Выбирая между сталкером и компанией бывших, не забудь вспомнить прошлое

Лю Цингэ прибыл к дому Шан Цинхуа спустя пять минут, как что-то произошло внутри квартиры. Пока он ехал, то очень надеялся, что не обнаружит на месте Мобэя, потому что не видел в нем своего врага или кого-то плохого и хотел бы дать ему возможность избежать проблем, связанных еще и с законом. Но увидев чёрную машину возле дома Шан Цинхуа, он слегка запаниковал. Представшая перед ним картина была самым страшным итогом: Мобэй, который сломя голову приехал к дому Шан Цинхуа, с маленьким железным проводом в руках, копался в скважине двери. Всё сомнения, как и надежды, исчезли. Лю Цингэ больше не стал медлить и жалеть, а начал стремительно подходить к «взломщику». — Эй, ты!!! — он потянул его за шкирку и толкнул к стене. Из-за этих действий Мобэй выронил своеобразный ключ из рук и повалился на спину. Он посмотрел на прибывшего распахнутыми глазами, в которых читалась и замешательство, и радость. Но Лю Цингэ видел лишь первое. Конечно, Мобэй не ожидал его здесь увидеть! Чёртов сталкер и не подозревал о слежке за собой! Чем больше Лю Цингэ вспоминал о том, как сочувствовал ему, тем сильнее вскипала злость внутри него! Наверняка и Шан Цинхуа повёлся и проникся обманчивой безобидностью. Мобэй только и делал, что вызывал к себе жалость. Он вздохнул и на секунду прикрыл глаза. Лю Цингэ уже сообщил обо всём Шэнь Цзю и сейчас дожидался его прихода. До этого времени его попросили проследить за Мобэем и проверить состояние Шан Цинхуа. И, конечно, не наделать глупостей. Вновь открыв глаз, он встретился с пронзительными синими огнями, которые сверкали в темноте недобрым блеском. Волосы на его хвосте вставали дыбом, стоило Лю Цингэ представить, как эти же глаза каждый день хищно смотрели на маленького, хилого Шан Цинхуа. Мобэй открыл рот, намереваясь что-то сказать, но случайно показал клыки, ещё раз напомнив и так взбешенному дикому коту, что является хищником крупных габаритов. Лю Цингэ зло засопел и, не утруждаясь выслушать его, перебил: — Чёртов преследователь! Я сразу почувствовал неладное, как только увидел тебя! Какой же ты урод! Осознав, что его не собираются слушать, Мобэй замолчал. Слушать крики Лю Цингэ лежа на полу было, как минимум некомфортно и низко, поэтому он встал и расправил плечи. Его рост был чуть выше роста Лю Цингэ, из-за чего снежному барсу пришлось задрать голову, чтобы не прерывать зрительный контак. Эти пару сантиметров разницы задели его гордость и стали ещё одним поводом для злости. «Цинхуа мне до плеч. А этому отморозку до груди. Отвратительное сочетание. Шан Цинхуа не смог бы дать ему отпор. Каков мерзавец!» — плюнул про себя Лю Цингэ и подошёл поближе к «взломщику». Он держался настороже, опасаясь, что Мобэй что-то прячет в рукаве. Лю Цингэ слишком торопился, а потому из оружия у него были лишь клыки и когти. Если этот амбал решит на него напасть, сможет ли он его одолеть? Лю Цингэ сглотнул и подумал: «По крайней мере, выйграю время для Шан Цинхуа!» До поры до времени снежный барс и предположить не мог, что опасность подстерегала хомячка не снаружи, а внутри. Она незаметно прошла мимо них и оказалась настолько близко к жертве, что, по сути, было уже поздно. Лю Цингэ не переставал громко ругаться и оскорблять Мобэя. Его даже не смутило то, что «преследователь» не убегал. Обескураженный Мобэй молча выслушивал все нелестные отзывы о своей персоне, не зная, что делать. Он просто не успевал додумать мысль, как Лю Цингэ снова заводил свою шарманку. В итоге, они, эти два бестолковых идиота, недо-защитника, простояли перед дверью Шан Цинхуа добрых пять минут. Мобэй и дальше продолжил бы глупо моргать и разводить руками, если бы не услышал приглушенный звук рвущейся ленты. Он вздрогнул и перевёл взгляд на дверь. Что он сейчас делает? В минуту, когда Шан Цинхуа в опасности, что он делает?! Мобэй в порыве эмоци, смешавшихся между собой из вполне различимых чувст в комок безудержной ярости, резко схватил Лю Цингэ за грудки и прорычал: — Вместе с Шан Цинхуа внутри есть кто-то ещё! Мобэй скалился и щурился не на Лю Цингэ, – нет, а на свое отражение в его глазах. Такое расстерянное и не понимающее, что делать. Как ребёнок, который остался без родителей, не знал, как самостоятельно убраться в доме или где найти еду, и смотрел на мир запуганными глазами. Но Мобэй давно уже не был ребенком: он вырос из детского тельца, возмужал, однако все равно искал решение в советах и помощи других людей, потому что не мог довериться своему выбору. И сейчас, стоя на пороге дома Шан Цинхуа, он снова ожидает, что за него все сделают другие; что Шан Цинхуа спасут его друзья и ему не придётся принимать решение самому. Но чем дольше он ждал, чем дольше он медлил, тем больше ощущал нарастающее внутри чувство страха. Очнись, Мобэй. Его друзья могут прийти слишком поздно. Его сердце дрожало. Он боялся, что с каждой потраченной впустую секундой к Шан Цинхуа всё ближе приближается смерть. Сейчас кроме него Шан Цинхуа никто не может помочь. А значит он заставит Лю Цингэ завалить ебало и выбить