Детский сад моей веры

Эрди захлопнула сиденье унитаза, чтобы взгромоздиться на него с ногами. Кое-как обхватила их дрожащими пальцами и попыталась зажмуриться. Глаза были распахнуты так, что их жгло: вдруг она подумала, что похожа на Планктона из мультика, которому нужно было напоминать о регулярном моргании. Пустота. Полость. Бестелесность. Отсутствие всего и вся. Вонючего туалета, вонючей себя, вонючего Его. Эрди не могла сделать полноценный вдох и держалась за грудь, копошась пальцами по коже, расцарапывая ее ногтями. Ее взгляд уперся в рюкзак, и она неловко спустила ногу на пол, чтобы ей протолкнуть телефон в боковом сетчатом кармашке и дать ему упасть на пол. Экраном вниз. Наверное, трещина. Наверное, он обвалялся в грязи, побывал там, где засыхали капли от мочи. Эрди стало дурно. Она встала на обе ноги, присела на корточки и неглядя нашарила телефон. Когда пошли гудки, сразу поставила на громкую связь, чтобы не прикладывать его к уху. — Моя крошечка-хаврошечка? — лелейно протянул Вадик, тут же ответив. — Папа… меня сильно… сильно трогал мужик. *** — У нас сегодня ярмарка мастеров, — поделилась Эрдэни, пользуясь минутами перед отъездом Алтана на работу и ее в школу. — Да что ты? — он открыл бардачок и вынул оттуда мятную жвачку. — Будешь? — Эрди помотала головой. — Это что-то касаемо разного рода мануфактур? — Нееет, директор… он сказал, что ему нравится Япония, а там куча кружков, которые зовут детей к себе. И у нас так тоже будет, приедут разные кружки и будут нас вызывать. Я выберу что-нибудь. — Не что-то очень спортивное, давай договоримся. Забьешь мышцы, встать не сможешь. Хватает и твоего шифу. — Алтан не отводил взгляда от телефона и время от времени что-то печатал, матерясь сквозь зубы. Эрди не обращала внимания. Это было вписано в ее жизнь вместе со способностью дышать и не обижало. — А я и не хотела, — пожала она плечами. — Пойду на самый легкий кружок и буду кайфовать. — Сразу видно, чья ты дочь, — хмыкнул Алтан. — Кстати, где папа? — осторожно спросила Эрди, водя пальцем по затонированному окну. — Он давно не ночевал. Алтан обернулся к дочери и наконец отложил телефон. — Он на работе, Эрд. — Понятно. — Что тебе понятно? — Что он на работе. Просто ты снова его выгнал и не разрешаешь ему возвращаться, поэтому из-за тебя все страдают: папа, я, и это ты виноват, что… — Так, — весомо прервал ее Алтан и махнул шоферу, стоящему у машины рядом. — Пересаживайся и вали в школу. Всякая мелюзга со мной так разговаривать не будет. Дверь открыта. Эрди хотела возразить, но Алтан нацепил столь высокомерную мину, что дураку стало ясно: не трогай. «Не трожь говно, не будет вонять» — вспомнила она присказку Вадика. Как можно громче фыркнув и закатив глаза в два оборота, она выскочила из машины и громко захлопнула дверь. На душе было мрачно. Но ведь Эрди права? В последнее время папы все чаще ссорились и реже виделись, а она не могла понять, что происходит. Вадик звонил и писал, и она без всяких просьб с его стороны скрывала этот факт от Алтана. Внутри все по привычке сжалось. Шифу говорил, что в таком случае нужно дышать не только грудью, но и всем телом, чтобы оно сильно напряглось и также сильно расслабилось на выдохе. Эрди попробовала. Вроде, получилось. Она кивнула шоферу и уселась в детское кресло. Дождалась, пока ее пристегнут. Раздражало еще сильнее, чем ссора с папой, его зацикленность на безопасности в машине. Кресло было развернуто спиной к водительскому сидению, и все, что ей оставалось, это зависать в телефоне. А потом Алтан еще и говорит, что это садит ей зрение. А у самого — линзы. Папа — нехороший человек. *** Класс Эрдэни отпустили с первого урока, выстроили в пары и сразу же повели смотреть «ярмарку». Настроение у Эрди