Кофе со взбитыми сливками

Глаза (прилипли) — Комсомольск

Сигаретка без кнопки - pyrokinesis

***

— Когда ты начал курить? — Чего? Легкий дождь, пробиваясь через крону деревьев, лениво падает на уже мокрый асфальт, растворяясь в образующихся лужах и расходясь кругами на их поверхности. Он тарабанит по крыше полупрозрачной «коробки» с небольшой лавочкой и дверью, в проходе которой стоит Сугуру. — Я не курю, ты же знаешь, — Сатору не улыбается, но доля какой-то смешинки селится в его взгляде из-под черных очков. Сугуру как-то подозрительно рассматривает его, внимательно оглядывая сначала белоснежные волосы, с которых медленно скатывались капли, а потом чуть слипшиеся ресницы и глаза, в которых, помимо светящегося голубого, угадывается смесь задора и какой-то детской радости, такой, когда видишь что-то, чего очень долго ждал. — Ты попал под дождь? — Сугуру садится рядом с ним, доставая из кармана черных брюк пачку Mild Seven с ментолом (чему Сатору в первый раз крайне удивился, ведь это не привычные Marlboro) и зажигалку. Чиркнув пару раз колесиком, Сугуру поднес огонь к кончику и сделал небольшую затяжку. Чуть резковатый, но привычный дым сполз вниз по горлу. — Немного, — Сатору хмурится, когда табачное облако с примесью едва заметного ментола касается его лица, и Сугуру чуть приподнимает уголки губ. — А чего сюда пришел? Мог ведь под козырек забежать, — Сугуру поворачивает голову от Сатору, выдыхая едкий дым. Он бьется о прозрачный пластик, разбиваясь на небольшие кучки и разлетаясь к полу и потолку, смешиваясь с окружающим воздухом. Сатору улыбается немного похабной ухмылкой, и Сугуру уже представляет, что он скажет, мысленно выдыхая. — А может я на твое личико посмотреть пришел? М? — и смотрит играючи, а в глазах сверкают искорки. Сугуру вдыхает дым и чувствует, как кровь, уже начинающая бурлить, медленно успокаивается. А после того, как Сатору начинает тихо смеяться, спокойно поднимает руку и отвешивает подзатыльник. — Ай! Ты злой! — прижимает ладонь к месту удара и старательно трет, еще больше растрепывая волосы и надувая губы в обиде. — Это я еще добрый, — спокойно поясняет Сугуру, едва заметно улыбаясь. Замечает чуть обкусанные в уголках губы (похоже, сказывается приближающаяся сессия), чуть прикрытые глаза, чья радужка напоминает июльское ясное небо, хотя, нет, это что-то более незримое, невообразимо яркое и бескрайнее, что-то, больше напоминающее бесконечный космос, который он каждый день исследует и все никак не может прийти к какому-то вердикту, что в них скрывается. Сатору — это бесконечные ночи, в которых отражается сияние дешевых гирлянд и хруст пачек от снеков перед очередной странной романтической комедией, которую они включают в самые неприятные дни чтобы отвлечься и поворчать на несуразные, скомканные и картонные диалоги, непрописанных персонажей и дешевые декорации; это внезапный вальс на крыше под дождем и бьющими в лицо порывами ветра, когда вся одежда неприятно липнет к телу, а в насквозь мокрых кроссовках противно хлюпает влага; это спонтанные порывы выйти на улицу и упасть в снег, когда его особенно много, и непременно затянуть с собой Сугуру, а потом кинуть в него снежок, обязательно ехидно посмеиваясь; это лежать вместе под одеялом в самые холодные вечера, переплетая ноги, и плеваться от волос, вечно лезущих в лицо, но продолжать прижиматься ближе, чувствуя, как в сон клонит все больше; это тихое уютное молчание на крыльце общежития, когда предрассветное солнце еще не смутило темное небо, окрасив его в розовый. — Дай хоть попробую эту дрянь твою, — и тянется ближе, перехватывая тлеющую сигарету и едва приставляя к губам, затягиваясь, но тут же почти роняя ее и хрипло откашливаясь, прикрывая рот рукой. — Отвратительно, — в голосе хрипотца, а глаза слезятся, и Сугуру невольно вспоминает как впервые попросил у Иейри сигарету. Это было около двух лет назад, когда они заканчивали старшую школу и после выпускного пошли к ней домой, чтобы уже в спокойной обстановке попить чай и поговорить. Тогда они стояли на балконе и Сугуру как сейчас помнит, насколько ощущение дыма в легких было странным ощущением: болезненное и успокаивающее, будто он наконец был заполнен полностью, не оставляя другого выбора тревожным мыслям о будущем, кроме как уйти. И сейчас, когда Сатору рвано дышит, пытаясь восстановить цепочку кислород — углекислый газ в свой естественный ритм, а очки так и норовят упасть с переносицы, не может не улыбнуться нахлынувшим воспоминаниям. Несмотря на свое состояние, Сатору вдруг начинает как-то больно смело улыбаться и исподлобья поглядывать на него, все еще хрипло дыша. Сугуру нахмурился и забрал у него сигарету, выбрасывая в рядом стоящую урну — по-сути, единственную на ближайшие несколько улиц. — А знаешь, Сугуру… Это ведь был непрямой поцелуй… — тихо смеется, от чего снова начинает кашлять, когда еще не до конца выветренный из павильона дым снова попал в его легкие. — Иди к черту, Сатору, — делает вид, что раздражен, а на душе тепло-тепло от имени, произнесенного этими обкусанными губами. Приятно. Потому тихо смеется вместе с ним, и голоса сливаются в унисон, пока какая-то женщина в возрасте не проходит мимо, строго смотря на них. Разговаривать-то нельзя. Дождь стих.