Перемены ведут к лучшему

      Серёжа лежит на нем пластом, лицом утыкается в шею, а руками за плечи хватается. Держит крепко, не отпускает. Знает же, что Олег никуда не уйдет, но ладони все равно разжать не может.       А Олег прижимает его к себе ближе, положив руку на голову, с легкой лаской зарывается в волосы. Видит, как Серёжа подставляется: ловит ладонь щекой и потирается о нее нежно.       С Серёжей они ссорятся: столько лет вместе живут, что иногда совсем разругаются. Бывает, и с обидой встретятся, но не понять друг друга не смогут. Олег ведь его лучше, чем себя, знает. Себя разгадать не всегда может, но Серёжу все равно чувствует.       Олегу иногда вспоминается, как раньше с ним просто было — подумать не успеешь, а ответ уже слышишь. Как в юности вместе всегда были, могли порознь сидеть, но мыслями вдвоем. С Серёжей тогда легче было, сейчас-то друг к другу путь они с трудом находят, а раньше одним доверием и жили.       Серёжу он приобнимает, кончиками пальцев спину гладит, а сам о прошлом думает. О том, что раньше Венеции и Сирии было — настолько давно, от чего и не верится, что в этой жизни. Вспоминает Питер, обшарпанную на стенах штукатурку и первые выкуренные сигареты, а потом их с Серёжей, только-только на второй курс поступивших.       Как за окном дождь бежит, осенний, крупными каплями течет по окну и бьется к ним, внутрь. А у Серёжи волосы мокрые, только из душа вышел ведь, но уже в делах весь. Он для универа вечно что-то делает, в проектах подрабатывать успевает, пока Олег в общаге торчит.       Вот и сейчас он журнал читает, а украдкой все равно на Серёжу поглядывает. Следит за движениями тощих, с засученной по локоть кофтой, рук — они в легкой дрожи трясутся, но не от холода. Батареи уже во всю шпарят, отопление раньше обычного включили.       В комнате они вдвоем: он на кровати, старой, общажной, со скрипучими пружинами и проржавевшей спинкой, а Серёжа за своим столом, сгорбился весь и вырисовывает что-то. Давно так сидит: с самого утра занят, и на Олега совсем не смотрит.       Слышится стук по клавишам ноутбука, шорох грифеля карандаша. Серёжа работает тихо, так, что частоту дыхания отслеживать можно — а когда из-за стола поднимается, и резко скрипит ножка стула, Олег вздрагивает — слишком по ушам бьет звук.       Серёжа в сторону кровати идет, по глазам видно — сосредоточен. Тянется к прикроватной тумбочке прямо через него, на миг над грудью нависает. А Олег сглатывает. Взглядом проходится по Серёже, движения испачканных грифелем карандаша рук отслеживает. Опершееся на кровать колено почти в бок ему упирается — так и хочется ладонь на него положить.       Серёжа это замечает, улыбается.       У Олега от него уже мурашки по коже, но виду не подает. С ним всегда так — что не взгляд, а по телу током бьет одинаково. Когда злится на шумную музыку в его плеере, бесится на новостные каналы телевизора. Когда дожидается, как в редкие дни их с Олегом оставят наедине, и, стоит этому случиться, спешит накинуться пылкими объятиями.       У них всю жизнь так: что в приюте, что в вузовской общаге, все прятаться, да скрываться. Они ведь и держатся друг за друга так долго, что Олег уже и не помнит сколько. Всегда за руки берутся и ни о ком не думают. Если надо против всех стоят, но только если вдвоем.       Вновь уткнувшись в журнал, Олег щурится. Лампочка у них только одна горит, и слова на бумаге уже совсем не разобрать.       Вглядывается, а между тем думает: разве может быть неправильным то, что для них с Серёжей целая жизнь. Нерушимый режим, образец, которым для себя они стали сами. До того правильный, что Олег сам не заметил, как в средней школе первым поцеловал. Не боялся и в глазах Серёжи страха не видел — будто всегда знал, что так и должно быть. Что для них это не дружба и не влюбленность, а само собой разумеющееся. По-другому не может быть, когда всегда только вместе.       