Детский сад моей веры

Эрдэни зевнула и растянулась на кровати, чувствуя приятную боль в натянутых мышцах. Следующий день был выходным, и обволакивающее ее облегчение, редкий гость в последние дни, вызывало умиротворенную улыбку. На утро можно было походить по папиной оранжерее, поиграть с ним в приставку или прогуляться по Питеру — он всегда старался, чтобы выходные у них совпали и Эрди не чувствовала себя одиноко. Она спустила ноги с кровати и посмотрела на наручные часы на комоде. Три ночи! Чтоб тебя. И надо было проснуться в такой час. Не было никаких предпосылок, что ей снова удастся уснуть: глаза не слипались, ноги не казались пудовыми. Только и остается, что походить по дому в надежде устать. Пошла как была, в пижаме. Перед этим долго копалась в гардеробной, выбирая себе тапочки под настроение — она любила глупую обувь, похожую на плюшевые игрушки, и сменяла их по нескольку раз за день. Медуза Гаргона с переплетающимися змеями вместо волос завладела вниманием Эрди больше, чем тапки с мордой Гуффи. Лук был готов. Будь здесь жаворонок-шифу, она могла бы зайти и проведать его, но он изредка оставался ночевать, уезжая к жене и детям. Эрди даже успевала по нему соскучиться, несмотря на то, что он был повинен в малом количестве свободного времени и боли в теле. Зато с ним она эпизодически и очень скупо могла обсуждать, что тогда произошло. Шифу не был членом ее семьи, к нему у нее не было такой плотной эмоциональной привязки, как к Алтану и Вадиму, поэтому и признаться было легче. К тому же, шифу спрашивал, зачем она так убивается на тренировках. Каждый раз. Если Эрди все правильно понимала, ему тяжело было смотреть, как она напрягает и так перетруженные ноги и руки, как приходит уставшая с учебы и еле двигает языком, но все равно упорно пестует тело. Все было довольно просто, и Эрдэни каждый раз старалась объяснить понятные для себя вещи, но собственное косноязычие, наваливающееся в те моменты, когда нужно было говорить об эмоциях, мешало ей выразиться полноценно. В путанных пояснениях она упускала главное слово — контроль. Ощущая, как становится сильне, ей легче становилось контролировать то, что ее окружает, и, в перспективе, от этого «чего-то» отбиваться. Потерять связь с собственным телом для нее равнялось практически смерти. Конечно, перед шифу все, что у нее получалось сказать, это: «Хочу силу, хочу, чтобы все знали. Я всех побью». Эрди сидела на подоконнике, рассматривая двор перед главным фасадом дома. Видела кусок застекленной оранжереи, случайного кота, нежащегося на брусчатке, и подъездную дорожку, посреди которой встала машина. Эрдэни мигом соскочила с подоконника. Она знала этот красный мерседес. Вадик приехал! Вадим копался в холодильнике, стараясь орудовать только левой рукой, потому что в незапланированной схватке с несколькими смертникам ему вывернули запястье. Двигать рукой он мог, но подозревал, что рентген покажет несколько микротрещин. Это недоразумение вместе с вольчим голодом вызывало у него раздражение. Он выходил свежим и не травмированным из таких передряг, что получать от мелких сошек на подобие сегодняшних было если и не обидно, то, по крайней мере, очень досадно. В такие моменты он всерьез задумывался, не теряет ли форму. Для наемника возраст у него был предпенсионный, так чему удивляться, что в скорости он скатится до уровня покалеченного Поварешкина? Выходить из строя не хотелось не только из-за потери больших денег. При потере влияния исчезнет и гарантия безопасности — несмотря на то, что Алтан позаботился об этом, на дочке скажется снисхождение непоколебимого второго фланга. Вадим этого не хотел. Он достал палку колбасы и откусил от нее чуть ли не половину одним махом. Он завалился потный и грязный, со сгустками крови на предплечьях, с пятнами на майке и брюках. Кровь забилась под ногти напополам с землей и чувствовалась даже на языке — Вадим прокусил щеку. В последнюю очередь ему бы хотелось, чтобы его увидела Эрди. — Пап? — она так бесшумно открыла дверь в кухню, что Вадик даже не заметил. Он подавился, отложил колбасу