Выбирая между сталкером и компанией бывших, не забудь вспомнить прошлое

— Ты сегодня необычно весел... — заметил Юэ Цинъюань, погладив Шан Цинхуа по спине, когда тот случайно подавился водой и внезапно рассмеялся из-за этого. — Да? Да. Вчерашний день... — хомяк вдруг потупил взгляд и остановился на полуслове. Какое-то время он раздумывал над тем, стоит ли говорить о вчерашней попойке или нет, но всё же поняв, что скрывать нет смысла, выдал: — Вчерашний день был очень весёлым. — Слышал от Лю Цингэ, что ты и Лю-мэймэй были на одной вечеринке. Вот та причина, почему он ничего не может скрыть. Везде есть глаза и уши, следящие за ним. Везде. И для его же благополучия лучше быть честным, хотя он и понимал, что за такое самодурство по голове его не погладят. — Верно, — немного досадливо выдохнул Шан Цинхуа. — А-Цзю этой ночью глаз не смыкал... Ждал, что ты позвонишь, — Юэ Цинъюань не умел намекать, потому всегда говорил прямо, чем облегчал Шан Цинхуа жизнь, который привык додумывать или оборачивать ситуацию на свой лад. — Всё прошло хорошо. Меня подвезли. — Кто же? — на этом вопросе Шан Цинхуа замолк, поджав губы, но сохранив улыбку, из-за чего его лицо выглядело ещё более детским, а щеки раздулись как маленькие воздушные шары. С одной стороны, говорить о существовании Мобэя ему не хотелось. С другой же – рано или поздно Шэнь Цзю узнает о нем. И что тогда? Если Мобэй на самом деле окажется его преследователем, то ему мало не покажется. Если же нет... То Шан Цинхуа, если честно, немного разочаруется. Но на этом все беды закончатся, и Шэнь Цзю продолжит искать настоящего сталкера. Так что Шан Цинхуа должен сделать? Юэ Цинъюань был ушами и глазами Шэнь Цзю, и он передаст слова Шан Цинхуа точно так, как он скажет. — Друг. Я не рассказывал о нём? — он попытался выглядеть непринуждённо, когда говорил. — Совсем недавно познакомился с ним, когда сидел с Шэнь Юанем в баре. Хороший парень. Учится с нами в одном университете, много работает и всё такое. Он как раз встретился мне на обратном пути с вечеринки и согласился подвести. Упоминание Шэнь Юаня подействовало как успокоительное, поэтому Юэ Цинъюань сразу же выдохнул. Если об этом человеке знал младший из Шэней, то общение с ним будто бы становилось более-менее допустимым. Но это не означало, что проверку от Шэнь Цзю проходить стало не обязательно. Шан Цинхуа уже практически полностью вышел из-под контроля этого кота, однако наличие у того денег и бедовой головы все таки могли повлиять на него. — И я о чем! — говорит он, натягивая улыбку до ушей. — Он такой тихий. Рядом с ним я чувствую себя громким зазывателем на рынке... — Шан Цинхуа начал постепенно все больше и больше рассказывать о Мобэе, и в какой-то момент уже не мог остановиться. И лишь увидев мрачное выражение Юэ Цинъюаня, держащего в руках телефон, он замолчал. — Тебе нужно быть осторожным, Цинхуа, — зло качнули головой в его сторону. Шан Цинхуа одновременно дернул уголком губ и левой бровью. Он столько раз слышал эту фразу, что она уже начинала раздражать. — Да, конечно, — тем не менее прилежно ответил он, с сарказмом подумав о том, что от сталкера меньше опасности, чем от других. Тот, кто преследовал его уже продолжительное время, пока что ни разу не причинил ему вреда. Пусть подобное «скрытое» внимание немного не нравилось Шан Цинхуа – он предпочитал знать, с кем общается, – однако преследование от Шэнь Цзю и Лю Цингэ должно было пугать его больше. Они оба были слишком, слишком настойчивыми. Шан Цинхуа понимает их недовольство и недоумение, когда он вдруг порвал с ними, но разве их поведение нельзя считать своеобразным преследованием? Они казались бы Шан Цинхуа такими же жуткими убоюдками как и сталкеры, если бы не были его друзьями в первую очередь. «Хотя от таких друзей проблем больше, чем от тихого, скромного преследователя...» — Шан Цинхуа вновь забылся в мечтаниях о Мобэя, отгоняя ясные мысли о том, что все его догадки и предположения о личности преследователя, склонявшиеся в сторону одного симпатичного и холодного как айсберг, молодого человека, не имеют устойчивую почву. Точно таким