И вот Серёжа снова у стола. Исправляет что-то стёркой и небрежно откладывает бумагу в сторону. У Серёжи все рисунки красивые, а он с ними так, по-зверски.       Смотреть на это не получается, но и отвлечься тоже. Краем глаза видит суетливые движения и чувствует, что больше так не может.       — Серый, сходим куда-нибудь? — вдруг предлагает Олег. Отложив журнал, оборачивается к нему.       Серёжа лишь едва слышно усмехается. Показательно переводит взгляд к окну, мол, дождь то все еще хлещет.       А Олегу дела нет. Хочется с Серёжей поговорить, взять за руку и крепко, стиснув пальцами чужую ладонь, пересчитать костяшки — вот только дома он всегда в делах.       — курсач за меня потом сам допишешь? — вторит его мыслям Сережа. Знает же, Олег за два года едва ли несколько конспектов написал, не то что курсовую. Сам же его по оценкам подтягивал.       — сходим ненадолго, от тебя не убудет.       — и мокнуть в парке будем.       Серёжа отвлекся. Бросил на столе листы, а сам ближе подошел.       — да хоть в театр твой, драматический. Ты о нем мне рассказывал? — предлагает Олег и слышит легкий смех.       — драматический, Олеж, драматический, — наклоняется к нему Серёжа. — Билеты взять с моей стипендии хочешь?       А ливень стучит по окнам. Не оставляя его идее ни единого шанса, тучи затягивают последние просветы. Но Олегу уже и дела нет — перед ним Серёжа, все еще с мокрыми волосами так, что шея и плечи слегка поблескивают. А руками Серёжа совсем близко к его лицу, на спинку кровати опирается, того гляди дотронется.       — довести тебя до участка, может? — шутит он, а у Олега уже мысли путаются.       — в военкомат сдать.       Серёжа улыбается, за запястья его руки перехватывает и перекидывает через тело ногу. Нависает так близко, что у Олега дыхание замирает. Глаза разбегаются, взглядом скользят вверх и вниз, пока не цепляются за приоткрытые в тонкой дуге губы.       Его поймали и теперь пусть ведут куда хотят — он сдастся сам. Но лучше, конечно, если оставят так и никогда не отпустят. Олегу хочется на Серёжу смотреть, а не на обшарпанные потолки казармы.       — может, сам меня возьмешь? Без всяких участков, — договаривает он, и его целуют. В губы, спешно и резко, прижимаясь всем телом, пока кончики волос щекочут щеки.       Серёжа — тепло, греет не хуже чугунных батарей, а касания его рук — вспыхивающие на угольках огоньки. С ним Олегу жарко всегда: постоянно пить хочется, потому что в горле от учащенного дыхания першит.       Он приподнимается, высвобождает ладонь и кладет ее на чужую спину, легонько кофту поддевает и кончиками пальцев касается горячей кожи. Сережа от этого вздрагивает, но прижимается ближе. Мгновением целует в губы и в глаза снова смотрит.       — только не затягивай, — снова целует и расторопно говорит, — дел правда много, знаешь же.       У них всегда так — надо быстрее, надо успеть. Пока есть время, но только до прихода соседей, когда сойдутся звезды, но не успеют взять вверх дедлайны сережиных работ. И места им здесь всегда мало, не хватало только по коридорам начать зажиматься.       Олег слушается, спешно стягивает с него кофту и кидается к шее. Рукой водит по позвоночнику, а сам от плеч не отрывается: целует выпирающие кости и носом щекочет там, где соцветиями рассыпались маленькие веснушки. От того, как Серёжа под его касаниями выгибается, хочется ближе прижать, но уже некуда: бедрами Олег его чувствует, а тело вжато в матрац под чужим весом.       Снова видит серёжину улыбку, и от нее все лицо пылает. Настрой сразу понятен становится, когда одной рукой Серёжа к его груди тянется, тоже под футболку залезть хочет, а второй заправляет за ухо выбившиеся на лицо пряди.       — да подожди ты, Серый, — едва слышно говорит Олег, пока выбирается из-под его суетливых движений. Останавливать не хочется, но и продолжать так будет совсем неудобно.       Серёжа не прерывается, но напор сбавляет. Все также пытается оставить его без одежды, а футболка лишь неприятно задирается.       