Overdose

      Губы касаются прохладного стекла и зависают на месте всего на мгновение, прежде, чем их нежно обволакивает сладкое вино. Глоток неторопливый, даже, скорее ленивый. Девушка делает глубокий вдох и на выдохе запрокидывает голову назад, блаженно прикрыв глаза.       Вода в ванной уже почти остыла. Пена постепенно оседала, становясь воспоминанием о пышных облаках пузырьков, от которых вся комната насквозь пропиталась дурманящим запахом цитруса.       Кожа стала покрываться мурашками от прохлады, но девушка только едва заметно ухмыльнулась, плавным движением руки бросив пустой бокал в сторону. Сосуд качнулся в воздухе, завис на пару секунд и с глухим звуком упал на влажный коврик рядом с ванной, оставшись невредимым. Сама же темная бутылка вина, повинуясь тонким пальцам Одаренной, потянулась к своей хозяйке и легла той прямо на ладонь, оказавшись горлышком в нескольких миллиметрах от слегка синеватых губ. Багровая жидкость стремительно полилась, но почти не попала девушке в рот, окрасив ее небольшую грудь алым, словно кровью, цветом, которой подходил Чуе больше всего.       Внезапно она рассмеялась и откинула в сторону бутылку, словно ненужный хлам, и звук разбившегося вдребезги стекла заглушил заливистый смех. Приглушенное эхо прошлось по комнате, утихнув вместе с девушкой.       Это так жалко, что даже смешно: запах вина, смешавшийся с цитрусом, заставил Чую вспомнить множество ночей. Дней, вечеров, душных баров, тесных кладовок, крыш ранним утром и жестких кирпичных стен. Эти запахи сопровождали ее везде. И само осознание — вот, что было жалко. Размышлять о том, что было лишь игрой, словно это имело хоть какой-то смысл.       И еще более жалким было то, что Чуя сама купила пену для ванны с ее запахом.       — Идиотка, — с усмешкой прошептала девушка.       Накахара лениво потянулась, положив тонкие, местами покрытые синяками, ноги на край ванны. От холода кожа покрылась мурашками, но все же выходить из воды ей совсем не хотелось. И девушка еще долго бы так лежала, если бы не стук в дверь.       Отчетливый, не слишком громкий, ровно три удара.       Чуя улыбнулась, а сердце кольнуло, словно тонкой иголкой предвкушения. Холод по телу усилился, и это ощущение уже было привычным. Девушка неторопливо поднялась и перелезла через край ванны. Ступив с мягкого коврика на холодный кафель, она прошла вперед, к выходу, оставляя за собой мокрые следы, и сняла с крючка шелковый красный халат, небрежно его запахнув и подвязав на слабый узел.       Стук больше не повторялся. Впрочем, как и всегда.       Подойдя к двери, Чуя провела по гладкой поверхности кончиками пальцев, прислушиваясь к тишине по другую сторону, будто бы там никого и не было на самом деле. Но медлить еще больше было уже скучно. Резким движением девушка открыла дверь, которая никогда не была запертой, едва не ударив ею своего гостя.       Спутанные длинные локоны, темные глаза и пронзительный взгляд. Она стояла, сутулясь, словно пальто на плечах было неимоверно тяжелым, а из-под рукавов пиджака сочилась кровь. Дазай стояла ровно на безопасном расстоянии от двери, зная наперед каждый шаг Чуи.       — Я так понимаю, вино нам понадобится, — с толикой издевки произнесла Накахара вместо приветствия и притянула гравитацией еще одну полную бутылку вина, давно ждавшую своего часа на барной стойке. — Снова повредила сухожилия?       