эту чёртову дверь. — Пока мы с тобой ругаемся, кто-то другой пробрался в квартиру Шан Цинхуа! — О чем ты? — вырвался из чужой хватки Лю Цингэ, недоуменно поворачивая головой то в сторону двери, то в сторону Мобэя. — Ты не чувствуешь этот запах? — Чувствую только твою вонь!.. — зашипел Лю Цингэ, но потом осекся, встав слишком близко к двери и почувствовав режущий ноздри запах больницы. Его глаза округлились, а изо рта вырвалось: — Погоди... Спирт? — Верно подмечено. Больничный спирт. Кто-то, кто часто бывает в больнице. После слов Мобэя на лице Лю Цингэ можно было наблюдать изменения: как недоумение сменяется осознанием. — Шэнь Цзю ошибся... он все же не так прост, — застыв на месте и смотря на дверь, он что-то шептал себе под нос. Слух Мобэя мог бы уловить его бормотания, но он был сосредоточен на происходящем внутри квартиры и своём сердцебиении. Тишина сводила с ума. Мобэй стал беспокоиться ещё больше. Не теряя больше ни секунды, он повернулся к двери полубоком и с разбегу врезался в неё. Та жалко скрипнула, но осталась на месте. Тогда он взял Лю Цингэ за руку и, игнорируя его протесты, полетел вместе с ним в дверь. На этот раз шаткая дверца поддалась и распахнулась. Три уровня защиты Шан Цинхуа остались целы и навредимы, Мобэй и Лю Цингэ смогли выбить только ржавые петли, которые разлетелись в разные стороны. Они так торопилась, что даже забыли предупредить Шан Цинхуа отойди от входа. Мобэй лишь надеялся, что выбитая дверь задела не хозяина дома. А она точно кого-то задела, потому что удар, псолышавшийся после того, как дверь отлетела, был глухим, будто она ударилась о мягкий предмет. — Шан Цинхуа! — крикнул он, зйдя внутрь. Ноги то и дело спотыкались о небольшие препятствия – разбросанные вещи и прочий хлам, появляющийся на месте преступления и драки. В комнате не горел свет, но Мобэй был способен отличить человека от мебели и других предметов. На кровати сидел только один человек: это был кто-то небольшого роста и с пушистыми ушами. Сидящий медленно поднял взгляд и промычал сквозь зубы: — Мобэй, включи, пожалуйста, свет. Выключатель справа от тебя. Из Мобэя вместе с вздохом едва не выскользнуло сердце. Этот голос, слегка пищящий и часто переходящий в высокие ноты, он узнает из тысячи, как и аромат жареных семечек в сладком масле. Мало кто мог похвастаться умением удивлять, но Шан Цинхуа делал это из раза в раз. Кто ещё, кроме него, мог спокойно сидеть на кровати, зная, что где-то в его доме без сознания лежит сталкер? «Главное в отключке же!» — именно так бы он ответил, спроси они об этом. Но Мобэй не станет его упрекать. Вместо этого он сделает, как его просили, и включит свет, чтобы рассмотреть раны на теле Шан Цинхуа. Они у него были – вне сомнений. Потому что помимо жареных семечек и спирта, он чётко различал среди двух смешавшихся ароматов запах крови. Он быстро нашёл выключатель и включил свет. Секунды – и в темном помещении разлился тёплый свет лампы. Возле сломанной двери, которая очень удачно задела лишь плечо сталкера, на полу сидел человек. Мобэй видел его не в первый раз – это был парень, зашедший вместе с Шан Цинхуа в магазин одним из дождивых вечеров. Это была первая, но, как оказалось, не последняя их встреча. К большому сожалению Мобэя. — Цинхуа! — Лю Цингэ подошёл к хомяку первым и, осмотрев его на наличие травм, выдохнул. — С тобой все хорошо? — Могло быть лучше, — хмыкнул Шан Цинхуа и погладил себя по левому уху. Если приглядеться, то можно было увидеть у основания ушей неглубокий порез. Лю Цингэ развернулся, ища предмет, которым могли оставить рану, и наткнулся на лежащий по середине комнаты хвост. Когда-то он был роскошным и пушистым, однако сейчас единственное, что осталось от хвоста – тряпка, истоптанная ногами Лю Цингэ и Мобэя. Он был весь испачкан в крови, местами пятна уже успели высохнуть и склеили несколько волосков между собой, превратив красивый светло-рыжий окрас в грязно-бурый. — Му Цинфан... — одними губами произнёс Лю Цингэ и тут же замолк от неприятного чувства в груди, природу которого не мог понять. Мобэй тоже смотрел на хвост. Потихоньку к нему приходило осознание, что запах крови идёт не от Шан Цинхуа и его ран, а от того, кто сидел позади и истекал кровью. Он молча посмотрел на хомяка. Цинхуа ещё раз указал на своё ухо, а потом на Му Цинфана и ответил на немой вопрос: — Он сказал, что отрежет мне уши и хвост, м-м... Он начал отрезать мне ухо, но я перехватил нож и... Вот. Он прижал колени к груди и уткнулся в ткань штанов носом. В таком положении было сложно заметить скрытую вину на лице Шан Цинхуа. В его глазах то и дело читалось сожаление, когда он из-под опущенных ресниц поглядывал на окрававленное доказательство импульсивной волны, вырвавшейся из него в критический момент. Он не помнил, что имено произошло, но четко помнил, как в его руках лежали острое лезвие и, отделённый от тела, хвост. Шан Цинхуа хотел верить, что его руки не касались ножа. Что это не он лишил Му Цинфана главной гордости. Ведь это он был жертвой, а не преступником. Сталкер хотел причинить ему вред, Цинхуа же лишь