же образом он мог подозревать того же волка с фамилией Вэй, который бросил неоднозначную фразу на прощание, или Шэнь Цзю, который мог запросто найти информацию о чем угодно, однако с расследованием почему-то медлил. Или дела идут не так хорошо, как тому хотелось, что крайне сомнительно, или все не так просто. Чем больше Шан Цинхуа думал об этом, тем большим параноиком себе казался. Поэтому он решил остановиться в Диснейленде своих грёз. С тех пор, как общение с Шэнь Юанем стало невозможным на время, у Шан Цинхуа резко сократился круг общения. Мобэй тоже выпал из этого круга, потому что с ним он только и мог обсуждать свои проблемы. А делать это с тем, у кого их больше, казалось ему непозволительной грубостью. Одну оплошность Шан Цинхуа все же совершил, но больше не хотел, а потому довольно долгое время молчал. Это было не так сложно, – уж утаивать что-то он умел отлично. Тем не менее его прорывало всякий раз, когда у него спрашивали: — Как дела, Цинхуа? Шан Цинхуа, не контролируя свой язык, начинал со своих эмоций, приправлял всё гиперопекой от друзей, не забывая упоминать о том, что трое из них ещё и его бывшие, добавлял в рассказ колкости от Шэнь Цзю, несдержанность Лю Цингэ, жуткую натуру Юэ Цинъюаня. Всё это подавалось на красивом блюдце, где помимо основного блюда, лежало клеймо предателя, который продал лучшего друга, а рядышком на столе стоял десерт под названием «Мобэй», с вишенкой на снежной вершине в виде сталкера. Проще говоря, жаловался. Ранее ему было просто интересно услышать мнение другого человека, так как Шан Цинхуа лишь в крайних случаях мог судить объективно, но с тех пор, как идиллия, которая уже наскучила однообразностью, сменилась хаосом, ему было сложнее терпеть всё происходящее. Конечно, такое откровение он позволял себе говорить либо в пьяном состоянии, либо только с теми, кому достаточно доверял. А Му Цинфану он доверял больше, чем себе. — Боже... Цинхуа, трудно тебе пришлось. — Тебе было не легче, Цинфан! — Шан Цинхуа хотел плакать, когда видел в добрых глазах напротив вселенскую жалость. В его глазах было то же самое. — Не все так плохо, — улыбнулся Му Цинфан, и кисточки на кончиках его ушей дернулись. Пушистый хвост позади напоминал мягкую зефирку, утонувшую в теплом какао. Шан Цинхуа на расстоянии ощущал исходящую от него сладость. Он уставился на тонкие пальцы, сжимающие стакан с латте. Сидя в кофейне, где царила атмосфера умиротворения, Шан Цинхуа невольно окунался в воспоминания о былых днях, когда ещё был маленьким комочком в руках своих родителей. Честно, о матери и отце вспоминать не хотелось, но фигура мальчишки-соседа, который кормил маленького хомячка в дни поста сладкими яблоками в карамели, перед глазами сияла божьим светом. Му Цинфан был для Шан Цинхуа другом детства, и он считал его своим самым родным человеком – почти что младшим братом. Они часто играли вместе и общались на разные темы, но... Будет намного правдивее сказать, что это Му Цинфан был тем, кто говорил, потому что Шан Цинхуа не мог ничего рассказать. Его родители – служители церкви, с крайне консервативными взглядами, не признавали науку и технический прогресс, считая все блага человеческой жизни – проделками дьявола. Между собой они открыто обсуждали, как люди грешны, разрешая себе и своим детям дары дьявола, а себя называли послами самого Бога. Шан Цинхуа не считал своих родителей плохими лишь потому, что они ограничивали его во всём – ему не с чем было сравнить, а потому он не думал, что живет плохо или хорошо. Но однажды в Шан Цинхуа прилетел мяч. Маленький бельчонок выглядел испуганно и, едва дотягиваясь носом до калитки, смотрел на хомяка так, будто тот мог укусить. Справедливости ради, Шан Цинхуа сам был напуган не меньше. В конце концов, это ему по голове зарядили футбольным мячом! Потребовалось не так много времени, чтобы позабыть минутное смятение и пойти знакомиться. Шан Цинхуа душило любопытство: всякий раз, возвращаясь из католической школы, он видел, как ребята из обычных государственных учреждений резвятся на спортивном поле. Они кричали, толкались и пинались, иногда