Дазай не двигалась. Молчала, слегка поджав губы. Она прямо-таки источала раздражение, полное отторжение происходящего, но, даже противясь своим желаниям, она все же пришла. Пришла к своей ненавистной напарнице, чтобы попросить помощи, хоть и не собиралась говорить об этом вслух. Для Чуи объяснения уже давно не нужны. Осаму едва заметно скользнула взглядом по изгибам хрупкого тела девушки. Шелковый халат промок, а полы его почти полностью распахнулись, оголяя пресс, тонкую талию и небольшую грудь, прикрывая лишь соски, контуры которых было отчетливо видно сквозь тонкую ткань.       — Молчишь? Удивительно. Обычно, тебя приходится затыкать, — Чуя усмехнулась и смахнула с лица мокрые пряди.       А Дазай все молчала. Она не хотела говорить. Может, даже не могла. Она не думала об этом, а просто смотрела на Накахару, позволив себе забыть обо всем. Порезы ныли так, что хотелось содрать кожу с запястий, а от всей потерянной крови по телу проходила мелкая дрожь       Но стоило Дазай увидеть багровые разводы на нежной коже девушки, как в горле пересохло. Отказаться от бокала вина теперь для нее, казалось, было бы кощунством. Непростительной грубостью. Чуя ухмыльнулась, заметив едва уловимые, и такие привычные изменения в лице напарницы. Она прикрыла себя, вновь подвязав халат тонким шелковым пояском, и всего на мгновение ей показалось, что она услышала разочарованный, сдавленный выдох. Накахаре это до чертиков нравилось, так что ее тихий смех был еще большей пыткой для девушки — ведь он означал, что ее напарница только начала забавляться. Без слов, Чуя вальяжно пошла в сторону кухни, нарочно покачивая бедрами. И Дазай не могла не принять это немое приглашение.       Горьковатый запах цитруса уже пропитал прихожую, смешиваясь с нотками терпкого, сухого вина и легких яблочных сигарет. Почти не чувствуя ног, Осаму упала в кресло, едва дойдя до него. Пальто слетело с ее плеч еще где-то позади. Ладони были сплошь залиты кровью, так что стало невыносимо тошно. Девушка ненавидела вид крови, ненавидела боль, но никогда не могла остановиться.       Чуя незаметно исчезла, а вернулась уже с бинтами, полотенцем и бутылкой спирта. Осторожно, почти без ехидства и заигрывания, она присела на колени рядом с Дазай, сосредоточенно осматривая ее запястья. От двух кровоточащих, глубоких ран, она поджала губы, мысленно проклиная напарницу за эту бездумную глупость.       Не спрашивая разрешения, девушка сняла пиджак с Осаму, небрежно швырнув его в сторону, и задрала рукава рубашки, измазав в крови и собственные руки.       Дазай всегда завораживал этот вид: слегка нахмуренные брови, ледяной, строгий взгляд, осторожные и точные касания, почти как у самого Мори-сана.       — Ты ведь понимаешь, что твои раны опять нужно зашивать? — голос жесткий, с толикой волнения.       «Как мило, малышка Чу», — и Осаму сама не заметила, как тень улыбки тронула ее губы.       — Понимаю. У тебя же есть игла, верно?       Этот надменный тон раздражал до судороги в сжатых руках. Чуя резко встала, старательно отводя взгляд от напарницы. Она не хотела видеть ее глаза, не хотела знать, что о ней сейчас думала Осаму, а ведь именно ее мысли Накахара всегда угадывала безошибочно. А еще девушка права — у Чуи действительно были хирургические нитки с иголкой, и ее давно обучил Мори-сан зашивать раны.       От слабости кончики пальцев покалывало. Каждая секунда была невыносимой рядом с этой рыжей бестией, месть которой без сомнения обрушится на Дазай уже совсем скоро.       «Месть за то, что заставила ее волноваться», — и улыбка не сходила с побледневших губ…       Каждый шов давался с трудом. Руки Дазай были до предела напряжены. Она зажмурилась, из последних сил стараясь не стонать от боли, к которой невозможно привыкнуть. Чуя будто бы на себе ощущала то, что делала, вкладывая осторожность и хладнокровную решительность в любое свое действие. И все, что она могла — это радоваться двум большим порезам, а не десяткам мелких, но не менее глубоких, как бывало уже однажды.       Старые шрамы неровными, бледно-розовыми полосками тянулись вдоль всего предплечья. Опоясывали его, как костлявые змеи, будто пытались задушить. Дазай дышала сквозь зубы. По лбу скатывались капли холодного пота, а ее кожа стала на пару тонов бледнее. Она словно слышала все проклятья, которыми мысленно посыпала ее Чуя.       Последний стежок. Накахара надрезала нить и отложила иглу в сторону, на белую салфетку, тут же впитавшую в себя несколько капелек крови. Девушка не надела перчатки — нарочно или забыла, так было всегда. Может, она хотела так показать, что не слишком-то и заботится о Дазай, а, может, наоборот — проявляет доверие, достойное одной лишь напарницы, ведь Чуя никогда в жизни не снимет перчатки при ком-то другом. Ее руки были изящными, слегка худощавыми и невероятно ловкими. Возможно, именно для нее слой латекса на коже оказался бы помехой.       Осаму нравилось рассуждать о смысле действий напарницы, даже если ее мотивы были просты, а происходящее абсолютно не требовало никаких объяснений. Она просто хотела добавить загадку во все, что связано с ней.       Руки измазаны в крови. На пару секунд Чуя замерла, рассматривая ржавые разводы на коже, а затем перевела взгляд на Дазай, бледную, как полотно. Обессилев, она будто таяла на глазах, медленно проваливаясь в сон.       — Ты жестока, Чуя-чан, — тихо, из последних сил пробормотала девушка.       — И почему на этот раз? — устало вздохнула Накахара, все также сидя на коленях перед напарницей.       — С легкостью приносила мне боль, а о том, зачем я пришла, даже не…       Чуя, ненавидевшая упреки, резко поднялась на ноги, оперевшись руками в подлокотники, и оказалась в паре миллиметров от лица Дазай.       — Ты же знаешь, какой жестокой я могу быть на самом деле.       Девушка также резко и быстро для ослабшей Осаму схватила ее за подбородок, сжав его до тянущей боли во всей челюсти, и задрала голову нахалки так, чтобы та не видела ее хитрых глаз.       — Пока будешь набираться сил, помни об этом.       Большим пальцем Чуя провела по приоткрытым губам Дазай, отчего та почувствовала солоноватый привкус собственной крови. Напарница дразнила ее, выматывала, как кошка, вцепившаяся в добычу своими острыми коготками. Медленно, нарочно игриво, она наклонилась ближе. Ее напарница могла чувствовать горячее дыхание, ласкавшее холодную кожу. Слегка потрескавшиеся, шершавые губы невесомо касались чужих, бледных и нежных, а еще безумно чувствительных. Осаму шумно вдохнула, сжав, насколько позволяли силы, подлокотники. Голова кружилась, швы ныли, а в низу живота стянулся тугой узел, от которого по венам словно растекся жгучий и опьяняющий алкоголь. И вот долгожданный поцелуй. Чуя медленно слизала с нижней губы кровь девушки, а затем с жадностью впилась в нее. Едва успев начать, она отстранилась, оставив после себя только влажный след и быстро меркнувшее тепло.       — Однажды… — пробормотала Дазай, теряя сознание.       — Однажды ты мне отомстишь, — договорила за нее Чуя, сложив руки на груди и, после недолгой паузы, добавив, — я помню.