защищался... Но отключить Му Цинфана и связать его было бы достаточно. Отрезать ему хвост и оставить истекать кровью – увы, осознанное решение. Что же двигало Шан Цинхуа? Почему он так поступил? Обдумывая эти вопросы, он всё чаще сталкивался с осознанием: ему давно была известна личность сталкера. Просто он не хотел принимать истинну. Шан Цинхуа, наверное, самый первый догадался о том, что преследователь, изводивший его столько недель, – это Му Цинфан. Но... всякий раз его начинало тошнить, стоило мыслям завертеться в голове. Его обижало, выводило из себя то, что Му Цинфан поступал с ним подобным образом! Он его мучал и заставлял сходить с ума из тени, в то же время всячески отводя от себя подозрения дружелюбным поведением при встрече. Шан Цинхуа был падок на милую внешность и заботу, поэтому при сопоставлении Му Цинфана и сталкера возникало чувство, будто это неправильно. Словно не мог бельчонок направить на него нож. Точно так же, как и очаровательный, беззащитный хомяк не мог ответить обидчику таким ужасным способом. Мобэй медленно подошёл к ним и присел перед Шан Цинхуа на колени. Он, как и всегда до этого, не говорил много. Не потому что не знал, что говорить, а потому что уже догадывался о мыслях Шан Цинхуа и его переживаниях. Они знакомы всего ничего, однако Мобэю казалось, что он с первой встречи начал видеть насквозь этого отнюдь не слабого, но загнанного в угол чужими, слепыми глазами и страхом этих самых глаз. А чем больше Шан Цинхуа открывался ему, тем чаще он подтверждал свои суждения. И сейчас Мобэй ясно видел: он страдает от всепоглощающего чувства ужаса. Ужаса не перед Лю Цингэ, Мобэем или Му Цинфаном, а своей тени, затаившейся под кроватью. Шан Цинхуа боялся самого себя. — Я... Мне кажется, что я сошёл с ума... — тихо прошептал он в ладонь, которая рефлекторно потянулась закрыть рот, чтобы сдержать всхлипы. Цинхуа не решался поднять голову, потому что не хотел видеть озадаченного Лю Цингэ. Его ложь, которая, конечно, уже утратила какое-либо значение, но накапливавшая силу годами, начала постепенно всплывать на поверхность. Шан Цинхуа мог самолично, без чьей-либо помощи уложить соперника на спину и искалечить его. Он без особых проблем поднимал тяжёлые коробки и мог поднять человека, больше своего веса. Шан Цинхуа не любил сладкое, ему больше нравилось солёное. Он не очень-то и любил прогулки, кино и прочие, прочие вещи, так нравишиеся Лю Цингэ. Шан Цинхуа не был белым и пушистым, нет, в душе его радовали чужие проигрыши и падения. Он обожал, когда его жалели, ненавидел, когда игнорировали или проявляли внимание *не в то время*. Ему нравилась забота, любовь и одержимость. Ведь у него была потребность в знании, что кому-то в этом мире есть до него дело. Что для кого-то он не обычная массовка, а... А нечто большее. И таких личностей было три: Шэнь Цзю, Лю Цингэ, Му Цинфан. Да. Именно они заставляли Шан Цинхуа чувствовать себя центром мира. По крайней мере, центром мира для каждого из них. Но за этим званием скрывалось очень много требований, которым Цинхуа стремился соответствовать. Ведь невозможно полюбить настоящего Шан Цинхуа. Поэтому он врал. Каждому. Врал хорошо, стараясь не попасться. Выяснял стандарты каждого и подстраивался, одновременно с этим учась вести себя естественно в новой шкуре. Так и получилось, что для каждого из них существовала своя версия Шан Цинхуа. И версия для Лю Цингэ была слабой и немощной, не способной постоять за себя. Что же снежный барс должен был подумать, увидев окровавленные руки, всцепившиеся в домашние штаны, и лежащего где-то в углу человека? Никак иначе, что в Шан Цинхуа веселились демоны. Наверное, это было таким разочарованием. Именно по этой причине, не желая видеть, как рушится образ безвредного и доброго хомячка в его глазах, Цинхуа не позволял себе поднять головы. Он не имел никакого права и дальше водить за нос Лю Цингэ и подвергать его эмоциональным качелям. Ему так нравилось казаться бедным и несчастным, представляться миру крохотным и беспомощны, обманывать людей вокруг, искренне любивших его, и портить их жизнь извечными играми «кошки-мышки». Право слово, да он был самым настоящим ублюдком в их компании. Он прекрасно знал, какое воздействие оказывает на всех своих друзей, как сильно заставляет биться их сердца от одного взмаха ресниц, и каким токсичным ядом отравляет воздух вокруг них. Шан Цинхуа всё это знал, но продолжал играть роли «Шан Цинхуа для Шэнь Юаня», «Шан Цинхуа для Шэнь Цзю и Юэ Цинъюаня» и «Шан Цинхуа для Лю Цингэ», просто чтобы не терять свою ценность. В то же время, возможно, яд, которым он травил других, начал действовать на него самого. Иначе он не может объяснить, почему ему вдруг стало так сложно притворяться. Со временем Шан Цинхуа неизбежно начало надоедать существовать в другой шкуре. Она колилась изнутри, начинала местами линять и дурно пахнуть. Её очень хотелось снять, выкинуть в ближайшую канаву, но и отступить назад было сложно. Ложь стала его второй кожей, избавляться от которой было не только больно, но и страшно. Шан Цинхуа вцепился в уши короткими