было скорее хорошее, несмотря на приключившуюся ранее ссору, но у них в гимназии так редко происходил какой-то движ, что хоть какое-то разнообразие разгоняло кровь. Учительница провела их в длинный коридор, где на переменах переходили из одного корпуса в другой. Ее класс бывал здесь крайне редко, потому что коридор вел к старшакам, а таким малявкам, как она, там было не место. Папа Вадик говорил — раздавят. Приятное возбуждение распаляло Эрди, и она улыбалась, по привычке щуря глаза. По двум сторонам коридора было расположены импровизированные стенды, похожие на палатки с уличной едой в Китае. Там стояли взрослые тетки или дядьки, то ли из одиннадцатого класса, то ли совсем старые. Они зазывали к себе и показывали аксессуары, представляющие их секцию. Один загорелый парень подбрасывал в руке баскетбольный мяч и вертел его на одном пальце — Эрди стало интересно, как у него не ломается ноготь. Низенькая девочка в очках с толстой оправой сидела с книжкой и лениво переворачивала страницы. Наверное, так она демонстрировала литературный клуб. Шахматы, оригами, теннис и лыжи, танцы и вязание, здесь было развлечений на любой вкус. Деревянные стенды были тесно прислонены друг к другу, как пригородные домики в бедняцком квартале. Крики врезались Эрди в уши, и она мысленно повторяла названия кружков. А-ви-а-моделирование. Ро-бо-то-техника. Плавание. Яхтспорт. Биатлон. Лыжи. Вольная борьба! Прикладное искусство. Балет. Это она не услышала, а прочитала на листочке, где каждая буква была больше предыдущей и с большим количеством вензелей. Папа бы сказал: «дешевка». Эрди казалось, что татуировки на его ногах ничем не лучше. Листовку в застекленной табличке нес высокий, белый как мрамор парень с черными кудрями до плеч. Он гордо держал подбородок под прямым углом и на Эрди даже не смотрел. Мальчик был таким худым, что она могла обхватить его ноги ладонями и осталось бы еще место: ей казалось, что его ребра на вдохе съедают плотно сидящую футболку. — Для балета будет отдельный зал. На вас всех сегодня посмотрят, особенно на мальчиков, — улыбнулась учительница, кладя ладонь Эрди на плечо. Эрди смахнула руку и отошла в сторону, недовольно косясь на нее. — Я балет не хочу. Папа сказал, чтобы я брала что-то простое. Вот, оригами, — Эрди кивнула в сторону. Учительница фыркнула и пробормотала под нос: — Пойди на рисование, там много ума не надо. Выставки отец оплатит. Эрди непонимающе нахмурилась, но ничего не сказала. Худой мальчик теперь смотрел на нее в упор. У него была беда с ногами. Не только из-за худобы. Стоял он враскорячку, словно ему что-то мешало. Эрди и не думала спрашивать, в чем дело, но внимательно присматривалась к его напряженной позе, поджимающимся пальцам ног в балетках, пальцам-зубочисткам (даже они были худые!) и синюшным скулам-плавникам. Огромные полы его легкой курточки были распахнуты. Мальчик похож был на бескровного средневекового вампира. — Эрдэни, пойдем, — подогнала ее учительница. — Да, — рассеянно отозвалась она, с трудом отводя от него взгляд. Второй и третий урок не состоялся. Класс прогалдел всю математику, ни разу не удосужившись прислушаться к праведным орам бабки-училки, а обществознание никто проводить и не собирался: детей собирали в физкультурном зале. Эрди вытащила телефон на ходу написала папе Вадику: «Забила форм у двоку паставят». Вадик не ответил, но беспокойство улеглось как-то само по себе. Оказывается, завели их в просторный зал, чтобы рассадить по скамьям из светлого дерева и вручить листовки со знакомой уже надписью «Балет». Только внизу теперь была приписка с именем владельца училища. Вот как. — Сейчас пройдет своеобразное прослушивание, — огласил незнакомый высокий мужчина с лысой головой, — в результате