Олег его с себя сталкивает, придерживает, пока под себя не подминает. Сверху лучше видно цвет его глаз, легкий, выбивающийся из-под веснушек, румянец на щеках и трепетно подрагивающие рыжие ресницы. Сверху удобнее его целовать: губами водить по горячей коже на груди и слышать шумное дыхание над ухом.       Серёжа смене позиций не удивляется, хватается за его плечи и наконец разбирается с футболкой. Он очень торопится, трогает спину и ребра в беспорядочных движениях, и у Олега от этого мурашки по коже. Хочется больше касаний, рук Серёжи на своем теле, чтобы обжигали, как раскаленный металл, и сами из-за этого плавились.       Олег за ним не поспевает: замечает, как он одновременно к лицу тянется, и бедрами ближе прижимается — понять, что дальше делать будет, не получается.       Сережа не загадка, он — головоломка. Тоже сделан из четко вымеренных, но передвинутых и расставленных не по своим местам частей. Серёжу разгадать никакие подсказки не помогут, Серёжу нужно просто знать. Принимать таким и любить каждую, даже самую странную и несуразную его часть, с чем Олег довольно неплохо справляется.       Серёжа приподнимается, пытается закинуть ноги на его бедра, но в суетливых движениях получается у него не сразу. Колено упирается куда-то под ребра, и Олег перехватывает его. Ладонью спускается по бедру и трепетно оглаживает. Забираясь под резинку штанов, он тянет ткань вниз, приспускает до выпирающей тазобедренной косточки, которую тут же хочет поцеловать.       Олег смотрит, но насмотреться никак не может. Под ним Серёжа, лежит на кровати и сам касаний просит. Ждет, когда Олег наконец перейдет к делу, хоть и знает — он его так просто не отпустит. Будет любить губами и кончиками пальцев, тянуть время, пока не услышит упрекающих его в этом слов. Дразниться лучше у Серёжи получается, но он тоже попробует.       Стягивая с него одежду, Олег целует шею. Задерживается на каждом участке и легонько ставит отметины такими, чтобы они успели сойти в считанные часы. Олегу нужна не простая телесная близость, ему сам Сережа важен. Со всеми его беспорядочными движениями и вечно спутанными мыслями, о которых он почти никогда не говорит. Молчит, а Олег о его желаниях все равно догадывается: рукой проводит по груди, бедрами вжимает в постель и медленно двигается.       У Серёжи в глазах полыхает, светится пламенной нежностью, на какую никто кроме него не способен. При виде его распаленного лица, Олег шумно выдыхает и на мгновение теряется. Ослабляет хватку, и в темп его возвращает только короткий поцелуй возле губ.       — почему остановился? — говорит Серёжа, пока смотрит пристально, прямо в глаза.       После его слов тишина слышится, а сам он никак отдышаться не может.       — красивый ты, вот и засмотрелся, — отвечает Олег и снова хватает под бедра.       Серёжа теснее к нему прижимается, трется, а губами его вздохи ловит. Раскаляется до горячих искр воздух, вместе с дыханием щеки опаляет не хуже шпарящей за спинкой кровати батареи. Серёжа ему что-то шепчет, а разобрать все никак не получается. Чувствуется только, как тянется к его штанам и одной рукой снять пытается так, что они остаются до середины бедер приспущенными. У Олега у самого стоит, и к нему прикоснуться хочется.       Пальцы перемещаются к серёжиному низу живота, оглаживают и дальше спускаются. Олег кладет ладонь ему на член и, размазывая смазку, медленно рукой проводит. Серёжа на это вздыхает громче обычного: его за плечо легонько кусает и протяжным звуком отзывается. Спиной чувствуется, как ногти с силой в кожу впиваются, наверное, полукруги царапин снова останутся.       Олег по члену несколько раз проводит, на головке медленными движениями большого пальца задерживается. Смотрит, как глаза у Серёжи жмурятся, а брови к переносице сводятся. Губы от жаркого дыхания разомкнуты и, пока он сильнее хватается за плечи Олега, кажется, прошептать что-то хочет.       