ссорились и дрались, но позже дружно смеялись. Шан Цинхуа не понимал, что такого забавного в пинании мяча и оре. Он в принципе не знал, что такое «забавно», но он знал значение слова «славный». Славно – это когда бог позволил прожить ещё один день, полностью посвятив его молитвам. Так, по крайней мере, говорили ему родители. «Будь славным и послушным мальчиком, Цинхуа», — говорили они ему, а Цинхуа только кивал, про себя думая, что всё равно до конца он не осознает, как это – быть славным? Достаточно ли просто молиться и слушаться? И насколько плохо то, что его родители зовут «дьявольским порождением»? Тем не менее Шан Цинхуа знал, что согрешит, если попробует. Но также он знал, что это перестанет быть для родителей грехом, если он сделает «правильный» вывод. Ему было важно понять самому, насколько плохо поддаваться дьявольским искушениям. Всё познаётся через опыт, так ведь? Поэтому он попросил Му Цинфана поиграть с ним. Тот быстро изменился в лице и заулыбался, кажется, подумав, что нашёл нового друга, с которым теперь мог играть. Правил Шан Цинхуа не знал, однако ему любезно объяснили, и уже в тот момент хомяк закатывал глаза, посмеиваясь: «Это так скучно». Без энтузиазма и без нужной ловкости, Шан Цинхуа пропускал каждый удар, не мог отбить его у соперника и ни разу не смог забить гол. В это время маленький бельчонок бегал от одних ворот из камней до других несколько раз, ведя мяч впереди себя, хотя мог легко выиграть в первые же минуты. Он специально растягивал время, чтобы у Шан Цинхуа была возможность отыграться, но у того все равно ничего не получалось, даже когда он начал играть серьезно. К середине игры в Шан Цинхуа проснулась злость – он и не думал, что будет так обидно проигрывать. Сколько бы раз он не возвращался к молитвам, чтобы подавить эмоции, как его и учили родители, потому что всё это – признак грешности души, ничего не получалось. В какой-то момент Шан Цинхуа захотел вгрызться зубами в мяч, чтобы шустрый Му Цинфан не смог больше вести его. Собственно, так он и поступил. А после заплакал. Не потому, что бельчонок, уже приготовившийся вновь пнуть мяч, ударил его по плечу, а потому, что такое дикое поведение напугало Шан Цинхуа. Он испугался своей злости, которую не мог контролировать, и испугался того, что на самом деле стал противоположностью «славного мальчика». «Славный» мальчик не станет делать то, что ему запретили делать – раз, «славный» мальчик не станет поддаваться эмоциям – два, «славный» мальчик не станет вгрызаться зубами в мяч с целью отобрать его – три. Шан Цинхуа сделал все три и теперь его больше нельзя называть «славным мальчиком»? Он ревел в три ручья, а мальчик рядом с ним обеспокоенно потирал место удара, чем сильнее портил белоснежную одежду хомячка, и сам плакал и извинялся. Когда же Му Цинфан узнал, почему Шан Цинхуа начал внезапно плакать, то выдал фразу, разделившую его жизнь на «до» и «после»: «Они что, ебанутые?» За такие слова Му Цинфан получил по голове сандалями, а после Шан Цинхуа начал плакать ещё сильнее, потому что причинил кому-то боль. В общем, тот день был самым важным в его жизни, а встреча с Му Цинфаном стала судьбоносным событием. Потому что после Шан Цинхуа раз и навсегда позабыл о том, что когда-то у него были родители. Череда событий, последовавшая после знакомства с Му Цинфаном, дала понять, что ему вовсе не нравится днями напролет молиться и делать только то, что ему разрешали. Шан Цинхуа не любил читать религиозные писания и учения, ему не нравилось соблюдать пост, в нем не было и доли той веры, которую внушали ему родители. А после общения с Шэнь Юанем он осознал и то, что церковные законы для него – пустой звук. Наверное, самым большим грехом в его жизни было поддаться похоти, жадности и своему эгоизму. Но этот грех не был ошибкой; ошибкой стало то, что он решил во всем признаться родителям. Шан Цинхуа никогда и не думал, что его примут. Однако он никак не мог даже представить, что его самого обозвут «ошибкой». Всё же он надеялся, что его любят. Но ему стоило ещё с детства понять, что эти люди не способны полюбить плод