которого останутся дети, которых мы можем рассмотреть. Дамы, — он кивнул учителям, и те сладко улыбнулись, — вам прошу помочь детям раздеться. Эрди вытащила телефон. «Пап, я раздиваюс». — Почему у детей средство связи? — подчеркнув последние слова, перепугался лысый. — Мероприятие строго конфиденциальное и исключает преждевременных свидетелей. Эрди не поняла ни одного слова, как будто мужик говорил так специально. Телефон у нее отобрали и положили на скамейку у раздевалки. Ну и ладно. Все равно Вадик не отвечает, а у Шамы в ее школе интернета нет, чтобы поиграть в стрелялку в кооперативе. Вот жизнь, а! Их подняли и повели неровным строем в раздевалки. Там сказали раздеться до трусов, и Эрди вконец перестала понимать хоть что-либо: у них ведь нет физкультурной формы, совсем ни у кого, зачем тогда раздеваться? И раньше они никогда здесь не были, переодеваясь в классе. Долго шушукаться им не дали. Первых троих вывели за руки в зал и закрыли за ними дверь. Одноклассники Эрди и она сама вздрогнули и почти одновременно облепили дверь. — Убивать ведут. — Резать. — Отдадут собаке. А одежду сняли, чтобы не подавилась. Эрди сглотнула. Ее очередь настала скоро. Она уже не переживала, как и двое ее одноклассников: легенды про злых собак быстро развеялись перед фактами. Их просто рассматривали судьи-жюри-просто-дядьки и отпускали с миром. Эрди подуспокоилась, но все-таки сомневалась, стоит ли ей показываться без штанов незнакомцам. С другой стороны, физрук иногда заходил к ним в класс, чтобы отвезти в зал… Детская нагота была вполне распространенным явлением и не бойкотировалась. Зал изменился. Там, где раньше стояли футбольные ворота, прислонили друг к другу несколько парт и поставили на них бутылки с водой. У каждого из сидящих за партами людей стоял помпезный букет с цветами, перевязанный бантиком. Эрди не сильно интересовалась отцовским цветником, но могла сказать с уверенностью, что это было очень дорого. Тот мальчик, которого Эрди видела в коридоре, подошел к ней и одноклассникам, чтобы шепотом предупредить: — Не сутулиться, не бегать, отвечать, когда спрашивают, приказы выполнять. Ректор в середине. Эрди автоматически кивнула и сразу же начала высматривать ректора, перед которым нельзя было и пикнуть. Он оказался непримечательным мужичком в узких очках, темным ежиком и как будто затянутым прищепками лицом. «Выглядит, как утопленник» — подумала Эрди, хотя в жизни трупов не видела. Но водянистое и в то же время плоское лицо мужика навеяло ей такие мысли. Он не улыбался, а показывал зубы. Неестественно длинные пальцы для такого низкого роста напоминали ей палочки для еды. Атласная рубашка — горький имбирь. Учителя стояли по стенке и наблюдали. Эрди переживала, что Вадик позвонит ей. Она коснулась мальчика. Тот вздрогнул всем телом, уставился на нее огромными глазами и сделал шаг назад. — Что? — Мне надо позвонить. Пожалуйста, — попросила Эрди. — Это минута. — У тебя смотр, причем тут телефон? — непонимающе проговорил мальчик. В нем не было злобы, да и вообще он был отстранен и как бы не здесь. Эрди хорошо различала холодность, и это она не была. — Я же говорю, мне надо позвонить, — настаивала она, — папа будет переживать. — Это не важно, — он дернул одним плечом. — Пять минут. Хотя, — он осмотрел Эрди, особо останавливаясь на ее шее и ногах, — Ого. — Что? Вдруг со стороны парт раздался голос: — Ники, что там случилось? Эрди могла бы и не оборачиваться, потому что сразу отгадала обладателя этого резинового голоска, с ленцой произносящего каждое слово. Ники не взглянул на ректора, только сказал: — Не тратье время, смотрите ее. Ему кивнули, и «Ники» вышел из зала ковыляющей походкой. — Мой лучший ученик потребовал обратить на тебя внимание, — ухмыльнулся