ногтями, надеясь, что заглушит неизвестный звук. Он был таким громким, что, казалось, все его тело начинает гореть от боли. Не понимая, почему Мобэй и Лю Цингэ только и делают, что продолжают смотреть на него встревоженно, Шан Цинхуа на секунду замер, прислушиваясь к шуму. Тогда-то до него и дошло, что звук, приносящий острую боль как внутри, так и снаружи, – это стук его сердца. Оно билось так, словно хотело вырваться из тела хозяина и спрятаться, лишь бы быть подальше от столь самовлюбленного человека, не беспокоившегося о чувствах других. — Я правда... такой ужасный... — Шан Цинхуа схватился за грудь и тяжело задышал, не переставая думать о том, что, несмотря на то, что жертва – он, пострадавшим всё же является Му Цинфан. Как он смеет притворяться страдающим? Это Шан Цинхуа причинил другу боль, это он покалечил его, а значит не ему нужно плакать в этой ситуации! — Вызовите скорую, пожалуйста. Иначе он умрёт, — прошептал он куда-то в плечо Мобэя, открывшего для него объятия. «Если он умрёт, это будет моя вина. А я... Я больше не хочу ощущать вину!» — Уже. Я позвонил сразу же, как только получил сообщение от Шэнь Цзю. Они, кстати, в пути. Не переживай, это скорая их семьи, подробности останутся в секрете. Но тебе все равно нужно будет рассказать нам, что произошло... — Шан Цинхуа перестал слушать его на середине, зациклившись на обмякшей фигуре Му Цинфана и растекшейся под ним луже крови. В его тумбочке был бинт. Если не оказать пострадавшему первую помощь, то могут появиться осложнения. Не выпуская Мобэя из объятий и всё ещё крепко держась за него, он потянулся к дверце прикроватной тумбочки, обмотанной скотчем и испорченой криво забитыми гвоздями, но его одним рывком усадили поближе к стене и закутали в одеяло. — Дверь открыта, здесь становится холодно. Я сам все сделаю, — Мобэй не мог допустить, чтобы Шан Цинхуа замёрз и ещё раз подошёл к Му Цинфану. Но когда он достал бинт и начал разворачивать «беззащитного» преследователя к себе, резко ощутил боль в затылке. Мобэй поморщился и развернулся, потирая заднюю часть головы. — Упс, прости. Думал, ты отключишься, — к всеобщему удивлению, в комнате каким-то чудом появился ещё одни человек – никто иной как Вэй Вэй. Он нервно улыбался во все зубы, демонстрируя клыки и крутил в руках книгу, подобранную с пола. Вэй Вэй пожал плечами и совершенно спокойно извинился ещё раз: — Прости. Не серчай уж. Не то, чтобы мне хотелось в самом деле тебя вырубить... Мне просто не хотелось объясняться. Все трое были удивлены его приходу, но не чувствовали особых эмоций. Шан Цинхуа в принципе ни на что более не реагировал, Мобэй никогда не радовал красноречивыми реакциями. Лю Цингэ же знал о причастности «Волчьей норы» к происходящему, поэтому спокойно оттнёсся к его появлению, что позволило ему оперативно переместиться от кровати Шан Цинхуа к двери и закрыть проход своим телом. Вэй Вэй хмыкнул и засмеялся, аккуратно положив книгу обратно на пол, и присел на табуретку с тремя ножками, балансируя на ней без особого труда. — Один ты меня не сдержишь, и при желании я мог бы вспороть тебе живот рукой и разломать все рёбра, но к вам, парни, я не испытываю антипатии. Так уж и быть, я расскажу вам суть всего происходящего. — Уж постарайся, — бросил Мобэй, продолжив перевязку. — Мог бы ради приличия сделать вид, что тебе интересно. В конце концов, вам двоим точно хочется знать, почему этот аппетитный бочок вдруг стал преследоваться Му Цинфаном, — Вэй Вэй подмигнул Шан Цинхуа и начал неспешно разъяснять: — Му Цинфана привели в «Волчью нору» несколько лет назад. И он сразу показался мне... не совсем нормальным. В смысле, не то, чтобы нормальные люди вообще стали бы вступать в банду, но именно он выглядел психом на нашем фоне. Хах, скорее даже помешанным психом. Стоило дать ему задание, как он ловил на нем гиперфикс и делал все, чтобы выполнить его на все двести процентов, смекаете? Если ему поручали избавиться от кого-нибудь, он идеально подстраивал все так, чтобы смерть человека выглядела как несчастный случай. Без единого косяка, без единой улики! Сотрудник на все золота, как считает босс! Тц! Порой он тратил уйму времени, чтобы лишить жизни всех, кто как-то контактировал с целью. В общем, то ещё безумие, не думаете? Стал ли он таким после череды неудач или же он вовсе таким родился, не знаю... Но факт в том, что с вас и вашей компании Му Цинфан ловил особые тригерры. Вэй Вэя оглядел Лю Цингэ и Шан Цинхуа с ног до кончиков ушей, ищя в них что-то особенное, но так и не найдя, сказал уже со скучающим выражением: — И в одной из поездок ему посчастливилось выйти на вас, ребятушки. А конкретно на тебя, Шан Цинхуа. Был ли ты в курсе или нет, а тебя он благословлял и обожал. Знал бы ты, какой цирк он устроил, втянув и нас с Мо Шу... Зазвенели наручные часы, и Вэй Вэй спешно завершил свой рассказ: — Вот так вот. Короче, раз уж все закончилось так плачевно, мне нужно взять этого ублюдка и зачистить за ним следы. Поэтому, Мобэй, сердечно благодарю за твою доброту к нему, но теперь он моя забота и... — Он должен получить