Детский сад моей веры

— Ты-то что здесь забыл?! — Поэт разрезал рукой воздух и посмотрел на Разумовского с таким живым презрением, что тот почувствовал себя даже польщенным и по-джентльменски снял головной убор в знак приветствия. — Я? — Сергей невинно округлил глаза. — Что-то раньше я не видел, чтобы ты сюда наведывался. Волков постоянно тут ошивается, а от созерцания твоей гнусной физиономии судьба меня как-то отводила! — Ну, видишь ли… нам, медийным личностям с довольно специфичной популярностью, лишний раз лучше не мелькать в обществе. Хотя, — он насмешливо заломил брови, — откуда тебе знать? Привет, доченька, ма шери! — Сергей обнял подбежавшую Алису и принялся поправлять ее одежду, попутно ворча под нос, что пошить школьную форму можно было бы и из более качественной ткани. Алиса бойко поздоровалась со всеми взрослыми и внимательно обыскала Сергея взглядом. Итог ее не воодушевил, поэтому она беспокойно воскликнула: — Где костюм для выступления?! — Он у меня! — Олег наконец припарковался и шел к ним с розовой блестящей сумкой. Алиса взвизгнула и побежала к нему, расставив руки. Довольный Олег подсадил дочь на плечо, пусть и немного поморщившись, и потерся с ней носами. Криз приветственно махнул Волкову рукой и вновь сосредоточился на Леве, которую Игорь с Костей увели встречать подъехавшую за забором Шарлотту. После нескольких неприятных инцидентов, когда девочка убегала из дома или решала не возвращаться вовремя, Володя приобрел несколько седых волос и умение не спускать с нее взгляда. Что не скажешь о Жене: он, кажется, был сосредоточен только на ненавистном Разумовском, поскольку живо еще было происшествие в музее. — Просто словами не описать, — бубнил он под нос. Володя даже удивился и немного порадовался, что эти слова, по-видимому, произносились для его ушей. — Как будто мы должны быть счастливы видеть его. Поостерегся бы грубить, а ну как я возымею что-то против его драгоценных дочек? Хотя насчет старшей… так уж ли ему есть до нее дело? — Ты что говоришь-то, Жень? — удивился Криз. — С чего ты это взял? — Привет, братва! — провозгласила веселая Шама, как раз вовремя появившаяся на пороге. — Ааа, соскучились?! Тогда встречайте — великолепная Шааамсиирааа! — она сняла обколотый значками ветхий рюкзак и с размаху кинула Разумовскому. Сама уселась на лестничные перила и под охи и ахи некоторых родителей прокатилась по ним до последней ступеньки. Никто из ее родителей не удивился совершенно. — Привет, волчонок, — улыбнулся Олег, какой-то необыкновенно разнеженный. Он спустил Алису, которой Шама с улыбкой на одну сторону лица растрепала волосы. — Здарова, мелкая. По-любому трясешься перед своим дофига важным концертом? — И совсем не трясусь! — возмутилась Алиса. — Это Костя трясется. — Я ему что трястись? Врешь, трусиха. — Нет! — А со мной здороваться не хочешь? — наигранно заворчал Сергей, чтобы прервать их спор. Шама по-хулигански сощурила глаз и сморщила нос, перед тем как накинуться на Сергея и сжать его медвежьей хваткой. — Классный прикид, пап! Ты будешь ведущим? — улыбалась она во все зубы, задирая голову. — Нет, слава богу. А что ты так задержалась, негодяйка, а?! — Да меня училка кошмарила. Еле убежала от нее. Наврала, что у меня дополнительные по математике, а то Алискин концерт как причина вообще не канает! — Надеюсь, ты вселила в нее священный ужас, — хмыкнул Сергей, хватая Шаму за нос и водя туда-сюда. — Иначе это будет как-то не по-волковски. — Ну конечно, пааап! — прогундосила Шама и вырвалась, наконец посмотрев по сторонам. Остановив взгляд на Поэте, она удивленно подняла брови: — Ух ты, и Пушкин здесь? Здрасьте. Женя, к великому удивлению Володи, не разозлился на такое панибратское обращение. Да и не могла эта бойкая девчонка с несколькими выпавшими зубами по-настоящему раздражать