он. — Не могу ему в этом отказать. Имя, возраст? Люда, пощупай девочку. — Эрдэни Дагбаева, семь лет, — отозвалась классная руководительница как заведенный солдатик. Она была так довольна, как будто выиграла лотерейный билетик на миллион. Эрди заставили развести руки и поднять их, попрыгать и продемонстрировать «подъем» — то есть поднять ногу на носок и выгнуть ее, пока не станет больно. — Пусть повернется к нам спиной, — каждый раз добавлял требований ректор, и руки проверяющей ее тетки с каждым разом на секунду застывали. В зале стояла тишина. Что-то было не так, но Эрди не могла понять, что. — Пусть присядет и снова выставит в сторону руки. Да… какие сладкие лопатки. Она не вырастет сильно, правда, коллеги? Обожаю, когда девочки невысокие. Каких только коров не приходилось таскать на сцене, — засмеялся он, и все повторили за ним, кроме Эрди и вышедших с ней одноклассников, которых отправили на скамейку. Эрди не могла понять, что ее так мучает. Она не могла выдавить ни слова, но сдерживала себя, чтобы не выбежать из зала. У нее щекоталось что-то в шее, и это что-то хотелось оттуда вытолкнуть. Сладкие лопатки. — Что-то я не понимаю, — с расстановкой произнес ректор. — Не понимаю. Люда, отойди. Пальцы женщины так сильно сдавили ей бедро, что Эрди глухо вскрикнула и хлопнулась назад, выставив руки. Больно, больно. Останутся синяки. — Ничего, сиди, — сказал ректор, присел перед ней и взял за подмышки, — так я лучше тебя рассмотрю. Напряги ручки. Он обтрогал, посжимал в разных местах. — Значит, занимаешься спортом кроме учебы. Это похвально, но ты слишком мускулистая, слишком напряженная. Я бы круглосуточно делал тебе массаж, детка. Не может быть и речи о балете, если мы с тобой не пройдем реабилитацию… своеобразную. К тому же, с потерей мышечной массы ты потеряешь лишние граммы, которые нам ни к чему. Он перешел на икры, поднялся к бедрам и перешел на их внутренние стороны. Его проверка на наличие мышц перешла в поглаживания. Или, может, Эрди казалось. Одно точно: ей не нравилось, что происходило. То, что щекоталось в горле, вот-вот выйдет наружу, это она знала точно. Он продолжал: — Непревзойденные линии рук, красивые изгибы, удачный разворот плеч перспективный рост. Надо посмотреть на мать: бывало и такое, что все хорошо, а мать — толстуха. Но такая крошка меня не подведет. — Мужчина ущипнул ее за живот и двумя пальцами обхватил шею. — Я млею с этой тонкой шейки. Такая длинная и нежная… такая же была у Ники, с мягким пушком и складками. Эрдэни вдруг завертела головой, лихорадочно осматривая, кто ее окружает. Отстраненные одноклассники, разговаривающие друг с другом, переглядывающиеся учителя, показывающие друг другу пригоршню пальцами и сверкающие улыбками и глазами, перекошенное отвращением лицо Люды и постные лица коллег ректора. Парты, стулья, приоткрытая дверь, которую Ники толком не закрыл, расчерченное поле футбольного зала, высокий потолок, шведские стенки и пластиковый скалодром во всю стену. Эрдэни успела отвернуться. Ее вырвало на пол. Когда позывы закончились, она затравленно подняла взгляд и наткнулась на ректора. Он смотрел на нее с отвращением. Его затянутое лицо трещало по швам. Эрди вскочила и забежала в раздевалку. Она понимала, что времени не нее мало, что за ней бегут, бегут и скалятся, бегут злые собаки с кровавыми клыками, и их пасть уже скоро сомкнется на ее теле. Она не успела одеться, только взять телефон и рюкзак. Эрди только тогда поняла, что этот мужчина смотрел на нее безотрывно сразу, как она вышла из раздевалки. В самом начале урока. *** — Парень, повтори белого русского, — попросил Вадим, передавая бармену стакан. — Да вы вообще не пьянеете, — оценил он. — Ошибаешься. Будь я трезвым, послал бы