совершённого греха. «Бог, дьявол, грехи и благодетели, вера – как же заебало». Шан Цинхуа не стал дожидаться, когда ему скажут уходить. Желая сохранить хоть часть своей гордости, он ушёл сам, оставив все свои немногочисленные вещи. Это произошло до того, как он закончил школу и поступил в университет. Раньше того, когда Му Цинфан резко исчез из его жизни. — Я пытался найти тебя... — шептал Шан Цинхуа ему в плечо, обняв спустя четыре года разлуки. Он давно перестал ждать, что с ним возобновят общение или что они встретятся вновь. Но обычная случайность дала им шанс все прояснить. Шан Цинхуа не было неловко, он в принципе вёл себя так, словно только вчера виделся с Му Цинфаном, а всех этих смешанных чувств после того, как Шэнь Цзю резко заявил о банкротстве семьи Му и их резком переезде – совсем не было. Это были выпускные классы, и Шан Цинхуа помнил, как сожалел, что единственного бельчонка в их классе не было на общей фотографии. Но сейчас он просто не мог спросить об этом. Ему хотелось узнать, как жил Му Цинфан все эти годы, но тема явно была болезненной и говорить об этом намного тяжелее, чем обо всех проблемах Шан Цинхуа. Он просто не смел... Но подтолкнуть его к этому разговору через вызванную жалость – другое дело! Как низко с его стороны, да, ха-ха...Но Шан Цинхуа ждал четыре года! Говоря о произошедшем в последнее время, Цинхуа не ждал слов поддержки или сочувствия, также советов и помощи. Он не то, что хотел выговориться, – просто хотел, чтобы Му Цинфан знал. Шан Цинхуа никогда не вычеркивал его из списка друзей, а потому посчитал разумным то, что он в праве знать то же, что знают четверо остальных. А что касается Му Цинфана? Считает ли он его до сих пор другом, которому можно доверить все тайны? Честно, если нет, то Цинхуа заплачет. — Я... Мне... — Му Цинфан сжал стакан до побеления пальцев. Тем не менее его ногти оставались синими. Шан Цинхуа учтиво ждал, когда ему все расскажут, потому что придерживаться и дальше версии Шэнь Цзю – значит слепо верить подлой змее. Им необходимо закрыть этот гештальт. — Всё хорошо, Цинфан. Ты можешь рассказать позже, — он всего-навсего отложил момент раскрытия правды, но не отступал. Ему не хочется ставить друга в неловкое положение и стать для него неприятной ассоциацией всего за один вечер, поэтому он позволил Му Цинфану оттянуть признание. Шан Цинхуа так и не понял, почему с ним резко прекратили общаться. Он знал, что у семьи Му Цинфана были проблемы с финансами, которые подтолкнули их к переезду, однако он не понимал, каким образом это стало поводом для четырехлетнего игнора. Учитывая, как радостно вчера его обнимали, это не могла быть обида или что-то в этом роде. Сколько бы Шан Цинхуа не думал об этом, к логическому заключению прийти не мог. Не хватало оной детали, связывающей всё вышеперечисленное. Или двух, а, может быть, и трех. У Шан Цинхуа в принципе все плохо с догадливостью. — Что именно тебе хочется узнать? — Му Цинфан отвёл взгляд в сторону. — Почему ты перестал мне писать? Нет, не так... Почему ты молча ушёл, ничего не сказав мне? — Шан Цинхуа был прямее рельс и задал вопрос в лоб, чего его собеседник не ожидал. — Я сделал что-то не так? — Что? Нет! — лицо Му Цинфан вытянулось ещё сильнее от удивления. Он поставил кофе на стол и коснулся ледяными пальцами тыльной стороны руки Шан Цинхуа. Заглянул в глаза, выискивая в них что-то, и прошептал как маленькому ребенку: — Я ушёл, потому что был разбит. Но это совершенно никак не связано с тобой. Скорее наоборот – я знал, что ты будешь единственным, кто заступится за меня, Цинхуа. — Это не объясняет того, что ты ни разу не пытался связаться со мной! — несмотря на то, что злость давно в нем утихла, отголоски печали и обиды не давали покоя. — Что? Я несколько раз пытался написать тебе, но ты не ответил ни на одно моё сообщение. — Мне пришлось сменить телефон... — Цинхуа, я писал тебе первые полгода почти каждую неделю. Потом перестал. Шан Цинхуа открыл рот и тут же его закрыл. Что значит ему писали полгода? Если в начале ещё можно было объяснить это тем, что Му Цинфан начал присылать сообщения