Кофе со взбитыми сливками

Riptide — Vance Joy

Веснушки — pyrokinesis

Another world — plenka

***

Яркий солнечный свет бьет в глаза, на кончиках пальцев плескается тонкая линия. Небо идеально голубое, его ровный цвет успокаивает. От режущих лучей не скрывает даже навес над длинной качелью, которая раскачивается с характерным скрипом. Но Сатору не жалуется, прикрывая глаза и закидывая руки за голову, чуть хмурясь и спустя пару секунд все же подбирая с песка солнцезащитные очки, набрасывая сверху и чуть ли не мурча от удовлетворения, когда свет приглушается. В плеере играет какая-то ненавязчивая мелодия, которую Сугуру скачал ему на днях, когда Сатору чуть ли не выл от того, что плейлист стал ужасно скучным. Словно усмехнувшись этой ситуации вместе с ним, ветер резким порывом смахнул растрепанную челку на лоб, чуть пощекотав нос. Захотелось чихнуть, но, сдержав порыв, Сатору лишь сдувает ее, к сожалению, не с первой попытки. Лежать, конечно, удобно, но гравитация еще не перестала действовать, и волосы упали обратно. Попытавшись еще раз и поняв, что усилиями воздуха отодвинуть их не получится, наплевал на это дело и продолжил вдыхать чарующий аромат только пробуждающейся весны. Внезапно приятный приглушенный солнечный свет сменился не менее чарующей ночью, но смущало то, что он не засыпал, сейчас не было достаточно жарко, чтобы получить солнечный удар и потерять сознание, лучи все еще грели лицо и прошло не более получаса с того момента, как Сатору пришел на эту детскую площадку. Нахмурившись и ловким движением выключив музыку на плеере, он вслушался в окружающий мир. И, к своему не удивлению (это было ожидаемо, учитывая то, что он прогулял последнюю пару), услышал до боли в костяшках знакомый голос. — Шпалы свои двигай. Ярко улыбнувшись, Сатору не сдвинулся с места. Даже не шелохнулся. Он не видел лица Сугуру, но ясно ощущал его раздраженную ауру, от которой будто высыхали все растения в округе. Но только не Сатору. — Придурок. И резким движением скинул его с качели. К счастью Сатору и сожалению Сугуру, «придурок» успел выставить руки в защитном жесте и отделался легким испугом. А после рассмеялся, так громко, что от гогота птицы, мирно сидящие на проводах, вмиг разлетелись. Сугуру, похоже, закатил глаза, а после сел на качель, кинув рядом рюкзак. Сатору сел рядом на песок, хотя рядом с Сугуру все еще оставалось достаточно места. — Ты на пары ходить будешь? — черные волосы, выскочившие из короткого хвоста сзади, чуть качнулись, когда лоскут ветра их задел. Нарочито выгнутая бровь выдавала смесь привычного раздражения и неискреннего интереса, запрятанного где-то внутри темных бездонных глаз. — Только если буду сидеть у тебя на коленочках, — тихий смешок был поглощен широкой улыбкой и нарочно невинным взглядом. Хлопнув пару раз ресницами, он получил кинутой ручкой в лицо. — Эй! — Идиот. Мы на разных факультетах. — Но комната-то одна, — Сатору не оставлял попыток вызвать хоть каплю смущения на этом хмуром лице. Сугуру едва дрогнул, что, может, и не было заметно со стороны, но Сатору подобные вещи давно стал видеть. Попробуй поживи с этим пойми-меня-если-сможешь-человеком два года! За это звание, правда, с ним сейчас соревнуется Нанами… И Сугуру безутешно проигрывает. Жаль, конечно, что никто эту схватку, кроме Сатору, не признает, ну и черт с ним. — …Ты невыносим, — спустя пару секунд со вздохом выносит вердикт Сугуру, поворачивая голову влево. И Сатору с удовольствием запечатлевает картинку перед глазами. У него покраснели кончики ушей. Проходит около минуты, прежде чем Сугуру встает, накидывая лямку рюкзака на плечо, и нетвердым из-за песка шагом идет в сторону открытой калитки. Сатору резко поднимается за ним, о чем тут же жалеет — обзор застилают черные пятна, а вместе с темными очками это самоубийство идти вслед за Сугуру. Но он идет, и через считанные мгновения ясность взгляда вновь приходит. — И куда-а ты? Су-гу-ру! -он специально растягивает буквы, а имя друга смакует на губах, сильнее обычного вытягивая их при каждом слоге. Сугуру не оборачивается, но едва заметно замедляет шаг, так что Сатору очень быстро его догоняет. — В корпус. — Не-а, мы идем за моти, — он вновь улыбается, чуть приспуская очки и нагинаясь корпусом ниже, заключая руки за спиной и исподлобья заглядывая в глаза напротив. — Ты идешь за моти, — поправляет Сугуру. — А я иду в корпус. — Ты бука. — Кто бы говорил. Тем не менее, Сугуру не сворачивает в сторону общежития, а продолжает идти рядом. Сатору театрально оглядывается, подставляя ладонь ко лбу и с недоумением смотрит на свою маленькую компанию. — И где же общага? Что-то не вижу… Неужто прошли? Как же так, Сугуру? — неискренне удивляется, раскрыв свои глаза еще больше. Сугуру не отвечает. Сатору продолжает на него смотреть. Они останавливаются. — Какая жалость, может, нам стоит тогда развернуться и уйти подальше от твоих моти? — во взгляде Сугуру плещется ухмылка и отражается на его чуть приподнятых уголках губ. Сатору не может отвести взгляд. Это такое привычное действие, почти как дышать, но он просто не может. Не в силах. Не хочет. «Красивый», — тихим шепотом проносится в голове. Он не совсем понимает, что конкретно сейчас красивое — его волосы, затягивающие в свою мглу предзакатное солнце; легкая ухмылка в чуть обветренных губах, такая уверенная и хрупкая одновременно; глубокий черный его глаз, в которых отражается сам Сатору или же сам взгляд, которым он его одаривает: терпкий, как кофе, ясный, как солнце, теплый, как летний день… — Эй, все в порядке? — взгляд меняется, становится встревоженным и в нем звенит обеспокоенность. Сатору еще пару раз хлопает глазами, чувствуя, как с них сыпется песок. Неужели он не моргал все это время? — А… Эм… Да… Да, конечно… — он неловко отводит взгляд, сталкиваясь с неоновой вывеской супермаркета, и сильнее натягивает очки на переносицу, а в голове гулко кричит что-то, вспыхивая: «Я что, черт возьми, не моргая смотрел на него?!» Сугуру еще раз внимательно посмотрел на Сатору, словно пытался что-то прочесть во взгляде за линзами очков, а потом неопределенно махнул рукой, заходя внутрь. Сатору тихо облегченно выдохнул и отправился вслед за ним.