А на подушке — пожар. Мечутся и путаются вслед движениям Серёжи его волосы, пламенными прядями бегут по лицу и шее. Полыхают они, а горит почему-то от них только Олег.       Скрипит кровать от непрекращающихся движений: Олегу всегда думалось, что так она и сломаться может, местами прутьями совсем проржавела ведь. Пока он Серёжу под бедра подхватывает, слышит ее звуки и думает, как поудобнее переместиться.       Серёжа подается, сам в руку Олега толкается. Его темп быстрее, и за ним поспеть едва получается, но движения грубее не становятся.       Олег на него сверху сильнее давит, и заметно, как Серёже с ним жарче становится. Как горячится дыхание и вздымается быстро грудь, краснеет кожа на плечах и у шеи. Вспоминается лето, когда в переполненном вагоне метро Серёжа прижимался к нему теснее нужного, держался за его руки, как за поручни, а голову устало на плечо клал. У Олега тогда, как сейчас, на сердце болезненно спокойно. До кончиков пальцев покалывает от запаха его тела и от того, как близко слышится дыхание.       У Серёжи на ногах всегда синяки есть: сам не замечает, как ударяется об углы столов и тумбочек, а потом жалуется. Под его бледной кожей вены видны, на руках и груди ветвятся голубыми дорожками. Олегу хочется их пальцами обводить, но получается только спешно и губами. Руки у него заняты: одна на матрац опирается, вторая на серёжином теле, влажной кожи касается.       Слышится, как, срываясь на крик, дрожит голос Серёжи. Дыхание сбито и раздается беспорядочными стонами. У Олега сердце колотится так, что в ушах до одури стучит, когда сам Серёжу до этих звуков доводит.       Когда видит его лицо и зажмурившиеся глаза, от которых веснушки кажутся ярче, а веки с ресницами подрагивают. У Серёжи щеки от румянца красные, у него пряди волос на лицо постоянно лезут. Пока руки заняты, Олег их своим носом в сторону смахивает и невесомо целует.       Он Серёжу очень сильно любит и сказать об этом, когда ноги за его спиной скрещиваются, не забывает. Сам не понимает, что ему беспорядочно на ухо шепчет, потому что совсем из-за него с ума сошел.       Серёжа пылкий. Как тогда, зимой, едва перешагнув порог, накинулся на него прямо в шапке и куртке, так и сейчас всем телом разом к Олегу прижимается, обжигает. Стучит в бешенном темпе сердце, зубы снова олегову шею покусывают, пока, от накативших чувств подрагивающий и уставший, он на подушку не падает.       Становится тише, Серёжа потихоньку в себя приходит.       — люблю тебя, Серый, таким. Без тебя бы совсем пропал, — вырывается у Олега, пока они оба всё отдышаться пытаются.       Серёжа на локти приподнимается, вплотную к его лицу, и коротко в губы целует. Голубые глаза слишком близко к нему, кроме них Олег совсем не видит ничего.       — ты чего это? — спрашивает Серёжа, а сам рукой по его телу водит.       Олег не теряется, хоть и замечает в своих словах откровение. Он ему за многое благодарен, но говорить об этом вслух совсем не получается. Хочется смелости наскрести на что-то, кроме скупого и пресного “спасибо”, но получается только короткое:       — хотел сказать, вот и все.       Серёжа с усмешкой улыбается, и от него теплом снова веет. Олега к себе рядом укладывает, а сам телом к нему на грудь опускается. От того, как целует его в мышцы шеи и как пальцами проходится по низу живота, у Олега на мгновение дыхание прерывается. Серёжина ладонь по члену проходится, медленными движениями темп задает. Сейчас уже сам Олег готов просить быстрее быть и обхватить сильнее, но Серёжа дразнится — специально нежничает.       У Олега от его касаний все мысли из головы вылетают: ни о чем, кроме них не думается. Когда Серёжа быстрее рукой двигает, когда он ладонью по всей длине проводит, в ногах легкой судорогой сводит, и тело потряхивает. Под кожей импульсами жар разливается от накатившей нежности. Олег громкий стон едва сдерживает и вместо него Серёжу в голову целует, к себе сильнее прижимает.       