и в моменте нацепил рожу кота Леопольда. — Змееныш ты мой. Соскучилась? Эрди кивнула, но радостное воодушевление сменилось недовольством: — Ты постоянно заставляешь по себе скучать. Наверное, тебе так нравится. Вадик умиленно улыбнулся, хотел потянуться к ней, но остановил себя. Алтан бы прибил его на месте, да и самому от себя было противно. Он подмигнул Эрди и подошел к раковине. Девочка сканировала его с головы до ног. — У тебя рана на шее. — Ага, я нащупал. Крови нет, и хорошо. — Вадим по локоть засунул руки под струю, оттер их средством для посуды, сосредоточенно поковырялся под ногтями. Эрди подошла к нему и лбом уткнулась в поясницу. — Пап, я скучала по тебе. Вадик насухо оттер руки, наблюдая, как кровь в раковине смешивается с водой и перед тем, как исчезнуть, образует небольшой водоворот в сливе. На словах Эрдэни он сперва опустил плечи, чуть обмякнув, а потом сел прямо на пол, подпирая собой столещницу. Они обнялись. Эрди гладила его по волосам и щеке, целовала припущенные веки. Вадим думал, что редко был себе противен, но в моменты, когда это совершенное существо тянулось к нему, в нем по-настоящему вскрывались мысли, кем он мог быть для нее и кем не был — и, вероятно, не станет никогда. Эрдэни села между его ног и побарабанила пальцами по согнутому колену Вадима. Когда ему показалось, что она больше ничего не собирается ему говорить, Эрдэни спросила: — Это ведь не твоя кровь? Вадик улыбнулся. — Я знаю, что не твоя. Так бы ты себя перебинтовал. Да и не приехал бы. А тут утро… и ты уже здесь. Он прилег щекой на ее макушку и раздосадованно вздохнул: — Змейка, ты слишком умна. Ничего-то от тебя не утаишь. Вообще-то, столь милым мордашкам о таком знать не полагается. Эрди помолчала и повернула голову. Этот взгляд исподлобья был Вадиму хорошо знаком — таким ему доставалось и от Алтана. «Получи и распишись в скудоумии, плюшевый дракончик, солома вместо мозгов». — Знаешь, пап… я же знаю, что ты его убил. Вадим не стал косить под дурачка. — Я не мог поступить иначе. Я убью каждого, кто тебя обидит. Прости, змейка, я бы поступил так даже при условии, что ты бы этого не хотела. — Не хотела? — Эрди посмотрела на него с непониманием и приподнятой бровью. — Нет, я рада, что он умер. Он этого заслужил. Дело в другом… — Правда? — приободрился Вадим. — И в чем же? Снова слова ворочались на языке и застревали на самых подступах. Снова мысленно пронеслась целая бровада мыслей, складывающаяся в цельный монолог. Она хотела сказать, что почувствовала разочарование, когда смерть чудовища стала для нее очевидной. Ей казалось, что ее лишили чего-то очень важного, необходимого для полноценнной жизни, разобрались за нее — отомстили за нее. Защитили. Хоть это и должно было быть приятно, но для Эрдэни история не обрела конца, а протянулась в вечность — стыд слился со злобой, которой не было выхода. Она хотела сказать, что за нее отомстили, а она хотела бы отомстить за себя сама. Но вместо этого сказала лишь: — Иногда я все еще его вспоминаю. Вадим снова обнял ее и уложил на руках. Говорил, что есть люди, чья жизнь цены не имеет, — от их исчезновения ни холодно, ни жарко. Что Эрдэни — сокровище, ради которого он пожертвовал бы головой. Золотое руно, святой Грааль, самый дрогоценный камень. Что не будет дня, чтобы Вадим моментально не примчался на любой ее зов, даже если он будет на другом континенте; чтобы он раболепно не прильнул к ее ногам, — здесь он засмеялся, но Эрди отчего-то понимала, что он не шутит. Он редко поворачивался к ней таким оборотом лица, чтобы она могла его раскусить, но сегодня сделал это — может, намеренно, может, нет. Покачивания и чуть слышные бормотания утомляли ее, и вскоре она заснула. Вадик проснулся по щелчку и нащупал Эрди в руках. Он не заметил, как уснул прямо на полу, и даже не знал, сколько проспал; но на улице посветлело. Солнце рвалось сквозь жалюзи и перерезало кухню на три прямоугольника, в одном из которых они сидели. Он встал, опираясь о сидение стула, чуть покачнулся с Эрди, уложенной на здоровую руку, и побрел до ее спальни. Вадим на