по заслугам, — категорично ответил Мобэй, затягивая последний узелок. Получилось ли у хорошо перевязать хвост (то, что от него осталось) или нет, его не беспокоило. Он лишь убедился, что кровь больше не стекала на пол и проверил, насколько крепко перевязаны худые запястья гирлядной. Шан Цинхуа оказался хорош в связывании. — Послушай-ка. Ты, как кажется, не совсем понимаешь с кем имеешь дело. Нам всем будет очень плохо, если в новостях появится доброе имя «Волчьей норы» из-за такого пустяка... — Вэй Вэй опустился до ненавистных переговоров. Его руки чесались от жажды драки, и он с трудом сдерживал себя, но его поступок принесёт лишь больше проблем и не будет оценён в положительном ключе. — Если это пустяк для вас, то почему вы допустили, чтобы ситуация дошла до такой стадии? — Хм, признаю. Мы оплошали, но и идти против этого ненормального было бы бесполезно. Мы старались держать все под контролем насколько это возможно. А теперь не упрямся – отдай мне Му Цинфана и дело с концом, — продолжал настаивать волк. — Хочешь все замять? Не думаешь, что не тебе одному это решать? — огрызнулся Лю Цингэ, подступив ближе. — До чего же с вами сложно вести переговоры, ладно... — Вэй Вэй встал и пинком отправил стул в полет прямиком в сторону Лю Цингэ. Тот отвлёкся и перехватил атаку, но упустил из виду нападение волка на грызуна. Шан Цинхуа не издал ни единого звука, оказавшись заключённым уже в объятиях Вэй Вэя. Только эти объятия душили своей силой и были не приятными, а опасными. Они словно хотели сломать Шан Цинхуа. И Вэй Вэя лишь подтверждал опасения, говоря певчим голосом: — Эй, может быть так удастся вас переубедить? Он не выпускал клыки или когти, но довольно сильно сдавливал Шан Цинхуа по рёбрам, из-за чего тот жалостливо закашлял: — Я же умру раньше, чем ты добьешься своего!... — Упс! Прошу прощения! Не доводилось раньше брать грызунов в заложники! — А может, ты у меня спросишь, готов ли я отпустить Му Цинфана? — Да? — протянул Вэй Вэй с толикой удивления. — Давай попробуем! — Я согласен отпустить его, если вы сами с ним разберётесь. Но есть условие: не убивайте его и не наносите увечья, — чётко, без запинки произнёс Шан Цинхуа, будто это не ему угрожали расправой пару секунд назад. — После всего, что он сделал, ты все ещё остаёшься добрым к нему... У тебя или сердце большое, или мозг без единой извилины, ха-ха!.. Но с тобой так приятно договариваться! Согласен! — тут же обрадовался Вэй Вэй, ослабив хватку, но не отпустив. — Может, так и есть, — пробубнил Шан Цинхуа под нос, — А теперь отпусти меня и можешь забирать Му Цинфана, — без интереса махнул он, громко чихнув в его рукава от холодного воздуха. — Иу... Как хорошо все заканчивается! — волк от радости начал завывать, но стоило оторвать взгляд от всех троих и посмотреть на четвёртого, как его настроение испортилось. Он с грустью сказал на выдохе: — О, нет, он уже сбежал... Все обратили внимание на пустующее место, где всего секунду назад лежал Му Цинфан. По всей видимости, магия незаметности это одна из способностей членов «Волчьей норы». Это много объясняет. Вэй Вэй стремительно выбежал на улицу, громко ругаясь на весь дом и шлепая ботинками по мокрому полу. Лю Цингэ пустился следом, прокричав командным тоном двум оставшимся не выходить из дома. Шан Цинхуа заполз на кровать, скрипнув пружинами матраса. Мобэй с горем пополам поставил дверь на место и присел с Цинхуа рядом. Они снова остались вдвоём, как в более спокойное время. Никто из них не говорил. Обычно Шан Цинхуа начинал диалог с задорной фразы и улыбки, только сейчас у него не получалось ни улыбаться, ни притворяться бесстрашным, ни разумно мыслить. Он закрывал глаза, надеясь, что страшные облики исчезнут, но они продолжали его мучить. Как если бы Бог с небес перечислял все его грехи перед судом... — Воды? — вдруг, нарушив тишину, предложил Мобэй. Шан Цинхуа вздрогнул и машинально кивнул. Вода облегчила его страдания, но не сильно. По крайней мере, дышать стало легче. — Когда ты понял, что Му Цинфан – преследователь? — осторожно, без настойчивости поинтересовался Мобэй. Тихим голосом он хотел выразить, что если Шан Цинхуа не хочет, то может не говорить. Эта черта ему и нравилась. Мобэй никогда ни на чем её настаивал, не осуждал и не требовал объяснений. Шан Цинхуа, наконец, улыбнулся. — Однажды я спросил его адрес, и он дал мне листочек с красиво выведенными данными. Он хорошо закрыл его руками, так что я сразу и не понял, что текст был написан заранее, ещё до нашей встречи. Но это явно не писал студент-медик, особенно Му Цинфан, чей почерк ни раз ругали учителя еще со школы... — он тихо пробубнил под нос: «Ха, а ведь я уже и забыл...». Поразмышляв немного, он вскинул брови и дополнил: — Кроме того, листочек? Можно же было просто сказать и я записал бы на телефон. С каких пор и зачем он носит с собой листочек с адресом? Чтобы не забыть, хах? Это показалось мне странным, а так... Не знаю даже, я смутно ощущал подвох, но не мог заставить себя подозревать друга. Шан Цинхуа, анализируя все, начал тараторить, все живее и живее рассказывая