…If you just believe, there's no obstacle, and that's why

Take a look at me, through your opticals, I'm so fly…

***

      Когда Дазай приоткрыла глаза, она не сразу поняла, где находится. Сквозь панорамные окна лился слабый звездный свет, освещавший небольшую часть комнаты. Под головой мягкая подушка, тело едва прикрыто одеялом, а руки уже почти не болели. Девушка вымученно улыбнулась, перевернувшись на спину. Она тяжело дышала, слегка подрагивая от пережитой боли. По лбу скатилась капелька холодного пота.       «Ненавижу», — с отвращением пронеслось в ее мыслях.       Собственная беспомощность всегда была для нее отвратительной. И просыпаться в спальне напарницы — как подвергнуть себя пытке. Повторяющейся вновь и вновь.       Желание остаться в забвении еще немного боролось с изнуряющим рвением подняться на ноги, выйти из спальни и продолжить начатое, несправедливо прерванное потерей сознания. И второе желание, в конце концов, победило. Осторожно, но вполне обыденно, Дазай медленно села на кровати, выставив перед собой руки. От свежих бинтов исходил запах спирта и железа, а кожу под ними совсем чуть-чуть пощипывало.       «Вколола мне анестетик, Чу? Неплохо», — ухмылка. Как и всегда. Забота напарницы, в некоторой степени, восхищала Осаму. Ее нелогичные, порой, абсурдные и противоречащие друг другу поступки всегда вызывали у девушки страстный интерес, желание разгадать эту запутанную загадку по имени Накахара Чуя.       Стопы коснулись холодного пола, от которого по ногам пробежал колючий разряд. Дазай поежилась — она не любила холод. В одной рубашке и пиджаке на плечах девушка прошлась по комнате до окон, на минуту остановившись рядом и разглядывая ночные улицы Йокогамы, которые мерцали, переливались всеми огнями и кипели от жизни, царившей там, в самом низу, у подножия высоток, принадлежавших Портовой мафии.       Из квартиры Чуи открывался потрясающий вид.       От него даже начинала кружиться голова, а мысли в красках разыгрывали сцены суицида с крыши этого дома, под сигналы машин, шум от колес, редкие выкрики прохожих, а затем прыжок в объятья холодного осеннего ветра, от которого вмиг исчезают все тревоги за секунду до удара об асфальт.       С грустной улыбкой девушка тяжело выдохнула и, закутавшись в пиджак, вышла из спальни.       Чуя стояла перед окнами, сложив руки на груди. Холодный звездный свет мягко скользил по ее шелковому халату, очерчивал тонкой полоской худой силуэт и растрепанные локоны медно-рыжих волос. Запах сигарет в зале стал сильнее. Дазай увидела, как в пепельнице тлел окурок, выжженый до самого фильтра.       — Уже пришла в себя? — с ноткой сарказма спросила Накахара, не оборачиваясь в сторону напарницы.       — Твоими стараниями. Сложно спать с ощущением чужих губ на своих собственных.       Колкий смешок и ничего более. Чуя осталась стоять неподвижно, будто намеренно игнорируя присутствие Осаму. Ее тонкий силуэт казался таким хрупким. Она сама выглядела так, будто состояла из стекла: худые руки, утонченная шея, ключицы всегда были отчетливо видны. Но в случае Чуи — ее стекло было закаленным. Долгими годами и изнуряющими тренировками, и причастна к этому была Дазай.       Дазай нашла этот не ограненный алмаз и отдала его величайшему ювелиру Мафии — Мори Огайю. И никогда в жизни она не пожалеет о том, что сделала это.       Напряжение нарастало. Оно становилось осязаемым: вязким, колким, от него перехватывало дыхание, царапало горло негодованием. Наглость этой рыжей бестии не знала границ. Это Дазай Осаму — член Исполнительного комитета Портовой мафии, а не она. Это Дазай имеет право игнорировать ее, издеваться, сколько вздумается, и использовать в своих целях, но, почему-то, стоило девушке встретиться одним только взглядом с напарницей наедине, на ее территории, как Чуя с молниеносной победой занимала место Исполнителя.       И Дазай была готова стоять перед ней на коленях, если понадобится.       Ведь Чуя Накахара щедро вознаграждала свою подчиненную за послушание.       