хоть кого-то, во всяком случае, так думал Володя. Она была очаровательной хулиганкой с лохматыми волосами и бледными веснушками под карими глазами. Манжеты рубашки на одной руке были подвернуты до локтя, на другой — до крепкого плеча со здоровенным лиловым синяком, который она, видимо, специально выставляла. Коленки брюк чуть вытянулись и запылились, карманы топорщились от всякого собранного туда добра. Женя кивнул ей и решил покинуть поле брани, следуя за Левкой. Та потихоньку шла обратно, отчего-то очень воодушевленная. До Володи долетали обрывки фраз из телефонного разговора Шарлотты: — Да, Валенька, совсем скоро, аж через три часа. Успеешь и переодеться, и накраситься, и оторвать Диму от работы… это вряд ли? Ну что тут скажешь, очень жаль… Но ты придешь? Таню мы у тебя точно воруем, это не обсуждается. Мы и Стасю прихватим, так что она не откажется, не волнуйся. Да, Игорь? — Ну волоком же не потащим, — улыбнулся он. Впрочем, улыбка быстро сошла с лица, стоило ему разглядеть разумовскую чету. Ира заметила это и поспешила закончить разговор, чтобы взять Игоря под руку и разговор — на себя. — День добрый, господа. Володя, хорошо, что пересеклись. А с вами мы бы и так свиделись на этом промежуточном ужасе, — довольно дружелюбно поздоровалась с Олегом и Сергеем Шарлотта, впрочем, не без холодка. — Очень польщен, — улыбнулся Сергей со льстивой улыбкой, ползущей по лицу. — Мы настолько давно не виделись, что в моих воспоминаниях подстерлось, сколь хорошо вы всегда выглядите, — он даже протянул руку, думая, что Ира вложит в нее свою ладонь для поцелуя, но мгновенно перед ним выросла стена в виде Игоря, который полностью прикрыл Шарлотту и сгреб Разумовского за ворот рубашки. — Если ты еще раз только посмеешь с ней заговорить, — зашипел он яростно, предельно выдвигая дрожащую нижнюю челюсть, — только подумаешь о том, чтобы тронуть… я тебя в ближайшем лесу около помойки прикопаю, гнида ползучая, а рядом твоего дружка. И у меня руки трястись не будут. У Игоря от ярости лопнули капилляры в глазах, расползаясь по белкам тонкими алыми сосудами. Пальцы сомкнулись на вороте, захватив кожу, и Разумовский то ли от боли, то ли от резко проснувшегося страха коротно вскрикнул. Олег выдернул Сергея у Игоря из рук, решая не вступать с поехавшим полицейским в драку. Кризалис, почуяв катастрофу еще до того, как она случилась, сгреб детей кого за руку, кого поперек живота, и буквально вытолкнул на несколько метров от взрослых. В последний момент висок прострелило осознанием, что он забыл старшую дочь Олега, но ее взял на себя Женя и тоже отвел подальше. Пытался перевести ее внимание на образовательный стенд на углу двора про какого-то писателя, но она выворачивала шею, только чтобы не сводить взгляда с Разумовского и Грома. Левка растерялась от быстрой смены локации и растерянно моргала, а Костя копался в газоне в поисках слетевшей кепки. Только Алиса всхлипнула и в отчаянном порыве обняла Кризалиса спереди, утыкаясь носом ему в грудь. — Дядь Володь! Остановииии! Хватит! Не надо! Они сейчас пистолеты достанут, папа умрет, папа станет очень злым, он изменится! Мне страаашнооо! Костя, нахлобучивший кепку на лоб, бросился к Алисе и стал робко гладить ее по спине, мямля и запинаясь в попытках ее успокоить. «Ничего не будет, Лиса, правда не будет, они просто немного поругаются…» — Нет! — взревела Алиса, залитая слезами. — В прошлый раз они целую вечность друг друга не любили, а Шама вообще меня ненавидела, и пап тоже! Пожалуйста, хвааатииит! Володя присел перед ней и неуклюже обнял, пока остальные дети вместе с поспешившей к ней Шамой гладили ее и уверяли, что ничего такого не случится, и вообще, уже давно никто не ругается. Конфликт действительно исчерпался очень быстро, стоило Игорю услышать детский плач. Он угрюмо уставился