о всех замеченных им деталях. — А сегодня... Когда он пришёл, я попросил закрыть его дверь. Она у меня хоть и хлипкая, но с замками. Одна цепь, две защёлки и замок, ключ от которого спрятан в стене за обоями. Никто не знал об этом, даже Шэнь Юань... Но он смог найти ключ. Точнее, он знал, где был ключ. — Он пробрался к тебе? — Видимо так и есть. И самое страшное, я ни разу не замечал его. А если он сидел в темном углу моей комнатушки, пока я был дома? Или смотрел на меня, пока я видел десятый сон? Мобэй не мог опровергнуть слова Шан Цинхуа, поскольку не знал подробностей. Нельзя отрицать, что подобного не было. Это понимал и сам Шан Цинхуа, поэтому с каждой секундой становился все мрачнее и мрачнее. — Почему же ты... отпустил его? — Мобэй предпочёл перескочить на другую тему и удачно, потому что хомяк тут же переключился. — Почему? Потому что... — Шан Цинхуа закусил губу и сжал ладони в кулак. — Потому что я уже отомстил ему. Мой поступок нельзя ничем оправдать. Самосуд никогда не был справедливым методом борьбы со злом... А если это была месть – то крайне жестокая. Вэй Вэй сказал, что не хотел бы огласки. Вот и я... не хотел бы услышать в новостях... почему преступник остался без хвоста... Мобэй дотронулся до макушки Шан Цинхуа и провел пальцами по волосам. — Я... Я ведь ничем не лучше него! А если я могу стать преступником? Насильником? Убийцей? Ведь я только и делаю, что мечтаю о падении хищной части нашей земли! А если дойдёт до того, что я буду преследовать и выискивать таких, как ты? Разве ты не боишься, Мобэй? Мобэй охнул, внутри поругав себя за неудачный вопрос. — Ты хочешь, чтобы травоядные и прочие доминировали над хищниками? — Я... не знаю. Я всего лишь хотел бы показать им те страдания, через которые мы должны проходить. У них авторитет, власть, деньги и привилегии... Я хотел бы, чтобы они ощутили себя в шкуре того, чьи слова не имеют никакой ценности. — Ты хочешь, чтобы они страдали? Все? — Нет, не все! Лишь те, кто этого заслуживает! Ведь так будет справедливо... наверное. — Ты хочешь бороться за справедливость – это же хорошо. — Но если я сорвусь? Что если я... их... того... — А ты хочешь? — Нет, конечно! Но я боюсь, что могу как сегодня... пересечь грань... Мобэй прикоснулся к порезанному уху, пустив мурашки по телу Шан Цинхуа. Тот пропищал и схватился за ухо. — ...разве после этого у тебя возникнет желание ещё раз причинить кому-нибудь боль? Шан Цинхуа помотал головой. Когда он представлял себе это, то моментально цепенел и бледнел, как если бы проглотил таблетку с ядом. — Меня пугают лишь мысли об этом... Но все же... — В теории каждый из нас может убить человека. Вопрос лишь в том, дрогнет ли рука или нет, выронив оружие. Му Цинфан без колебаний достигала своих целей, хладнокровно убивая всех неугодных. Но в тебе, Шан Цинхуа, я не вижу убийцу. То, что ты однажды покалечил кого-то, не означает, что в будущем ты можешь ещё раз причинить вред или вовсе убить. Каждый из нас может ошибиться и наделать дров, главное все осознать и больше так не делать. А если возможно – все исправить. — На словах все звучит так просто... Если бы и в жизни было так же. После короткого разговора оба замолчали и более не нарушали тишину ровно до того самого момента, пока в небе снова не зазвучали раскаты грома. Остановившийся дождь вновь напомнил о себе. В комнату в очередной раз заглянули холодный ветер и сырость. Шан Цинхуа поежился, вцепившись в мягкое одеяло. — Переночуешь у меня? — предложил Мобэй, закидывая на плечи дрожащего хомяка кофту, которая свисала с гардины. — Ты что, не понял? — нахмурился Цинхуа так, точно услышав что-то глупое. — Я отрезал хвост Му Цинфану! Я ненормальный! — Много факторов сложились воедино, но среди них точно не было того, что ты хотел бы это делать. — Ох, ну... Хорошо, поедем к тебе, — Шан Цинхуа ощутил, как сильно он вымотался за все прошедшие недели, наполненные страхом и неуверенностю в каждом шаге. Усталость свалилась на его плечи подобно тяжёлой лавине, и он потерял всякий смысл сопротивляться и дальше думать о плохом. Мобэй укутал его в одеяло и, подняв на руки, потому что таковым было желание Шан Цинхуа, вышел к машине. На улице к ним навстречу побежал Лю Цингэ с жалостливым видом. Он о чём-то хотел сказать, но Шан Цинхуа опередил его: — Прости, Цингэ. Давай ты все расскажешь Шэнь Цзю. Сегодня я переночую у Мобэя. Спасибо тебе, Цингэ, и прости... — сначала он говорил сухо и без эмоций, но под конец не смог больше смотреть на Лю Цингэ и перешёл на быстрый шёпот, — ...