Дазай, заинтригованная игрой напарницы, — а это непременно была игра, — прошла вперед, к креслу, в которое села, в выжидающей позе закинув ногу на ногу. Ее самоуверенность трещала по швам, хотелось выкрикнуть: «Да посмотри же ты на меня!», но девушка терпела. Она никогда не опустится до мольбы перед Чуей. Подчиняться она может и без слов.       По крайней мере, так рано.       — Закрой глаза, — тон приказной, не терпящий отказов.       — А если я не хочу? — с саркастичной усмешкой спросила Дазай.       — Узнаешь.       Чуя злилась. Злилась еще с того момента, как ее напарница посмела прийти к ней домой с порезанными руками, нагло надеясь на помощь, когда вместо девушки ей был нужен врач. Накахара, не торопясь, обернулась, задумчиво, слегка прищурившись, оглядела Осаму, и, сделав выводы, известные ей одной, пошла вперед, покачивая бедрами. В полумраке ночи она напоминала грациозную тигрицу. Девушка встала позади, оставив Дазай томиться в ожидании: что будет дальше?       Ее руки холодные. От каждого касания по коже проходят мелкие разряды, которые усиливались, стоило ей поцарапать напарницу своими красными, слегка заостренными ногтями.       Дазай не видела ее лица, не знала, что напарница собирается делать дальше, пока девушка игралась: перебирала волосы, накручивала локоны, больно оттягивая пряди назад всякий раз, когда Осаму хотела обернуться.       — Думаешь, ты каждый раз будешь безнаказанно калечить себя? — у самого уха прошептала Чуя, наклонившись к Дазай так близко, что та отчетливо почувствовала пряный запах вина и сигарет, и от этого дурманящего аромата у нее перехватило дыхание.       Хватка ослабла. Накахара очертила ноготком контур худощавого лица, опустилась к шее, расстегнув первые пару пуговиц рубашки. Не встретив сопротивления, девушка положила ладонь на грудь, поверх бюстгальтера, сжав ее в тот момент, когда Чуя припала влажными от вина губами к самому чувствительному месту Дазай — чуть ваше плеча, совсем близко к шее, — и стала покрывать его короткими поцелуями. Напарница вновь попыталась обернуться, — наверняка в попытке поцеловать, — за что получила укус. Почти до крови. На коже проступил розовато-алый след, но Осаму, в ответ на боль, только сдавленно выдохнула, прикусив губу. Вскрик комом встал у нее в горле, но она не доставит такого удовольствия Чуе — слышать ее в этот момент.       Тонкие пальцы нагло проскользнули под бюстгальтер, дразня, поглаживая затвердевшую горошину соска. Невесомо, чтобы ощущение было ярче и оттого желаннее.       — Ты можешь лучше, Чуя, — с легкой хрипотцой в голосе саркастично усмехнулась Дазай.       Вместо ответа напарница схватила ее за горло, надавив на него. Дышать стало сложнее. Бледные губы приоткрылись в попытке глубже вдохнуть, а низ живота свело томительной, почти невыносимой судорогой.       — Я только начала, — вновь шепот, за которым последовал укус. Пальцы почти до боли сжали сосок, чуть оттягивая его, издеваясь на грани противоречивых ощущений.       Дазай сдалась — как всегда быстро. Стон сорвался с ее уст, как бы она ни противилась этому.       — Хорошая девочка, — от надменного тона напарницы все тело горело. В горле пересохло, а хватка девушки не ослабла. Голова начала кружиться, Дазай задыхалась, но не от руки Чуи, а от возбуждения, сковавшего все ее тело и доводившего ее до сладостной истомы. — Хочешь еще? — кивок — все, на что была способна Осаму. — Я буду трахать тебя, пока ты не начнешь меня умолять. И даже тогда я не остановлюсь. Я не позволю тебе кончить, пока ты не усвоишь урок: не смей заставлять меня беспокоиться о тебе.       — Т-тогда тебе… п-придет…ся п-постараться, — Дазай было тяжело говорить. Она глотала ртом воздух, стараясь наполнить им изнывавшие легкие, пока Чуя не отпустила ее горло, после чего последовал шумный вдох.       