секунду засмотрелся на нее, раскинувшую руки по кровати. Распущенные длинные волосы несколькими прядями легли на губы, и на вдохе они смешно подлетали, как маленькие змейки, поднимающие головы. …помыться хотелось так сильно, что он залетел в ванную, как полоумный. Воспользовался полотенцами Алтана, долго возился с пилочкой для ногтей и также неопределенно по времени, как спал, пробарахтался в душевой кабине. Вне заданий сутки смазывались для него в нераздельное нечто. Одеться пришлось в те же влажные грязные шмотки, в которых он пришел. Вадим собирался уйти молча. Алтану и так приходилось несладко, и это ощущалось слишком явно, но Вадик все же не переборол себя и заглянул к нему. Интуиция не подвела. Видимо, заразился поветрием от Волкова. Алтан сидел на кровати, согнув в колене ногу, бесконечно перезагружал новостную ленту и раздраженно протирал стекла очков, которые грязнились от слез. — У-упс. Я не вовремя? — Вадик поднял брови, не меняясь в лице. Алтан перепугался и злобно посмотрел на него. Из рук экраном вниз упал телефон. Вадим понял, что он делал, понял с первого взгляда — раскрутилось дело о случаях сексуального насилия к детям со стороны невероятно медийного балетмейстера, соцсети визжали, ютуберы снимали трукраймы. Его смерть вызвала резонанс, балетные школы массово проверяли, в лицей Эрдэни приехал следственный комитет, поувольняли руководство и причастных учителей. — Знаешь, о чем я думаю? — Ну? — Что мы в тот день поругались, я грубо выставил ее из машины. Что тогда мы с тобой постоянно ссорились, иногда при ней. Что все, что произошло… — Ну все, хорош, — прервал его Вадим, подсаживаясь на постель, — ты херней маешься. К чему приведут твои рассуждения — что ты сам к ней и приставал? — Ты что несешь?! — взревел Алтан. — Ну вот, то-то и оно, золотце, то-то и оно… какой качественно смысл в твоих словах? Если бы вы не поссорились, то этого гада бы не существовало? Коррупции бы не существовало? — Она бы могла мне позвонить. — Она писала мне. В этом больше резона, потому как все еще я прикрываю ваши золотые задницы. — Я бы мог догадаться, если бы вечно не был занят. — Догадаться о чем? О том, что один из влиятельных лиц посетит школу, чтобы завербовать себе сексуальных рабов на будущий учебный год? Ты Ванга? Нострадамус? — Я мог бы поинтересоваться… мог бы пробить каждого, кто в тот день пришел в школу… Эрдэни бы заранее сказала мне, что у них будет день презентации внешкольного обучения, и я бы всерьез озаботился безопасностью… я бы… я бы… Вадим понял, что Алтан заговаривается. Такое с ним было очень редко, настолько, что Вадик успел забыть об этой привычке. По всему выходило, что еще пару минут, и золотейшеству поплохеет, усилятся фантомные боли в ногах, начнут чесаться шрамы. Приступ паники надо было купировать. — Алтан, — он так редко называл его по имени, что оно повисло в воздухе неправильно исторженной нотой. — Ну что ты, золото, в самом деле. Она справится. Больше никто не посмеет к ней даже приблизиться. Сама мысль будет наказана. Задушу собственными руками. На твоем месте я бы винил не себя, а своего верного пса, не справившегося с missio principalis. Она ведь мне писала… я мог бы насторожиться. Это не было отвлеченными сообщениями. Алтан, протерев остатки слез и сняв очки, резко посмотрел на Вадима и близоруко заморгал. Вадим не понял его взгляда, но завел назад руки, опираясь ими о кровать, расслабил скулы и выключил напряжения в теле, чтобы казаться мягким и податливым. Так золотейшеству легче было бы ударить, если бы ему захотелось. Алтан не приблизился к нему. Он учащенно задышал, так что его щеки то западали, то надувались, согнулся, схватился за волосы и через время снова выпрямился. Лицо его изменилось. — Возможно, мы оба виноваты. Если бы ты жил здесь… Вадим издал удивленный звук и согнул шею. — Какое-то время ведь жил… я не помню, когда это было. Может быть, Эрдэни только родилась? Или позже? Не помню… почему-то выскочило из головы. — Ничего, у меня тоже туго со временем, босс, — улыбнулся Вадим, чувствуя, как спало напряжение