уже после того, как он сменил телефон, то, узнав такие подробности, Шан Цинхуа не знал, что и думать. Он клянётся, что на протяжении четырёх лет ни разу не видел ни одного сообщения от Му Цинфана или хотя бы неизвестного номера, кроме спама и рекламы! — А... — Шан Цинхуа вжал голову в плечи от неизвестного чувства. Что-то только что начало раскрываться на его глазах, но он всё ещё не мог понять, что именно. Какой-то секрет, о котором ни он, ни Му Цинфан не подозревали, вдруг начал всплывать из-под воды, так как верёвка, которой её привязали к камню, сгнила. Шан Цинхуа был в растерянности. — Цинхуа... Цинхуа! — уже не бельчонок, а взрослый молодой человек оторвал его руки от кожи головы, в которою он впился. — Стой! Все хорошо, слышишь? — Я не понимаю... — Шан Цинхуа задрожал от пульсирующей боли. Он столько лет жил уверенный в том, что Му Цинфан бросил его по личным причинам, но, как оказалось, виновной в их разладе оказалась случайность. — Не знаю, почему твои сообщения не доходили до меня, но... — Шан Цинхуа, — вдруг перебил его Му Цинфан и посмотрел со всей серьёзностью: — Почему ты поменял телефон? Кто тебя заставил? — Ах... Шэнь Юань случайно толкнул меня, вот он и полетел в открытый люк. — Открытый люк? Хм, каждый день вижу их в центре города на главной дороге, — с фырканьем и некоторым сарказмом произнёс Му Цинфан, а Шан Цинхуа покрылся мурашками, поняв, к чему тот клонит. «Нет же, не может быть...» — он пытался отогнать от себя дурные мысли, но тщетно. — «Кто-кто, а Шэнь Юань не мог специально повести меня на ту улицу и толкнуть... Не мог же?» Конечно, мог. Шэнь Юань все мог в этой жизни, ему всё дозволялось и прощалось, потому что он имел «милую внешность и мягкий характер». Ко всему прочему, стоя рядом с угрюмым и заносчивым Шэнь Цзю сразу становилось ясно, кто из них плохой полицейский, а кто – хороший. Но даже если на самом деле все было так, и Шэнь Юань был причастен к тому, чтобы они с Му Цинфаном потеряли связь, Шан Цинхуа уже был готов простить друга. Он злился, более – он был в гневе и испытывал сильное разочарование. Хоть Шэнь Юань и не был белым и пушистым, каким его считали, однако Шан Цинхуа слишком сильно его любил и ценил. Он всегда был готов простить его. То же самое его ждало в ответ. Шэнь Юань простит ему предательство и избегание во что бы то ни стало. И Шан Цинхуа закроет глаза и на этот раз, ведь не ему говорить об обмане и тому подобном. — О, тогда это все объясняет, — он улыбнулся краешком губ, где из-за натянутости засела улыбка, сделав лицо стеклянным. — Жаль, что так получилось. Му Цинфан долго изучал его выражение, однако после улыбнулся и сделал первый глоток уже остывшего кофе. — Да, верно. Как жаль.

***

Шэнь Цзю легонько ударил его по спине, но Шан Цинхуа и не дёрнулся. Назойливый кот, виляя из стороны в сторону вылизанным до блеска хвостом, сел напротив. — Что с лицом? — спросил он, наклонив голову и заметив залегшую между бровей хмурость. Шэнь Цзю без стеснения взял руку Шан Цинхуа и провел пальцем от костяшек до запястья, немного поцарапав. Ответа не последовало, и тогда серьезность Шэнь Цзю превратилась в строгость: — Говори. Что не так? — Скажите мне, пожалуйста, — Шан Цинхуа вырвал свою руку из крепкого захвата и обратился ко всем присутвующим (Юэ Цинъюань и Лю Цингэ сидели по бокам от него уже до прихода Шэнь Цзю) холодным тоном: — Вы помните Му Цинфана? — Мальчишка-бельчонок, с которым ты дружил с детства? Ты про него говоришь?Помню такого, да. Хиляк, — Лю Цингэ симитировал плевок и сморщил нос. Он выглядел спокойным и нисколько не напрягся, услышав вопрос. — А что? Шан Цинхуа выдавил самую расслабленную улыбку, на которую был способен: — Не, ничего такого. Просто вспомнил о нем недавно, — и вернулся к своей тетради. Взял ручку и начал рисовать на полях бесформенные закарючки, одновременно анализируя увиденное. От его взора не ускользнуло то, как в миг тело Юэ Цинъюаня одеревенело, и он с тревогой посмотрел на Шэнь Цзю. Тот, в свою очередь, неотрывно смотрел в свой телефон, словно его не интересовал этот короткий разговор. Как очевидно.