Хочется остаться с Серёжей на подольше, укрыть своим одеялом и не выпускать до самого утра. Плевать на соседей, на вот-вот вернувшихся сожителей, когда в его руках и в полумраке от питерских туч Серёжа лежит рядом, говорит едва слышные колкости и вот-вот уйти к своим делам хочет.       В Питере всегда так. Что не день — холод и тучи, сырость и новости, а Серёже потом об этом думать.       И вот Серёжа снова за своим столом, привел себя в порядок и за ноутбук садится. Олегу кажется, он во всю сосредоточен, совсем ни на что не отвлекается, но потом на себе взгляд замечает. Ловит, в глаза заглядывает и тут же улыбается.       Хочется любить Серёжу сейчас. Он и сам не понимает, к чему вся эта меланхолия. Не обычная, с примесью тоски и чего-то отчаянно тягучего, неприятно отзывающегося под ребрами. Погода так влияет, что ли, или осенняя хандра напала.       Вспоминается детский дом. Когда по ночам перебирался в серёжину кровать, чтобы уснуть в обнимку под одним одеялом. Как подрос, перестал так делать, и Серёжа этого долго не понимал. Как поступили в один вуз, и Олег перед Серёжей за это еще долго вину и слабость испытывал, что протащить его совместными усилиями пришлось.       А потом Олег в армию ушел, не доучился. Случилась Сирия, Венеция: он убивал, и сам неясным чудом жив оставался. Рядом с Серёжей пустым местом быть не хотелось, вот и бродил, как душа неприкаянная, пока не случились пять пуль — то, от чего до сих пор сердце в панике колотится, и дыхание, насколько может, учащается.       Он Серёжу, конечно, простил, — не мог не простить, потому что сам вину чувствовал — но легче от этого не стало. Это не пройдет: дыра в легких полностью не затянется, и не вернется то безоговорочное доверие, какое у них было тогда, в юности и студенчестве. Олег сам не знает, почему именно этот день ему вспомнился.       И вот уже Серёжа лежит на нем пластом, лицом утыкается в шею, а руками за плечи хватается. Держит крепко, не отпускает. Знает же, что Олег никуда не уйдет, но ладони не разжимает, лишь бросает короткий взгляд в сторону шрамов и глаза быстро отводит. Не хочет их видеть.       Олегу этого и не надо. Серёже не противно, он не боится отметин на его теле и о каждой с трепетом заботится. Целует перекрестный шрам на олеговой спине, мелкие рубцы на кистях рук и предплечьях, любит их и не забывает об этом говорить, но те, которые на груди — другое. За них Серёжа себя все никак не простит.       Футболку Олег решает сейчас не снимать, и теперь не знает, не обидел ли этим Серёжу снова. Не задел ли его хрупкое, вечно трепещущее в груди, но никогда не показываемое. То, из-за чего он язвит и оправдывается, скрывает и умалчивает, пусть и знает, что перед Олегом этого делать не нужно.       — может, сходим куда-нибудь? Давно не выбирались вместе, а я вижу, тебе нужно, — Олегу хочется сказать громче, но получается тихий шепот, о котором он тут же жалеет. Серёжа вздрагивает, слыша его, снова вспоминает о пяти пулях и кончиками пальцев сминает край футболки. Еще не привык, что напоминать о них теперь будет каждое олегово слово.       Серёжа молчит, и Олег его понимает. Кладет его руку к себе на грудь, нежно прижимает прямо к сердцу. «Ну же, Серёж, послушай. Оно только для тебя бьется. Только из-за твоего неумелого выстрела все еще колотится.»       Чтобы ценить Серёжу, ему повод не нужен.       У них на двоих одни мысли, одна душа. Олег не верит и никогда бы не поверил, что может быть иначе. Серёжа — его всё. Его бесконечно разрываемое на части сердце и его персональная беда. Серёжа — катастрофа. Как авария АЭС и крушение пассажирского самолета, как заложенная динамитом станция метро. И Олег без сомнений на ней останется. От Серёжи он никуда не денется, потому что катастрофы не избежать, а перед смертью не надышаться.       Он такого Серёжу бесконечно сильно любит.