за всё... прости. И больше снежный барс ничего не услышал. Ни от Шан Цинхуа, ни от его спутника. *** В квартире Мобэя горел приятный, светло-желтый свет. И это единственное, что он мог видеть из-под закрытых глаз. На веки словно наклеили скотч, от чего их было трудно разомкнуть. — Может, чай? Но ему пришлось оторвать кусочки клейкой, прозрачной ленты, чтобы не казаться мёртвым. А по его обсохшим губам и бледному лицу только о мертвеце можно было и подумать. Шан Цинхуа облизал губы и кивнул. Прислонившись спиной к мягкой обивке кресла и случайно повернувшись к кровати, он ни с того ни с сего вспомнил: — А ведь тогда я перетащил тебя с кровати на пол. — Ты был сильно пьян, — с еле слышным смешком сказал Мобэй. Шан Цинхуа не мог поверить ушам и серьёзно спросил: — Ты не боишься меня? Не считаешь, что я слишком сильный для хомяка? — М-м, я уже говоил тебе: нет. Наоборот, мне нравится, что ты можешь постоять за себя. — Но разве это не ущемляет гордость хищников? Разве вам не хочется видеть меня слабым, чтобы чувствовать контроль надо мной? Вас не пугает, что кто-то, на вид безобидный, может поднять вас?! — Нет? Кроме того, восприятие – индивидуальная вещь. — Как нет?! Как нет... Но ведь и Шэнь Цзю, и Лю Цингэ так нравилась моя слабость, вот я и подумал, что и ты... и они... хотят видеть меня таким. — Цинхуа, ты «думал», но спрашивал ли об этом? Нет же? Если бы ты поинтересовался у меня, то узнал бы ещё в самом начале, что меня полностью устраивает, что ты можешь ответить обидчику, если необходимо. Мне это даже нравится... И не только это. В такую холодную погоду, слушая раскаты грома и завывания ветра, люди сидели по домам, не подозревая, что где-то в их мире всего за одну ночь один представитель семейства грызунов дважды оказался на грани смерти. Один раз из-за психопата, а второй – из-за неосторожности красивого, статного молодого человека, чьё «признание» стрелой вонзилось прямиком в сердце бедного Шан Цинхуа. — Ха-ха, ты мне тоже нравишься, дружище! — и все же он не разрешал себе обманываться. Шэнь Юань тоже его любит, но как друга. Никто и не говорит, что «нравишься» используется только по отношению к возлюбенным, верно? Верно... — В общем, — Мобэй вздохнул, — можешь рассказать мне, почему ты захотел подстраиваться в каждых из отношений? Шан Цинхуа глупо заморгал. Вот опять Мобэй задет странные вопросы, выставляя себя глупеньким идиотом. Всё ведь очевидно. — Разве ж не ясно? Смогли бы мы вступить в отношения, если бы я не подстраивался? — Ты считаешь, что им не понравилась бы твоя настоящая личность? — О, ещё как! Я неказистый, у меня отвратительные привычки, а ещё характером не вышел... — Ты был готов спрятать себя настоящего, при этом легко принимал все стороны своих друзей, какими они бы не были? — А..? — По твоим же словам: Шэнь Цзю постоянно грубо обращается с тобой, Шэнь Юань часто оскорбляет и подшучивает, а снежный барс... Лю Цингэ? Часто не рассчитывает силы и по неосторожности причиняет тебе боль. Но ты принимаешь их такими, поэтому они и не думают меняться. Ты не лучше них, но и ничем не хуже. Так зачем ты принижаешь себя? — ...я знаю, — наконец, признание слетело с губ Шан Цинхуа. — Я знаю, что принижаю себя. Но я настолько привык так думать, что не представляю, как думать о себе иначе... В этом моя проблема. Но как я могу жаловаться на неё, если она так ничтожна? Люди страдают по более серьёзным причинам, созданными обстоятельствами или другими людьми. Я же... Я же как всегда – все сам себе придумал, да ещё и раздул их мухи слона. Мобэй сколько-то секунд ничего не говорил, ищя что-то в туалетном столике. Тот был выполнен в весьма изысканном стиле, но по его виду становилось понятно: несмотря на попытки реставрации мебель выглядела старой. Из выдвижной полки Мобэй вытащил бинт и, подойдя к Шан Цинхуа поближе, начал перевязывать ухо. — Я думаю, что тебе просто нужно пережить это. Пережить и понять: да, на самом деле, твои проблемы ничтожны для этого мира. Но... Твои проблемы более глобальны для тебя самого. — Я не уверен, что понимаю. Ты тоже хочешь сказать, что я драматизирую, да? Да... — Эн. Я имею ввиду, что вполне нормально, что кто-то не считает твои проблемы проблемой, но это не делает её менее значимой и болезненной для тебя. Даже если ты драматизируешь. — ...ты литератор? — Нет, но моя мама увекалась классической иностранной литературой. Моя манера речи странная, да? — Нет-нет! Она звучит возвышенно? ...тебя это волнует? — Немного. Я боюсь, что иногда людям сложно слышать мою речь, поэтому предпочитаю молчать. — Я начинаю понимать, что ты ранее имел в виду... Знаешь, а я почувствовал себя лучше, после разговора с тобой. С другими такого не было. — Порой нам всем нужен, человек, что подставит плечо и будет готов терпеть море слез и нытья сутки напролёт. Человек, что откроет глаза другому. — Ты улыбаешься. Вспомнил что-то хорошее? — Шан Цинхуа зацепился за возможность перестать вести диалог только о себе. Ему хотелось узнать что-то и про Мобэя. — Отнюдь, это самое горькое и жестокое воспоминание из всех. — Но ты улыбаешься. — Я улыбаюсь сейчас, потому что пережил свою печаль, свою проблему. Мне открыли глаза, чему спустя года я благодарен, однако в то время я мог лишь злиться и ненавидеть. — Похоже, это открытие было очень резким и грубым. — Именно так. Более жестоких слов я не слышал, но, наверное, со мной нельзя было иначе: я по природе своей не восприимчив к ласковым уговорам. — Ох, а я наоборот... О, — кажется, теперь Шан Цинхуа понял. Он посмотрел на Мобэя со сверкающими глазами и прошептал: — Чужие слова, грубые и небрежные, очень сильно