в одну точку, отвернувшись от всех, и сжал кулаки. Сергей потирал запястьем лоб, на котором проступил пот. Олег взял его за руку и склонился над ним, что-то убедительно шепча, и Сергей потихоньку приходил в себя, хоть и выглядел так, словно его ударили по голове. Шарлотта, до того испытывающая раздражение и злость и довольно яростно урезонивающая Игоря, устало выдохнула и обхватила его сзади руками. Кажется, она ничего ему не говорила, только прижалась губами к затылку и стояла, напитывая энергией. Кризалис наконец смог объяснить себе наблюдение, которое всполохами рождалось у него в голове: гармоничностью и трепетной любовью между партнерами семьи Разумовского и Грома были похожи невероятно. Володя боялся, что Игорь прибил бы его на месте за такое сравнение, но невозможно было не обратить на это внимание. Злейшие враги, которые не могли прямо смотреть друг другу в глаза, в отрыве от творящегося в жизни ужаса построили настоящую семью, какую-то ситкомовскую картинку. Володя глянул на Женю, который, оказывается, тоже все это время разглядывал их. На мгновение они встретились глазами, но Женя почти сразу же закатил их и протянул к Леве руку: — Пойдем наконец, Стася? И так задержались. — А я это… тоже на концерт иду, — несмело улыбнулась Лева, отодвинувшись вместе со всеми от Алисы, чтобы Кризалис передал ее в руки Олегу. — Концерт? — удивился Поэт. — Ага. Костя мне рассказал, что у них будет промежуточное выступление, чтобы показать все, чему они научились за полгода. — Вообще-то отчетный концерт должен быть аж через месяц, — чуть осипшим голосом объяснила Ира, подошедшая, чтобы обнять Костю. — Но наш великий и могучий Моисей решил заранее показать успехи любимого класса. Так что это формальность, правда, Котик? Подойди к папе… хорошо? Костя отрицательно мотнул головой засопел. Ира метнула на Игоря просительный взгляд, и он не двинулся с места. — Я думал, пойдем на выставку современного искусства. В целом, невелика потеря, и вправду, — Поэт качнул головой. — Хорошо, хорошо, если ты хочешь… — Ураааа! — запрыгала Лева. — И папа пойдет! — И папа?! — Боюсь, что без меня кто-то из вас точно набьет друг другу морду, — хмыкнул Криз. *** Игорь стоял хмурый и сгорбленный, сунув руки в карманы и временами волком поглядывая на тихого Разумовского. Он ужасно корил себя за то, что сорвался и распугал детей. Костя теперь не хотел с ним разговаривать, и немудрено: заварить кашу, когда сына ждет первое выступление в качестве солиста. Как будто ему и так нервов мало. С того самого момента, как в Косте обнаружили редкий голос, жизнь их несколько видоизменилась. Игорь долго не хотел это признавать, потому что размеренное течение жизни без резких перебоев для него было исключительно важно, но месяцы шли, а ответственности на Косте становилось больше. Моисей говорил, что Костя обладает мальчишеским сопрано, ну или трэблом, Игорь ничего в этом не понимал: ему объяснили лишь, что сын может брать такие высокие ноты, что обзавидуется любая женщина с тем же сопрано. Это небесная высота, морская лазурь, пенные переливы, — в общем говоря, о таком мальчике мечтает каждый хор, и для Моисея было большим счастьем заиметь Костю, да еще и так неожиданно. Да уж, воля случая. А виной всему все та же поперек горла встающая фамилия. С Костей Моисей занимался отдельно. Младшеклассники ходили в музыкалку всего-то пару раз в неделю, чего было, конечно, недостаточно для подрастающего таланта. Параллельно учась игре на фортепиано, Костя проводил в здании музыкальной школы больше времени, чем, может быть, в школе. Они стали близки с Моисеем, и несколько раз он даже был у них дома, чтобы рассказать об успехах и раскритиковать синтезатор вместо нормального инструмента. Такое внимание от директора было приятно, спорить с этим не приходилось, но