***

— Я уверен, что именно из-за них Му Цинфан не мог связаться со мной! — Шан Цинхуа пнул воздух, представив себе головы Шэнь Цзю и Юэ Цинъюаня. Его скулы покрылись красными пятнами от злости и негодования. Слушая его пыхтение, стоящий возле стены Мобэй, крутил в руках подаренную пачку сигарет. Шан Цинхуа глубоко дышал, втягивая чистый воздух через нос, и вдруг понял, что не чувствует запаха никотина. — Не будешь? — слегка раздосованно спросил он, указывая на новую пачку. — Нет. Ты же бросаешь. Это неправильно – курить рядом с некурящим, — Мобэй убрал сигареты в карман, не обращая внимания на то, что это Шан Цинхуа заявился в зону для курения, и посмотрел на хомяка из-под ресниц: — Но спасибо. Так что тебя возмутило? На мгновение Шан Цинхуа показалось, будто на ледяном и гладком лице появилась улыбка. Но, решив более не доверять всему, что видит, он ответил с прежним раздражением: — Я тебе говорю: это они сделали так, чтобы мы не только не могли видеться, но и писать друг другу! Это все было спланировано! И Шэнь Юань... — когда он снова упомянул друга, ком встал в горле, — Шэнь Юань тоже... Шан Цинхуа опустил голову настолько низко, что подбородок коснулся ворота кофты, а глаза и щеки начали гореть красным. В носу появилась тяжесть, как во время кровяного потопа. Мобэй своевременно приподнял мягкий подбородок и не дал слезам пролиться. Холодные руки обожгли челюсть, и Шан Цинхуа хотелось бы навсегда запомнить это чувство. Он подождал какое-то время, пока Шан Цинхуа полностью не успокоился, и сказал: — Может, тебе нужно спросить у Шэнь Юаня? Кажется, он не станет тебе врать, в отличие от других. — Он меня в бан отправит в реальной жизни, если ещё не сделал этого! Я его продал Ло Бинхэ! — Ло Бинхэ недавно приходил и хвастался, что почти добился своей цели, — Мобэй стал похлопывать его по плечу, чтобы утихомирить. — Если у них все сложится, то ты по сути будешь тем, кто посодействовал этому. — Мне все равно прилетит по шапке за такое предательство! — «Продавая» Шэнь Юаня Ло Бинхэ, ты раз и навсегда хотел отказаться от дружбы с ним? — Нет, я... Нет! — сначала Шан Цинхуа бормотал, потупив взгляд, но, полностью осмыслив сказанное, вновь закипел. Как мог Мобэй сказать такое? Когда это Шан Цинхуа давал повод думать, будто он готов отказаться от дружбы с Шэнь Юанем? О, наверное, когда сказал, что продал лучшего друга тигру? Мало того, что со стороны это выглядело именно так, Шан Цинхуа ещё и сам подтвердил это! — Нет же! Я не думал, что Шэнь Юань воспримет эту злую шутку так серьёзно! Он и не может!.. — Тогда почему ты настолько не хочешь поговорить с ним о друге детства? — Потому что... А... Потому что... — Шан Цинхуа окончательно растерялся и всё же разревелся: — Потому что боюсь, что правда окажется неприятно-о-ой! Мобэй вздохнул и потянулся к внутреннему карману, вытянув шелковый платок с ручной вышивкой. — На. Не плачь, — он передал платок Цинхуа и снова прижался к стене, скрестив руки на груди. — Раз уж ты нашёл своего друга детства, вам в любом случае придётся поговорить о нем. Возможно, у них была причина так поступить. Если, конечно, все дело именно в них. — Не знаю... — сипло произнёс хомяк, сжав платок, так и не осмелившись приложить мягкую ткань к покрасневшим векам. — Поэтому нужно поговорить, — подвёл итоги Мобэй. — А если правда окажется страшнее кошмара? Вдруг я больше не захочу с ним общаться? — Что лучше для тебя: один раз больно удариться о правду или продолжать биться о ложь? Когда-нибудь вода