Накахара уже была прямо перед ней. Она резко наклонилась вперед, одним коленом уперевшись девушке между ног, а рукой схватив напарницу за галстук, так, что тот натянулся, вынуждая ее податься вперед. Их губы были в паре миллиметров друг от друга, но Осаму довольствовалась лишь горячим дыханием, не смея тянуться за поцелуем, она знала, что еще не заслужила его. И Чуя была довольна такому послушанию. Она намотала галстук на кулак еще сильнее, а сама отстранилась от лица напарницы дальше, выпрямившись. Ее взгляд сверху вниз был властным, ему просто невозможно не подчиниться. Шелковый халат скатился с одного плеча, оголив округлую грудь. Бледная кожа в темноте казалась почти белой и предательски несовершенной без синеватых следов засосов на шее, ключицах и ребрах, которые раньше почти не исчезали с тела Чуи.       Но больше она не позволяет оставлять на себе метки.       Она провела рукой по влажной ткани темных трусиков Осаму, слегка надавливая, дразня, почти не касаясь зоны клитора, нарочно его игнорируя. Движение становились чаще, сильнее. Через одежду ласка была мучительной: приятной, но такой невесомой. Дазай попыталась сдвинуть ноги, скорее инстинктивно, но колено Чуи мешало, и это не на шутку злило. Дыхание девушки участилось, она вновь вцепилась в подлокотники и зажмурилась: от мстительной насмешки в глазах Накахары становилось тошно.       Чуя отстранилась резко, отпустив при этом галстук, но Осаму не успела облегченно выдохнуть, как напарница грубо взяла ее за волосы на затылке, притянув к своей груди, на что та послушно припала губами к нежному, идеально круглому ореолу соска. Пока Накахара ласкала ее, все быстрее и напористее, Дазай не хотела торопиться, зная, как ненавидит медлить напарница.       — Сволочь… — прошипела Чуя, когда язык девушки стал нежно поглаживать, мягко и медленно кругом обводить сосок. Все тело мгновенно заныло от возбуждения, а ощущение было такое, что нервные окончания сворачивались в пульсирующие узлы. — Какая же ты самодовольная сучка.       Давление на затылок отдавалось по коже приятной болью, такой привычной для Дазай. Она усмехнулась, вобрав в рот нежную кожу, и начав ее посасывать, покусывать горошину соска, позволив себе вольность: положить руки на талию напарницы. Кожа под ладонями покрылась мурашками. Пальцы поглаживали, выводили узоры на бедрах, ребрах, животе, заставляя Чую мелко дрожать. И самым приятным для Осаму было то, что девушка не сопротивлялась, отдавшись своим ощущениям.       Но едва ли это могло долго продлиться.       Накахара отдернула за волосы Дазай и пристально посмотрела в ее затуманенные глаза.       — Не помню, чтобы разрешала тебе трогать меня, — ее пальцы медленно сдвинули тонкую ткань трусиков Осаму, — посмотри на себя, — один палец слегка надавил на влажное лоно, одной только подушечкой едва войдя внутрь, — настолько сильно меня хочешь? Нравится, когда я просто играюсь с тобой?       — Нравится смотреть, как ты строишь из себя доминантку, — провокация, за которой последует секундная вспышка злости напарницы — Осаму это знала наверняка.       — Вот как? — Чуя резко вошла, почувствовав, как Дазай сжалась. Девушка вынудила напарницу откинуться на спинку кресла, еще сильнее потянув ее за волосы, так что та сдавленно зашипела от усилившейся боли. Кожа на затылке горела, и удовольствие от этого постепенно превращалось в настоящую пытку.       Но Осаму это непременно нравилось.       Ритмичными, быстрыми движениями Чуя трахала напарницу, надавливая на стенки влагалища именно там, где ей нравилось больше всего, от чего она всегда быстро кончала до судорог от наслаждения во всем теле, но не сегодня. Стало душно, дыхание перехватывало у обеих. На бледном лице Осаму румянец был виден особенно отчетливо. Ее щеки, переносица, даже губы, розового, персикового оттенка, по лбу стекала капелька пота. Глаза влажные: потекла тушь, и от этого ее глаза казались больше. Бездонные, расширенные зрачки, в которых отражалась Чуя. Казалось, во взгляде девушки не было ничего, кроме нее. Она всегда видела только Ее.       Ее наркотик, дозу, без которой Осаму не сможет существовать.       Она обожала ее каждой клеточкой тела, боготворила!       О, Чуя, она даже не представляла, какой властной и безумной в своей кровавой красоте Богиней она была для Дазай.       И никто в мире никогда об этом не узнает.