все же слегка настораживающе. Неужели Костин голос действительно так уж незаменим? Он нисколько не хотел этими мыслями принизить Костины заслуги, но… Для Игоря он ведь был просто сынок, забавный застенчивый парень с любовью к детективам и «Смешарикам». Сколько бы он ни старался, этот образ кудрявого карапуза никак не соотносился с «блестящим талантом», «неограненным алмазом», «неподражаемой находкой» и прочей чепухе. Если бы Косте не нравилось все связанное с музыкой, Игорь давно бы это дело свернул. Он хотел было снова попытаться заговорить с ним, но Костя вдруг оторвался от Алисы и подошел к Стасе. Стася выглядела грустной. Костя даже понял, почему, понаблюдав за ней немного: чувствуя, как между дядей Володей и Евгением Александровичем растет напряжение, она и сама вся сжималась и уходила в себя. Может быть, она не привыкла, что иногда родители могут спорить и ругаться. Мальчику стало ее жаль. К тому же, Алиса уже как ни в чем не бывало скакала рядом, так что Косте не надо было успокаивать ее. Стася стояла под ручку с присоединившейся Таней. Они все доехали вместе, кто на машине, кто на такси, а Стася так вообще на мотоцикле. Теперь стояли на входе в музыкалку и ждали, пока нерасторопный охранник просмотрит документы каждого. — Знаешь, сегодня утром… я очень волновался, — начал Костя. — И мама мне кое-что дала. — Да? — улыбнулась Стася. — А что? — Ты знала, что тетя Ира — ведьма? — тихо спросила Таня. — У нее куча колдовских штуковин дома. Это точно одна из них. — Да ладно?! — Угадали… — Костя, ради торжественности выждав секунду, вытащил из кармана обычный на вид камешек грязно-зеленого цвета, на котором неровно был выдолблен ромб. Таня не вдохновилась и равнодушно пожала плечами. Стася же, спросив, можно ли потрогать, приняла камешек с горящими глазами. — Он правда волшебный? — Магический, — поправил Костя. — Да. Если хочешь, приходи ко мне как-нибудь, еще что-нибудь маминого покажу. И ты, конечно, Тань. — А я уже все видела. Ну карты красивые, да… — Я спрошу у папы! — просияла Стася и нехотя протянула Косте камешек обратно. — Да нет, это тебе, — он смущенно потупил взгляд. — Мы с Алисой как-нибудь сами справимся. А ты такая грустная, что я решил, что тебе он понадобится больше. Просто положи в карман, и сразу будешь увереннее. Ему сразу же вспомнились мамины слова. «На нем руна метаморфозы, Котик. Означает внутреннее изменение… перемену к лучшему. Ты вырастешь, станешь крепче, выносливее и смелее. Всякая метаморфоза поселит в тебе только благо. Пой сегодня лучше всех и ничего не бойся». Муся, милая муся. Она ни за что не обидится, если узнает, что камешек Костя отдал. Стася так удивилась, что глаза у нее заслезились и засвербило в носу. Косте даже показалось, что волос у нее стало больше и появились какие-то странные волоски на щеках. Впрочем, они быстро исчезли. Показалось, наверное. До самого концерта детей созвали на полутора или около того репетицию с прогоном номеров. Родителей традиционно не пустили, объясив это тем, что второй раз слушать то же самое будет несладко, да и отвлекать детей в столь ответственный момент не стоило. Игорь больше склонялся к версии, что учителя не хотели показывать себя с крикливой раздражительной стороны, но относился к этому философски. Из холла, в котором им разрешили посидеть, словно выкачали воздух, свет и заодно радость к жизни. Просто так эта сцена ни для кого не прошла: каждый углубился в мысли и не желал друг с другом разговаривать. Евгений сел через одно сидение с Кризалисом, посадив Леву посередине. Игорь устроился в уголке, отпаеваемый чаем, который Ира выпросила у персонала. Сергей утонул в глубоком кресле напротив пустеющей доски почета и копался в телефоне, пока Волков уговаривал Шаму не разносить коридор так громко. Неловкость вкупе с долетающими