тебя, прилипалу, нахер. — Как пожелаете. Сносить оскорбления включено в мои обязанности. Вадим мрачно хмыкнул и отпил из стакана. Если по существу, ему действительно было хреново. Игры в молчанку с Алтаном были похуже криков, потому что крики распаляют кровь и располагают на секс, а молчание — на петлю и мыло. Нажраться хотелось с неделю как. Но, чтоб тебя, привалило много заказов и Эрдино выступление в школе. Тоска, в общем. Прежние ссоры с теперь были так, чухней, мельчайшей сошкой, да просто атомом перед тем, что случилось на детской площадке. Как будто Вадим приговорил к смерти собственную дочь и ловил с этого лютый кайф. Он ведь, наоборот, желал ей только хорошего! Если с малышней толстосумов из дорогущей гимназии у нее складывается, так пусть хоть с кем веселится, Вадиму совершенно насрать на личное отношение к Поварешкину и его рыжику. Получался ремейк Ромео и Джульетты, хоть плачь. Хоть дочь его радовала. — Пишет мне, — улыбнулся Вадим. — Хрень какую-то, правда. Что-то про форму… а я, подлюка, только увидел. Он даже не успел ничего напечатать в ответ — Эрди позвонила ему. Вадим расплылся в улыбке разомлевшего на жаре кота и принял звонок: — Моя крошечка-хаврошечка? *** Учитель в которой раз оставил девочку одну, потому что хорошо считывал напряжение, исходящее от нее волнами жара. Он не прикасался к ней, исправляя положение рук и ног, лишний раз не заговаривал, боясь нарушить шаткое душевное равновесие. Он знал, что случилось нехорошее. Ему никто не сказал об этом прямо, но он четко улавливал переменившийся воздух. Он стал спертым и наполненным газом. Малейший огонек — и все взлетит на воздух. Гореть будет долго и со вкусом. Она изменилась за считанные дни. Чаще хмурилась и меньше улыбалась. Казалось, даже похудела. А, может, стала жилистее и обрела подвижность уличного мальчишки, крепко повязанную на страхе. Она намеревалась никого к себе не подпускать. Она смотрела так, как будто на ее счету было тысячи сражений, и крошечное поражение стерпеть она будет не в силах. Даже щеки, казалось, пропали. Что такое семилетний ребенок без по-младенчески округлого лица? Это очень несчастный ребенок. Он вышел из зала, чтобы дать ей отдохнуть от непрекращающегося поиска подвоха. Учителю самому было сложно находится в помещении, где его считают монстром. Не потому что он тот, кем родился, не потому что носит фамилию Чжэнь, а потому что он сильнее, старше и выше — и, в теории, может ее подавить. Сделать больно. Сложно было наблюдать за тем, как оттачивается ее техника, ранее не претендующая на высокие результаты. Как ожесточаются ее удары. Раньше эта девочка не могла себя защитить, но сейчас была намерена сделать это в любом случае. Учитель закрыл за собой дверь. В зале у него было что-то наподобие кабинета, но он был скромен и в нуждах избирателен. На небольшом холодильнике стоял крошечный телевизор с выпуклым экраном. Он включил новости. «…рассмотрение резонансного уголовного дела об убийстве заслуженного педагога и артиста балета Бориса Стрельчакова». Учитель заинтересовался новостью не по факту убийства: в таком большом городе, как Петербург, такое давно не удивляло. Его вниманием завладело другое: здание, показанное в новостях, казалось ему знакомым. «В последний раз Бориса Степановича видела в шестьсот сорок второй гимназии, где проходил смотр учениц для набора в первые классы академии русского балета. После часа дня, по словам преподавателей школы и охранников, он словно испарился. В результате поиска в подвале школы было найдено жестоко изувеченное тело: смерть педагога наступала медленно и мучительно. Подробности дела выясняются». Учитель выключил телевизор. «Во всяком случае, девочка, — подумал он, — за тебя есть, кому заступиться».