***

По итогу, поход за моти превратился в налет на магазин. Еще парочка разновидностей сладостей, по типу ёкан, мандзю и даже дайфуку таились в тележке и ждали своего часа, который, впрочем, наступит очень даже скоро. Конечно, помимо сладкого, там была и нормальная еда, как сказал бы Сугуру, что он, собственно, и сделал, но Сатору предпочел не обращать внимания на такие мелочи. Они молча шли мимо улиц вечернего Токио. Яркие фонари освещали дорогу, но их свет все равно был приглушен и больше напоминал не потолочное освещение, а ночник. «Возможно, это из-за очков», — подумал Сатору и, поддев их свободной рукой (в другой он нес пакет со сладостями), закрепил между двумя пальцами, снимая и тут же жмурясь от непривычной яркости освещения. Когда взгляд немного привык, стало легче, но чувствительные глаза, похоже, были в напряжении. Сатору упрямо шел вперед, чуть щурясь. Услышав рядом вздох, показавшийся ему слишком уж тяжелым, он чуть повернул голову на источник звука. — Одень обратно, если тяжело. И не мучайся, — Сугуру смотрел прямо на него, и непонятные Сатору чувства заструились по венам, разливаясь теплотой и почти обжигая сосуды. Хотелось подойти ближе, коснуться сотни раз изученного лица, почувствовать немного жестковатые волосы, ощутить тепло тела и просто видеть Сугуру каждую секунду, каждое мгновение, слышать каждое теплое слово, как горящую свечу в холодной комнате, раствориться в его низком голосе и смотреть, смотреть, смотреть… — Это что, забота? Так на тебя не похоже, хах, — ухмыляется, а внутри больно-больно, хочется просто вырвать себе язык и засунуть подальше в глотку, растерзать себе грудь, чтобы внутри не давило, и не видеть этот расстроенный («разочарованный?») взгляд напротив себя, но язык не слушается, в груди все еще давит, и тело словно становится предателем, вновь и вновь выдавая привычную реакцию, и приходится приложить усилия, чтобы унять дрожь в руках от дикого желания просто обнять Сугуру и сказать столько слов благодарности за то что рядом, за то что не ушел, за то что терпит его выходки, его навязчивость, его ребячество, его… Сугуру молчит, стоит, как вкопанный, как будто его забили в землю, как фонарный столб рядом, как будто думает, размышляет, решается. И идет к нему, и шаг за шагом в груди все сильнее сжимается, и пальцы начинают подрагивать, и он вот-вот забудет как дышать. А Сугуру идет, медленно, сомневается, но он идет и молча прижимает его к себе. — Сатору, — резко прерывается, задыхается в словах, руки дрожат, он чувствует вибрации на спине и внезапно понимает, что задержал дыхание. — Перестань. Правда, — и эти два слова бьют больнее всего, потому что приятно слышать не холод, не глухое безразличие, не ненависть, не разочарование, а только теплую нежную усталость и что-то еще, что он не может понять. А в груди мелкий-мелкий дождь после засухи, и песок в легких растворяется, когда он, едва-едва, прижимает Сугуру крепче. Какой же Сатору придурок, вот правда. И усмехается своим же мыслям, и на душе легче. И вечер становится теплее.