до чуткого уха Поэта жалостливым визгом скрипки поднимало в нем раздражение. Больше всего он злился на Разумовского, но, в общем и целом, отличились они с Громом оба: нет бы провести вечер спокойно, нет, снова нужно было привлечь к себе всеобщее внимание, как будто они здесь главные герои. Это Евгений еще не поднимал вопрос, что изначально конфликт был между ним и Сергеем, но постепенно стек, и продолжать было бы уже не к месту. А Евгений не сомневался, что по крайней мере словесно Разумовского он бы одалел. Меньше раздражения он испытывал к Станиславе. Жалко, что она не блюла договоренности и предпочитала ему друзей. Они бы прекрасно провели время вдвоем! Теперь же приходится жаться в душной рекреации, как на встрече выпускников, на которую его приволокли силой. Как ни удивительно, Володя не вызывал у него никаких эмоций. Тот сидел себе и смотрел под ноги, отвлекаясь только на Стасю и иногда на Грома. Оцепенение продлилось до резкого впрыгивания в холл незнакомого мужчины. Одет он был не парадно, но со вкусом — а Женя всегда подмечал такие вещи. Белая рубашка сидела хорошо, брюки подобраны идеально под рост, ни миллиметра мимо. В руках у него была пухлая папка, видимо, концертная партитура; взгляд востр и искрист, отражая гибкость в обращении и некотурую истероидность. Пышные белоснежные волосы зачесаны назад волосок к волоску, и глаза, кажется, были слегка подведены черным карандашом. Радуясь, он улыбался сразу всем лицом, особенно трепечущими крылышками острого носа. — Игорь Константинович, Сергей Викторович! О, да тут ведь собрались все сливки! Прошу прощения, что не со всеми знаком, но очень, очень спешу. Где же Костя? Ах, Костя! — увидев очень вовремя вышедшего из прохода мальчика, мужчина подлетел к нему и на секунду прижал к груди. — Ну что, ты готов, мой мальчик? Все так ответственно, что я сам мандражирую, только посмотри, какого размера у меня муражки. — Он поцокал. — Какой красивый у тебя костюм! Пойдем, малыш, пойдем. Он увел его, обнимая за плечи, и забыл даже попрощаться. Поэт не смог преодолеть любопытство и обратился к Шаме, удачно присевшей рядом: — Кто это был? — Мужик этот? Да Моисей. Совсем бешеный, скажите? — она понизила голос. — Он мне, вообще-то, не нравится. Алиса после репетиций с ним грустная приходит. Но папа говорит, что искусство — это вообще непросто. Папа, который рыжий. — Я понял, — сказал Поэт. — Что ж, не могу не согласиться. — Большой спорт — тоже непросто. Я подростком после тренировок не самый счастливый приходил, — пожал плечами Криз. Женя хотел было разозлиться, что он влез в разговор, но Шама активно закивала. — Да, знаю. У меня подружка занимается кунг-фу, правда, не знаю, большой он или маленький. — Шама, — довольно резко подал голос Разумовский, — сядь рядом со мной. Девочка развела руками и послушалась. Поэту нравилось, что, признавая за отцом явные странности, она относилась к нему со снисхождением. Ему вообще казалось, что вся их семья обладала врожденным смирением и иммунитетом к его выпадам, иначе можно было бы поехать головой. От скуки он продолжил прерванный разговор о спорте с Володей. Все равно ближайший час он мог хлебать прогорлклый кофе из автомата и пялиться в Стасин телефон с играми — и только. Стася, хоть и усиленно делала вид, что полностью отдана игре, прислушивалась к каждой их переплетающейся реплике и невольно улыбалась. Женечка с папой нормально разговаривают! Это было просто чудом. Обычно они не любили пересекаться друг с другом, а если уж и случалось, то заканчивалось не очень хорошо: Стася после такого расчудесного общения плохо спала. А сейчас любо-дорого посмотреть, обсуждают папино плаванье, какие-то кайты, кроли, спортивные сборы… И вот уже Женечка благосклонно склонял голову и иногда даже улыбался, а папа оживился и уже не зависал