Митрофанова. — Шин, конечно же, колес там разных… — А я тут причем, я к шинам-колесам никакого отношения не имею. Не понимаю. — Не надо понимать. Просто приди на рынок. Я пришла на рынок. Мы с Митрофановой встретились у главного входа. Она, прихватив меня за локоть, тащила куда-то влево, тараторя: — Увидишь ты Миху, ты его видела, поплюется немного, подучишься и будешь работать, он тебе хорошую зарплату начислит, вот увидишь. Он не обидит. И приставать не будет, вот увидишь, все будет нормально. ИП Центральный встретил меня шумом, гамом, невыносимым запахом резины и еще чего-то, а, и матом, конечно же. Миха с сомнением посмотрел на меня и спросил у Митрофановой: — Эта? Я, оскорбленная таким хамством, прежде, чем Митрофанова успела что-либо сказать, ответила: — Я не эта. Я Мария Александровна. Миха поглядел на меня сквозь толстенные линзы очков и сказал: — Ну, Мария Александровна. Заходи — гостем будешь, — он глупо хихикнул, — …первые десять минут, а назавтра выйдешь уже на полные двенадцать часов. Поняла? Шапочка тебе все объяснит. — Шапочка! — рявкнул он в глубь помещения, откуда доносились мат, стук железяк и гудение. — Иди ,…, новая вот ,…, приемщица, — старательно делая паузы, пояснил он. Шапочка, то есть сморщенный мужик лет сорока, приблизился к нам. — Принимай, учи. — Янычар, ты опять дуру… Миха строго посмотрел на него и сказал, плюясь: — Покажешь Марии Александровне што к чему! Шапочка показал мне что к чему.