спадёт, а камни обнажатся. Решать тебе, — Мобэй отвлекся на телефон, чтобы посмотреть время, а затем помахал рукой и ушёл. Шан Цинхуа шмыгнул носом, уже давно все для себя решив: Шэнь Юаня он не будет беспокоить, пока тот сам не поймает его за шкирку. Не для подставы Ло Бинхэ он заключил договор с ним. Шан Цинхуа по сути получил то, что хотел, теперь ему нужно выполнить свою часть сделки. В таком случае правду можно было узнать ещё у одного человека – его брата. Он пойдёт к Шэнь Цзю и, приставив пистолет к виску, потребует объяснений. Шан Цинхуа впервые был настроен так решительно. Неизбежность очередного конфликта не пугала его, напротив, если озверевший от ярости кот покажет свои клыки, то Шан Цинхуа сделает то же самое. Хомяки тоже умеют кусаться! И это были не шутки, потому что он действительно зажал Шэнь Цзю в углу возле своего любимого автомата со снеками, смотря снизу вверх на высокого, гордого, самолюбивого, больше походившего на пантеру, молодого человека. Шэнь Цзю никогда не учился балету или традиционному китайскому танцу, но он всегда ходил с приподнятой головой и держал спину ровно, а поступью всё больше напоминал грациозного дикого журавля на скалах. Шан Цинхуа же с трудом доставал ему до губ, но это не мешало ему грозно глядеть в вертикальные зрачки. — Что? — Шэнь Цзю не был рад происходящему, но и особых жалоб не выдавал. Шан Цинхуа не часто звал его куда-то, тем более – сам брал за руку и вёл через людные коридоры, иногда оглядываясь по сторонам с опаской. — Я хочу у тебя спросить, — Шан Цинхуа пришлось приподняться на носках, чтобы источников давления стало на один меньше, — что тогда произошло с семьёй Му и Му Цинфаном, раз им пришлось в срочном порядке покинуть свой дом? — У них были проблемы с деньгами, — выдал один из фактов Шэнь Цзю, но Шан Цинхуа не был доволен: — В чем причина их разорения? — Его отец был уволен с места работы, потому что был пойман на воровстве. Естественно, что не только деньги стали утекать рекой из их семьи, но и репутация, — безразлично ответил Шэнь Цзю, пожав плечами, с сарказмом добавив: — Думал, спустя столько лет, ты уже обо всём знаешь. Он ведь твой дружочек-пирожочек! А оказалось... Хах! Шан Цинхуа закусил щеку изнутри, внутри покрывшись корочкой льда. Сердце его пропустило удар, почти пробив грудь. Ему ли не знать, что значит репутация для травоядного... Репутация, которой так дорожили его родители, побоявшиеся слухов о сыне с «ненормальными сексуальными предпочтениями», стала причиной его ухода, она же полностью лишила семью Му возможности исправить свое финансовое положение? Кому хочется принимать на работу вора? Тем более если этот вор – жалкая белка? — Не забивай голову дурью, Шан Цинхуа. Он этого не стоит. Слышал, сейчас его семья полностью зависит от какой-то организации. Хорошей или нет, не знаю, но они по крайней мере живут нормально. Даже образование непутевому сынку смогли обеспечить. Какие хорошие родители, да, Шан Цинхуа? — Шэнь Цзю склонил голову, ударившись лбом о макушку Шан Цинхуа. Тот отпрянул и плюнул. — Не пытайся меня оскорбить, — но после, увидев в глазах Шэнь Цзю агрессию, сжал руками рукава одежды и свёл брови домиком, промямлив: — Пожалуйста... Кот недовольно цыкнул и обошёл его, направившись обратно во внутрь здания. Хвост обвил ногу Шан Цинхуа, говоря идти следом без протестов. Ему ничего не оставалось, кроме как пойти, и каждый раз содрогаться, вспоминая тощую фигуру Му Цинфана: все было куда хуже и сложнее, чем ему казалось.