между ними. Он даже приблизился, и Алтан на удивление позволил ему это. — Она любит тебя. Спрашивает о тебе. Постоянно… я думал, что ты не стоишь того, чтобы проводить с ней много времени, чтобы стать ей кем-то близким. Я так боялся, — он сглотнул, — что твое влияние подействует на нее, как влияние моего деда на Юму. Но совсем не думал, что угроза исходит от меня. Что я не тот, кем был, я — не мама. Это она умудрялась скрывать меня от клана, пока мне не исполнилось семнадцать, и… Алтан не договорил, но этого и не требовалось. Вадим осторожно протянул руку вдоль его талии и пододвинулся еще ближе, так, что они соприкасались бедрами. Алтан не шелохнулся, но через какое-то время взял безразмерную Вадимову лапу и стал проминать ее, как игрушку-антистресс. Вадик мурлыкнул и боднулся в его шею. Алтан продолжил: — Она уже понимает, что ты убил его. — Да, у нас со змейкой состоялся разговор на эту тему… ну что ты переживаешь? — Я не хотел, чтобы она была связана с этим миром. Все складывается так, что она нырнула в него с головой. Не отмоешься, не забудешь. Все насмарку. Какая же тварь… — Алтан сжал кулаки и напряг плечи, от чего выделились вены на шее. Вадим накрыл их губами, провел ими до ключицы и замер, поднимая на Алтана невинный взгляд. Алтан сунул пальцы в его волосы и чуть оттянул. — Что ты лезешь? — Соскучился… мы, конечно, помирились тогда, но в ссылке быть грустно и одиноко, ни слова доброго не услышать, ни приласкаться. — Думал, ты прекрасно проводишь время с Волковым. — С Поварешкиным, что ли? Фу-ты ну-ты, золотейшество, а вы ревнивы, — Вадим улыбнулся, — Эрди дружила с его девчонкой, вот и приходилось болтать. — Об этом я тоже не хочу ничего слышать. — А я молчу… единственное только. Ты бы не смог поддерживать миф о рядовой питерской семейке так долго, как умудрилась твоя мать. Время другое, обстоятельства другие. Ты молод и неопытен — уж прости дурака! — хозяйка изначально была против идеи держать змейку в неведении. Ты не можешь оградить ее от реальности. — От реальности я не и не ограждаю. Только от ее изнанки. — Она родилась в этой изнанке. — Это не обсуждается. Постарайся уж не отвечать на ее вопросы. Я не хочу, чтобы она погружалась в этот ужас… я бы и сам не хотел, если бы можно было отмотать назад. Никакое влияние этого не стоит и никакие деньги. — Ну, тут уж вы лукавите, — по-кошачьи усмехнулся Вадим. — Как же это, без денег… как бы я побеждал вас в спорах… — С чего это ты вспомнил про субординацию? — Мне нравится лебезить перед вами, когда дело движется к постели. — А оно движется? — хмыкнул Алтан, отодвигая его за лоб, как большую псину, пускающую слюни. — Разве я давал повода? — Хватило одного только взгляда на вас. Пожалуйста, золотейшество, позвольте нижайшему рабу вкусить священный Грааль. — Ты закрыл дверь? — Конечно. На все десять замков, мой рыцарь без страха и упрека. — Ну ты и гнида, Вадим… Может, так оно и было, но Вадик, не спавший ночь, сделал все, чтобы Алтана ничего не волновало хотя бы оставшийся огрызок утра до подъема. У него это получилось. От нагого Алтана, чьи волосы запутались над головой, отрываться не хотелось. Складывалось впечатление, что отлипание от него сопроводится резким звуком, как если вставать в жару с кожаного дивана. Но Вадиму нужно было уладить пару дел, чтобы переехать во вновь открывший двери серпентарий без домокловых мечей на плечах. Он встал, прочистил горло, откашлялся, почесал шею и поймал себя на том, что устроил симфонию бумерских звуков. Их с Алтаном разница в возрасте приводила к тому, что Вадик за это жестоко высмеивался. Он натянул одежду, взбил осевшие волосы и закинул жвачку в рот. …стоило покинуть спальню, его повело, в глазах слегка потемнело. Да-а-а уж, возраст давал знать. Несмотря на благополучный исход и осознание, что горе сплотило их — как банально, но как приятно — Вадик чувствовал себя выжатым и больным. Он вдруг улыбнулся и протер лоб, на котором проступила испарина. Главное, что змейки уложены, что никто из них не плачет, — на старого дракона в собственном лице ему дела не было.