подолгу в пространство. Чудо, просто чудо! Она поволокла Таню в туалет и сунула Костин подарок ей в нос. — Тань, мне кажется, камешек и вправду помогает. Папа и Женя ни разу не поссорились, когда мы зашли! Он волшебный. Нет, магический! — Ну, может, — скептично ответила Таня, — но они, возможно, просто соскучились. Помнишь, Адам говорил, что раньше они были лучшими друзьями. — Магический… — Лева прислонила его к щеке и ощутила, как по телу встали волоски и внутри, где-то в глотке, подсобрался радостный рык. Она поспешно побежала умываться холодной водой, чтобы переключиться, а камешек небрежно закинула в карман. Концерт начался чуть раньше назначенного срока к великой радости всех родителей, которых было не так уж и много. Одна их компания составляла нехилый процент от общего количества, и Сергея это удивляло. Он мог не посещать школу из соображений безопасности, но так или иначе был на памятных событиях как штык, будь то дурацкий концерт ко дню матери или линейка. А так просто не прийти на мероприятие, на котором ребенок будет петь или играть на инструменте? Ну что за безответственность. Если бы Сергея по какой-то причине не пустили сюда, он бы проник через окно. В актовом зале пригасили свет, и Раузумовский напрягся, незаметно для других тронув Олега за руку. Концерты были и раньше, но сегодня был день, когда Сергей Моисеевич презентовал хор, — а в него не так просто было попасть. Собирался он из учеников с хорошими данными, и Сергей к своему стыду думал, что Алиса все же останется пиликать на скрипке. Все же никогда не было речи о ей недюженных вокальных способностях. Но он ошибался. Ее приняли, окрестив альтом, и в ушах до сих пор стояли ее счастливые визги: «Папа, я буду петь с Костей!» Свет клином на этом Косте сошелся, что ли? Сергей в очередной раз посмотрел на Игоря, севшего на той же стороне, но сильно спереди. Было неудобно за случившееся, но гордость не позволяла извиниться. Да и извинения его Грому нужны были также сильно, как мертвому припарка. Не приближается, и спасибо. Поэт с Кризалисом хотели вновь усесться с Левой между ними, но она воспротивилась и попросилась к Тане. Женя все равно настоял, чтобы она сидела рядом, и как-то неожиданно получилось, что они заняли четыре места подряд. Это был еще один повод для Стасиного восторга: Женечка с папой так близко друг к другу, как настоящая семья! Сперва выступали пианисты. На сцену выходил разряженный мальчик с микрофон и объявлял композицию, после чего уходил за кулисы, чтобы подать руку поднимающейся по ступенькам девочке. Трясущиеся дети судорожно кланялись залу, терялись в пространстве, растерянно хлопая глазами, в упор не видели пианино и еще пару минут тратили на регулировку стула. К особенно рассеянным подбегала кудрявая тетка и подсказывала, что делать. Олег с Сергеем вытягивали шеи, только чтобы поскорее увидеть Алису, а Шама успокаивала их: «Да шестая она, первая среди скрипок, спокуха!» Так и оказалось. Показавшаяся крохотной Алиса в нарядном белом платье приняла руку ведущего и поднялась на сцену. Благо, ей не нужно было отыскивать панино: все самое необходимое было при ней же, главное — не забыть, где шея. — Давай, Лиса! — подбодрила ее сестра. — Покажи им! В зале рассмеялись, и Шама увернулась от Олега, потянувшегося ущипнуть ей губы. Алиса сразу выпрямилась и стала похожей на себя, а не на пугливую моль. Она перевела дух и заиграла так резко, что шелохнулся занавес от чьего-то неосторожного жеста. Ее игра все еще была неровной, но перестала походить на скрежет пенопласта по стеклу. Угадывалась мелодия, пусть и скачущая, видны были подвижки: раньше она исполняла совсем уж детские песенки вроде «в траве сидел кузнечик» или «в лесу родилась елочка», а сейчас — Гайдн в несложной аранжировке. Доиграв, Алиса с улыбкой поклонилась