меня задевали. Даже если это была своеобразная поддержка, она не могла подействовать, как нужно. Надо же, я и не думал о том, что, возможно, дело было в подходе. Ты... Открыл мне глаза очень бережно, спасибо. — Я... Не умею поддерживать людей. Я не особо хорош в этом. Не воспринимай мои слова слишком серьезно. Это не по моей специальности. Лучше обратиться к нужному человеку. — Я кажется немного запутался в себе, да? — Многие с этим сталкиваются. У всех бывают свои личные проблемы, возможно, понятные только им самим. Ты годами вязал себе свитер, учитывая лишь мнение других людей. Ты думал, что они знают лучше, поэтому не задумывался над тем, а понравится ли он тебе. По итогу же свитер оказался настолько мал, что душил в шее и оставлял следы. Тебе было неудобно и больно, но ты не мог его снять, потому что застрял в нем. И если ты хочешь освободиться, то тебе для начала нужно распустить его. — ...ого, твоя мама действительно много читала, раз манера речи передалась на генетическом уровне. — Цинхуа. — Ха-ха! Ладно... Ой, я не смеялся над тобой! — Шан Цинхуа испугался и прикрыл рот рукой. — Я смеялся, потому что... с тех пор, как ты появился в моей жизни, мне стало намного веселе и радостнее! Не скажу, что с другими ребятами я был супер несчастным, но.. Спасибо. — Я ничего особо-то и не делал. — Ну как же! Мы учились вместе по вечерам, много-много говорили и слушали друг друга, в конце концов, ты спас меня от сталкера! Как это ты ничего для меня не сделал? Стыдно признавать, но из-за паранойи, я даже начал считать тебя сталкером! Веришь в это? — Почему же? — опешил Мобэй, заломав брови домиком, как если бы его сильно задели. — Ты очень много обо мне знаешь. Даже те вещи, о которых я еще не успел сказать. — Цинхуа... Но ведь ты рассказал мне обо всем в нашу первую встречу. — Что? *** Утро следующего дня казалось Шан Цинхуа чем-то волшебным, нереальным. Он чувствовал спокойствие и комфорт, несмотря на то, что его зажали между стеной и твёрдым мужским телом. Его руки почти онемели из-за давления, а спины будто и вовсе не было, но безмятежность в душе распространялось на все тело, делая утро поистине радостным. Он не вспоминал о вчерашних событиях, не думал ни о чем, кроме того, что все позади. А когда жужжащие букашки в голове напоминали о Му Цинфане и подробностях вчерашнеговечера, то они больше не тревожили его. Впрочем, может, комок в груди, от которого шли щекочащие импульсы, все же был остатком тревоги. — Пойдёшь сегодня на учёбу? — зевая в край одеяла, поинтересовался Мобэй. — Конечно, — пропыхтел Шан Цинхуа, выбираясь из кровати. — Не могу же я пропустить учебу только потому, что вчера на меня совершили нападение. — Шан Цинхуа. — Я серьёзно. Хоть мне и было страшно, но раз я цел, то и на пары смогу пойти. Сам подумай, если я останусь один дома, то только и буду делать, что загоняться. Это наилучший вариант. — Как скажешь. Мне тебя подвезти? — Мобэй устало пожал плечами, потирая глаза руками и сквозь них смотрят на суетящегося Шан Цинхуа. Хомяк уже успел одеться, причесаться и сейчас натягивал верхнюю одежду, попутно пытаясь попасть ногой в кроссовки Мобэя. Он был на удивление бодр и весел. — Нет, спасибо. Я прогуляюсь, воздухом подышу. Шан Цинхуа того завязал шнурки, спрятал их между ногой и обувью. Кроссовки были большими, и его нога тонула в оставшемся пространстве, будто на него обули большие ведра. Но все же лучше так, чем идти босиком. Они давно перестали быть обычными зверями и приобрели человеческие черты как внешне, так и внутренне. — Великовато, — прилетела оценка откуда-то сзади. Мобэй встал с кровати. — Один день потерпеть – пустяк. Спасибо, что одолжил вещи. Я протру их потом. — Не утруждайся. Стоило захватить с собой твою одежду. — Да уж. Ничего, в следующий раз принесу сюда пару своих шмоток. На всякий случай, — бросил Шан Цинхуа, в душе крича и пищя от восторга. Ведь он только что сделал намёк, что в будущем собирается ещё много раз ночевать у Мобэя! — В таком случае и я оставлю что-нибудь у тебя, — в свою очередь ухмыльнулся Мобэй, практически доводя Шан Цинхуа до истерики. О боже, его намёк поняли! И приняли! Как, оказывается, приятно понимать чужие намёки, а ещё лучше – когда понимают твои. — Ну, я пошёл! До вечера, Мобэй! — на прощание Шан Цинхуа помахал рукой и вышел на улицу, вдохнув тёплый воздух и ароматы наступившей осени. Осень была одной из самых мрачных времен года для него, но сегодня почему-то, греясь под лучами солнца и любуюся яркими цветами листьев, он чувствовал радость и возбуждение. Ему хотелось идти в припрыжку и щебетать вместе с птицами. Ещё ему хотелось зажать стучащие от волнения зубы и спрятать пальцы, покрытые заусенцами, с обкусанными ногтями в карманы. Шан Цинхуа хотел выдвинуть свою радость новым днём вперёд, а беспокойство о страшном вечере и от ожидания встречи с друзьями и членами группировки «Волчья нора», зависнуть назад. Ему не избежать ни первого, ни второго, не спрятаться в доме Мобэя, поэтому остаётся с высоко поднятой головой и с улыбкой во все тридцать два встретиться лицом к лицу.