Your love is a drug… Can't get enough,

Feeling so high, it's rushing through my veins…

      Чуя остановилась, от чего Дазай едва не заскулила, но сумела сдержать свое разочарование: обрывать оргазм — это так в стиле напарницы. Выждав несколько секунд, девушка продолжила, осторожно введя второй палец и набирая прежний темп, но на этом ее изощренные пытки не закончились. Ей было скучно, и она хотела большего, ведь и она текла от их извращенной близости не меньше, чем Осаму. Она останавливалась, меняла ритм, чередуя жесткие, глубокие толчки, со слабыми, будто бы даже нежными. Она искусно доводила девушку до изнеможения, но не давала ей получить разрядку.       Дазай чувствовала, как хватка на затылке становилась все слабее, а руки Чуи дрожали от напряжения, ей уже практически ничего не мешало перенять инициативу у напарницы, но она не стала этого делать — не сейчас. Осторожно она повела рукой вверх по бедру Накахары, полностью оголяя его от халата, который еще с самого начала ей хотелось сорвать с нее. Невозможность видеть всю изящность фигуры ее хитрой лисицы бесила до металлического привкуса во рту.       Но, раз Чуя не пожелала его снять, значит, так тому и быть.       Она сбивчиво дышала, держалась из последних сил, но сдалась — Накахара отпустила волосы Осаму и стала ласкать саму себя, наклонившись чуть вперед, ближе к лицу ее самой ненавистной во всем мире девушки. Влажные рыжие пряди щекотали отзывчивую на любые касания кожу. Смех, сдавленные вздохи и приглушенные стоны, которые обе так силились скрыть, продолжая свою глупую борьбу за первенство. Они ведь обе ненавидят друг друга. Разве им сейчас может быть хорошо?       Ее губы все еще пахли вином. Легкая кислинка, алкоголь, мятная жвачка, ни капли не перебившая запах сигарет. Волосы давно впитали в себя яблочный дым, и этим запахом Дазай упивалась. Она вдыхала его, но никак не могла насытиться, ей хотелось всегда чувствовать ее рядом, даже не подозревая, как сильно у Чуи кружилась голова от ее горького цитрусового одеколона, как она ночами зажигала ароматические палочки с грейпфрутом или засыпала, обняв подушку, все еще пахнущую пряным апельсином.       — Чуя…       От своего имени перехватило дыхание.

Don't make me beg

Can't get you out of my head

Making me dizzy when you call my name…

Without my dosis I would go insane

      Девушка прикрыла глаза, не желая встретиться с до одури омерзительным влюбленным взглядом, тем самым сдавшись и поцеловав желанные губы, о которых она мечтала весь этот вечер. По-настоящему, со страстью, без лжи и масок, так, как она позволяет себе очень редко, опасаясь, что Дазай все поймет.       Что это не просто игра, а лишь попытка скрыть свои чувства.       Еще несколько сильных толчков. Внизу живота словно скопились электрические импульсы, только и ждущие момента разлететься по венам. Накахаре стоило всего лишь коснуться клитора подушечкой большого пальца, слегка его помассировать, почти не надавливая, как Осаму откинула голову на спинку кресла с громким стоном. Тяжелый выдох, глубокий вдох.       Дазай рывком притягивает к себе Чую, схватив ту за горло.       Потеряв кислород, девушка запаниковала, но жаркое касание чужих губ отрезвило ее. Мгновение — и она уже могла дышать, а холодные пальцы лишь нежно придерживали ее, практически не надавливая на шею. Бесцеремонно, с нетерпеливым рвением Осаму стала ласкать Накахару, столь же умело и невыносимо приятно. С усмешкой она почувствовала, как ноги девушки задрожали, уже все ее тело мелко содрогалось.       «Моя хрупкая милая Чуя…»       «Чертова Осаму…»       Оргазм накрыл девушку волной. Она протяжно простонала в губы напарнице и отстранилась, с блаженством чувствуя расслабление во всем теле. Ухмылки, колкие, горящие взгляды, брошенные в полной тишине. Сбивчивое дыхание и несколько долгих секунд покоя. В полумраке глаза обеих блестели, и они видели только друг друга, ощущали жар разгоряченных тел, упивались смешавшимися запахами сигарет, одеколона, пота.       Упивались друг другом, и никогда не могли насытиться в полной мере.       Сегодня они закончили. Но, может быть, продолжат через пару часов, завтра утром или через несколько дней. Они продолжат, и никогда не остановятся.       В этом ведь весь парадокс: они ненавидят друг друга, но могут существовать только вместе.       Идеальный дуэт, цена которого — жизнь одной из них, вечно стоящая на кону.       И Чуя никогда не умрет, она просто верит напарнице. А Дазай никогда не посмеет опоздать, иначе умрет вместе с Ней.

«Cause I'm an overdose…»