залу и убежала за кулисы готовиться к хоровым номерам. Сергей навалился на Олега и несколько раз спросил: «Ты все снял, точно? Пальцем камеру не перекрыл?», пока на него не клацнули зубами и не усадили обратно на сидение. Шама потеряла интерес к концерту после Алисиного пиликанья и начала оглядывать зал, потому что телефон ей почему-то вручать отказались. На переднем ряду скраю она по кудрям узнала Евгения. Незаметно покинув место рядом с Олегом, она на цыпочках добралась до Поэта сложила руки на спинку его кресла. — Привет еще раз, Пушкин. Он удивленно посмотрел на нее. — Привет, Шама. Иди скорее на свое место, это некрасиво, ходить по залу в разгар выступления. — Был бы разгар… скукотища. Лев, Тань, выйдем в коридор? — Нет, не выйдете. Сядь с ними, послушайте хорошую музыку. Молча. Шама страдальчески возвела глаза, но послушалась, протискиваясь через него и Володю. Потеснив Стасю на ее сидении, она обняла девочек за плечи и закинула ногу на ногу. — Будем откисать вместе, малышня? Лева подобрала ноги, пока Женя не видел, и сложила их в позу лотоса. Шама ей нравилась, и она подластилась к ней, как котенок. Шама с удовольствием взлохматила ей волосы и уложила головой на плечо. Наконец настал черед хора. Лева с Шамой за это время успели прикорнуть друг на друге и проснулись тогда, когда Таня шепотом привлекала внимание вошедшего в зал Калигари. Он с извинениями пробрался к ним и сел на заранее занятое Таниным рюкзаком место. — Все самое важное пропустил, наверное? Кое-что по работе заканчивал… — Сейчас Костя петь будет. Говорил, у него будет сольник в отрыве от хора, но это, наверное, в конце, — успокоила его Таня. Шарлотта обернулась и помахала Вале рукой, заодно ткнув внимательно наблюдающего за сценой Игоря. Он, кивнув с натянутой улыбкой, тут же и обернулся, потому что на сцену поднялся дирижер — собственно, Моисей — и завел хор, как музыкальную шкатулку. Репертуар был забавным. Кажется, в детстве Игоря исполняли ровно то же самое. Погружаясь в воспоминания, он даже мог вспомнить, как учителя волоком притащили его в репетиционный школьный кабинет и один раз даже заставили выступить вместе со всеми. Игорю это было не очень интересно, и он быстро соскочил с этого дела, клятвенно пообещав учительнице музыки, что будет заниматься хотя бы на гитаре. Так что Костины способности можно было объяснить генетически. У Игоря никогда не было такого высокого голоса, но Ира могла припомнить несколько родственников-музыкантов, с которыми, правда, слабо общалась. Это Грома очень успокаивала, потому что иначе он не мог бы объяснить себе Костин голос. Сын редко занимался дома, но даже тогда Игорь слышал, что ему легко даются верхи, звук льется из него, как пар из чайника, плавно, волокнисто и настойчиво. В двух первых песнях, в которых он участвовал, это сложно было расслышать, потому что его не выделяли отдельно, хор пел слаженно и только распределялся на три голоса. Пели советские детские композиции из мультиков: «Песню крокодила Гены», «Солнечный круг», девочка-запевала со звонким голосом исполнила «Пропала собака». Это были знакомые всем песни, вызывающие реакцию у зала: практически у каждого человека, кроме Разумовского. Игорь по-собачьи дернул головой. Он хотел бы перестать думать о нем, но отвергаемые мысли по обыкновению лезли на ум только сильнее. Но все же… Сергею что-то не нравилось, сидел он с постной рожей и временами поглядывал в телефон, пока Волков не толкал его локтем. Зачем только приходил, если так претило? И ведь его дочь тоже поет, пусть и на второй линии. Сергею не нравились песни. Для него они были пережитком прошлого и вонючим нафталином. Моисеевич нагло пользовался написанным в период его юношества, не пытаясь выдать что-то новое: эти задорные песенки не позаботились даже осовременить, и звучали они не к месту и не ко времени. От советского союза до их современности прошло столько времени, а из детей все еще делали пионеров. Что дальше — «Наша Родина — революция?» Ничего против революции он, положим, не имел, но не любил явные агитки. Все должно быть красиво и со вкусом подано, а так, в лоб с разворота? На «Крейсере Авроре» он чуть не скатился с кресла. Он очень гордился Алисой, но лучше бы она играла на скрипке Моцарта там или Бетховена. Вечная классика, гениальные вещи, — такое даже временем не надо проверять. А здесь? Халтура… Он все посматривал на сына Игоря. Костя вроде и выглядел так, как будто в это верил, но Сергей все чаще ловил его отстраненный взгляд в те моменты, когда он не был задействован в хоре. Мальчик выискивал родителей и друзей в зале, неприметно улыбался матери и один раз даже быстренько ей помахал. Пел он легко, также легко приправлял нужными эмоциями голос и натягивал восторженную мину. Но это было, и Сергей улыбнулся, подумав об этом, — серьезной выучкой, оттрепетированной до изнеможения. Парень не только мог с легкостью выдавать ровно то, что от него требуется, но и нисколько не сомневался в том, что способен на это. Его наблюдения о Косте очень разнились с тем, что ему о нем говорили Алиса. Для нее друг был застенчивым, скромным до безумия и не знающим о своем таланте. Разумовский же ясно видел, что мальчик изображал скромность по инерции. Что касалось, конечно, музыки. Что там было в других сферах жизни, Сергей не знал. После шести или семи тягомотных партий хор внял его молитвам. К детям вышли старшие ребята Моисея, и все вместе продемонстрировали более обширный материал: например, русскую народную «В темном лесе», «Зима» Шнитке (ну вот, могут же, если захотят!), «Ave Maria» Вавилова. Сергей аж расцвел, стал просить и так документирующего все Олега снимать поровнее и хлопал уже нормально, а не как распоследний ханжа. Костя еще ни разу не солировал, хотя Моисей, и вправду, на собраниях все уши его голосом прожужжал. Сергей пару раз слышал его исполнение, но все это было коротко и не произвело на него впечатление. Перед последней песней вышел Сергей Моисеевич. Обычно холеный и напомаженный, от волнения он будто даже растерял кусочки грима и сделался угловатым. Рубашка чуть топорщилась из брюк, образуя острие, нос выделялся клювом. — Теперь я бы хотел заполучить ваше внимание полностью, дорогие слушатели сегодняшнего концерта. — Моисей сделал паузу. — Сразу хотелось бы сказать, что я несколько обманул вас насчет размаха этого вечера: то, что подавалось промежуточной аттестацией и некоторой демонстрацией успехов моих учеников, станет серьезным прорывом в становлении нашего коллектива. Но сегодня речь пойдет не только о нем: я позволю себе выделить одного не в меру талантливого ребенка и представить вам его голос, который я искал многие годы. Композиция, подобранная к такому случаю, отразит мои долгие поиски ядра, преобразующего работу клетки — нашего хора. Этот мальчик многое изменил и изменит во мне и, я надеюсь, во всех нас. — Его взгляд повлажнел, и на черных ресницах проклевывались слезинки. — Костя Гром, пожалуйста. Пожелайте ему удачи. Давай, родной, я начинаю. По залу прокатились аплодисменты, но в них угадывалось легкое недоумение. Таким словесным завихрениям мог быть награжден триумфатор, но не мальчик лет восьми в белой рубашке и купидоничьими щеками. Выйдя из первой шеренги и подойдя к микрофону, он выпрямился и расслабил плечи, на миг прикрыв глаза. Сергей почувствовал легкое беспокойство: все-таки младший Гром выглядел так, что его могла сбить с понталыки пролетевшая не к месту муха. В зале стояла замогильная тишина. Эти несколько секунд показались такими долгими, что Сергей засомневался в реальности происходящего. Но музыка зазвучала, и Костя запел.