Это было долго и болезненно

«Я родился в Москве в 70-м на краю города,

Моча рано ударила в голову…»

      — Моё первое воспоминание начинается с её голубых глаз… Она тогда смотрела на меня, нежно сюсюкалась, что-то дала в руки. Жалко, что я не помню что. Пусть даже соску, я бы сейчас её хранил. Это так странно, правда, люди же не должны помнить, что было с ними в год? Хотя, возможно, мне было уже полтора… Суть не в этом, — говорящий тяжко выдохнул сигаретный дым, пихая в плечо сидящую рядом девушку, — Она была мне как мама. Ты когда-нибудь спрашивала, как у меня появилось имя вообще?       — Нет, зачем мне интересоваться такими глупостями?       Девочка хитро улыбнулась, укладывая голову на плечо парня. Её глаза подёргивались, не в силах поймать фокус ни на чём, а зрачки казались шире, чем сама радужка. Пухлые розовые губы чутка дрожали. Она нежно прижалась к парню, похлопав по плечу, как бы в знак поддержки. На самом деле ей действительно стало интересно, просто признавать эмоции, не прокручивая их через призму шутки, для неё всегда казалось тяжеловато.       — Но ты расскажи, конечно, я послушаю.       Парнишка лишь фыркнул недовольно, докуривая самокрутку и выкидывая фильтр куда-то в сторону. Тот отскочил от камня, зарываясь в песок. На дворе последнее лето девяностых, погода донельзя жаркая, а прямо перед подростками красивая гладь спокойного озера. И никого вокруг. Со стороны ребята ну очень уж сильно напоминали пару, но на самом деле их отношения были гораздо глубже банальной романтики и тёплых чувств. Впрочем, люди, только что снюхавшие грамм стимулятора, вряд-ли могут иметь особенно простые отношения, верно? У наркоманов всегда всё сложно, а у этих двух ещё сложнее. Артём Чацкий и Евгения Вишнёва, настоящие дети улицы, впервые за последние полгода по-настоящему спокойны и отдыхают от городской суеты, спрятавшись здесь, в каком-то посёлке.       Артём нежно обнял девчонку, притягивая вместе с ней к себе бутылочку пива. Сейчас на нём были лишь шорты, а верхняя часть тела была полностью оголена. Если начинать её рассматривать, можно зацепиться глазами за шрамы самого разного толка. Вот огромный, не заживший до конца, рубец, проходящий от шеи до середины грудины. Вот ожоги на плечах, расползающиеся полосками, под ними старые царапины. Повсюду виднелись шрамы от плети, где-то были точки от швов, где-то не было. Настоящая живая энциклопедия. Женя была бы в одном белье, но Чацкий натянул на неё свою футболку, скрывая некоторую часть таких же интересных шрамов. У девочки, в сравнении, их было гораздо меньше, но менее жуткими они не становились. На её хрупком, женском, подростковом теле это смотрелось ещё ужаснее, чем на подтянутом теле Артёма. Вместе они, пожалуй, напоминали стаю диких, драных собак, или двух тигров, которых выгнали с территории. Но при этом смотреть они гармонично. Русая, зеленоглазая, с веснушками, весёлая Женя – как самый примерный стереотипный набор чего-то хорошего и ярко позитивного. Темноволосый, с синяками под серыми глазами, явно уставший от жизни и чуть шатающийся Артём – сборная всех стереотипов о депрессии. Глоток пива и он наконец-то продолжает разговор. После пары дорожек их всегда тянуло на поговорить, но знакомы эти двое так давно, что говорить осталось лишь о прошедшем, вспоминая и чуть-чуть выпивая, чтобы усилить эффект наркотика.       — Сестра Аня рассказывала мне, перед своим уходом, что это она дала мне имя. Изначально сёстры хотели назвать меня Денисом… Прикинь вообще? Но я начал плакать, когда они повторяли имя слишком часто. Потом Аня сказала что-то вроде «отстаньте от Тёмочки» и я успокоился. Она мне, вообще-то, и фамилию дала тоже. Буквально в честь героя этого романа! Я разве на него похож?       — Похож! — Женя рассмеялась весело, забирая у Артёма бутылку пива, — А разве матери не дают отказникам имя? И отчество тебе тоже должны были дать.       Чацкий фыркнул, поведя плечами. Его глаза бегали по водной глади, цепляясь то за одно, то за другое, а мысли вертелись в голове, но не как обычно, а более размеренно, чётко. Поэтому он и говорил, пока его не останавливал бесконечный ураган в голове. Сейчас он спокойно перебирал в голове воспоминания, стараясь вычленить от туда рассказ Сестры Анны — девушки, что была его воспитательницей в доме малютки при храме.       — Кажется она отказалась от всего по доброй воле, даже от отчества. Видимо не хотела, чтобы я её нашёл. Больно мне надо искать эту пизду…       Женя сделала несколько глотков пива, а потом вернула голову на крепкое плечо. Её улыбка стала чуть грустнее, но вид и голос оставался спокойным. Что с неё взять, такой человек.       — Вообще знаешь, а мне рассказывали, что случилось в ту ночь. Твоя биологическая матушка, ммм… Кажется, она была примерно моего возраста, когда залетела, — Женя даже скривилась от этого осознания. Ей сейчас было всего шестнадцать лет и ни о каких детях она даже думать не хотела, — Так что она ну никак не могла тебя оставить. Техникум, партия, вся хуйня. Она вроде вообще не наблюдалась нигде, наверное до самого последнего момента скрывали. Врач говорил, она ревела пиздец, когда тебя отдавала, ну и… Я так думаю, она ничего не дала, потому что не хотела сама тебя найти потом с горя.       Артём дёрнулся чутка, но на его лице ничего не отразилось. Наркотическое опьянение усиливалось и его глаза чуть закатились за веки. Повисло недолгое молчание, прерываемое лишь звуками природы вокруг и быстрым дыханием Жени под ухом. В конце концов Чацкий решился как-то прокомментировать услышанное. Несмотря на то, что оно задело его прямо за живое, звучал он всё же спокойно.       — Глупое какое-то решение. Я, наверное, в папашу пошёл. Хотя если он обрюхатил малолетку и сбежал… — парнишка шмыгнул носом шумно, словно добирая остатки порошка — В любом случае могла же отдать, но приходить проведать, не? Может хотя бы от половины шрамов уберегла. Вторую половину же ты мне понаоставляла, тут меня уже никак не спасти было.       — Ну прям половину, сказочник! Вот только парочку…       Девочка оторвалась от чужого плеча, что стоило ей больших усилий, а после провела рукой по чужой коже, словно пытаясь на ощупь определить, какой из россыпи шрамов — её рук дело. Нащупав один на плече, она звонко рассмеялась. Этот шрам представлял собой две выпуклые точечки, но фактически являлся сильным укусом.       — Вот! Наша первая встреча! Ты же тогда…       — Только вернулся из последней приёмной семьи, да… От меня буквально только-только отказались, в, попрошу заметить, юбилейный десятый раз. Я вернулся в дом, тогда ещё не в наш, а для маленьких. Меня только через полгода перенаправили. А ты попала туда?..       — Через два года после тебя. Я как сейчас помню этот несправедливый пиздец. Лёша ведь тогда уже много лет как торчал, не работал, сидел у мамки на шее. А как я родилась, он помогать же пытался, вместо отца, но торчать не бросил. А мама пить после развода не бросила, поэтому и сдохла. Ну вот! И Лёша пытался меня забрать, реально, год с документами ебался, и торчал! Не, ну как можно вмазываться и потом идти в суд? Самое обидное то что! — Женя резко ударила Артёма по плечу от эмоциональности, — Он же меня забрать ради пособия опекунам пытался. А в итоге себе год испортил, и меня с пиздюками на год дольше продержали, хотя я могла весь год вместе с тобой огребать плёткой.       — У тебя очень странные желания, Малая, — парень усмехнулся, никак не реагируя на достаточно сильный удар по плечу, — Я сразу как тебя увидел, понял, что ты с головой не дружишь.       — Между прочим ты сам виноват. Вот во всём, от начала и до конца — сам! Когда я попала в ясельки мне было два года, а тебе было уже три! Я даже помню-то о том, что случилось, только потому, что ты мне постоянно рассказываешь! Вот зачем ты полез к бедной сиротке и отобрал у неё булку с маком? Это была моя булка, мне её Шприц подогнал, как утешительный приз за смерть мамашки!       — Да ты чё, опухла, мелочь? Меня тогда неделю не кормили, а ты так издевалась с этой булкой, я у тебя её по понятиям отжал, а ты кусаться. Ещё как кусанула-то, ещё чуть-чуть и кость бы грызла.       — Да-а… — девочка задумчиво уставилась в одну точку, кажется, одолеваемая некими навязчивыми грёзами, — Погоди, разве над тобой начали издеваться в ясельках? Там же была Аня…       — Фактически нет, но ты забываешь, что прежде чем я попал в Дом, я сменил, напомню ещё раз, целых десять семей. За три года блять! Они же, наверное, меня поэтому и ненавидели больше остальных.       — Ну так? — Женя сделала ещё глоток пива и хитрыми глазами упёрлась прямо в чужое лицо, стараясь держать фокус, — Загибай.       — Мда… — Артём покорно выставил одну ладонь вперёд и начал загибать пальцы, — Развелись, хотя были интересными ребятами. По крайней мере я помню, что они постоянно рассказывали какие-то стишки. Три месяца — раз. Умерли… Никаких комментариев, после этого Аня каждый день давала мне пить святую воду. Один месяц — два. Третьих и четвёртых я вообще не помню, они отказались от меня, потому что у меня отвратительный характер. Что им годовалый ребёнок сделал? Два месяца и четыре месяца — три, четыре. Потом… мамочка забеременела своим. Ну Бог послал, хули. Один месяц — пять. Дальше двое семей по одному месяцу, тоже не понравился мой характер. Последняя даже сказала, что я Антихрист… Ну, спасибо, наверное? Шесть и семь. А вот потом все как на подбор — отца уволили, о нет, боже мой, денег нет! Не, забирайте ребёнка обратно. Последние как раз морили меня голодом недельку, потому что побоялись признать то, что не справляются… Ну даже бессмысленно вспоминать, сколько месяцев я с ними пробыл. И почему-то всегда мной, как вещью разменивались. Может действительно Бог уберёг?       — Хреновенько уберёг. Ведь именно после десятого юбилейного отказа сёстры решили больше не отдавать тебя и все дни открытых дверей ты сидел в закрытой комнате.       — Да, они посчитали, что я проклят и решили содрать с меня семь шкур, дабы сделать из меня человека, а не дьявольское отродье, — Чацкий усмехнулся, как-то обречённо и печально, — Скажи, получилось у них, м?       Он посмотрел на Женьку, обнажая перед ней свои донельзя широкие зрачки и ходящую туда-сюда челюсть, словно самостоятельно отвечая на свой вопрос. Глоток пива и два щелчка зажигалкой. Между ребятами вновь ненадолго повисла спокойная тишина, в момент которой оба уплыли куда-то в свои мысли, пережёвывая диалог. Детство Артёма Чацкого до трёх лет действительно было не столь насыщенным, чтобы они могли что-то добавить к собственному рассказу. Они не могут, но мы добавим, для полного раскрытия картины, ведь нам есть, кого поблагодарить, а кого осудить.       Сестра Анна действительно стала для Артёма как мать. Она пришла в храм ещё совсем юной девочкой, от собственного желания, а не пытаясь укрыться от каких-то мнимых грехов. Фактически она была почти безгрешна, просто её очень сильно тянуло к Божественному. Несла службу она достойно, а когда узнала, что у неё есть возможность помогать в доме малютки, заботиться о детях, о которых больше некому заботиться — сразу же выдвинулась на должность воспитательницы. И её взяли. К каждому своему воспитаннику Анна относилась как к собственному ребёнку. В умеренной строгости она прививала им высшие ценности и идеалы с детства, при этом слушая детей, помогая, разговаривая. Она всегда очень нежно улыбалась и весело смеялась, когда малютки лепетали что-то несвязное, искреннее веря, что рассказывают важные вещи. Солнца лучик, что сгорел в собственном огне.       Артём стал её последним воспитанником. Глядя на то, как мальчик постоянно возвращался, хотя уже казалось, что вот теперь он точно попадёт в любящую семью и обретёт своё детство, Сестра испытывала определённую тоску и жалость, безусловно. Но настоящую боль ей приносили фразы, которые гуляли среди других сестёр. Грубые и ужасные вещи, что касались, казалось бы, кого?! Маленького, ни в чём неповинного мальчика. Анна всегда заступалась за мальчика и этим заслужила себе ужасную репутацию. Со временем её отстранили от дома малютки, ссылаясь на её неприемлемые меры воспитания. Всё-таки Бог должен прививать скромность, а Анна «совсем уж баловала воспитанников, делая их капризными». Девушка вернулась к службе, в крайне расстроенных чувствах. Тем не менее в её планах всегда было навещать своих воспитанников, ведь здания находились совсем рядом, дойти можно было в свободное время. Но и тут ей было не суждено исполнить желания. Совсем скоро её отстранили от службы в храме, насильно подтолкнув к решению выйти замуж. Всё-таки молодая, никаких обетов ещё не давала, любит детей. Так пусть обзаведётся семьёй! Нечего молодости пропадать, служить ведь есть кому. Анна прощалась с Артёмом, а он ничего не понимал. Взял с неё обещание о том, что она его навестит, а та со слезами на глазах дала его, зная, что так и не выполнит.       Сейчас Артёму семнадцать лет, совсем скоро он — выпускник детского дома. Позади множество ужасов, а он, наверное, до сих пор ждёт, что Сестра Аня придёт и угостит его чем-то вкусным, или закроет ему уши, чтобы брюнет случайно не услышал крики детей из соседних комнат. Но Артём, на самом деле, слышал. И видел. Просто старался не понимать, что происходит. Пока вся строгость мер воспитания детского дома не коснулась его самого, он так и носил свои розовые очки, которые Аня нацепила ему на нос, в надежде хоть как-то улучшить ему жизнь. Как жаль, что розовые очки всегда бьются стёклами внутрь, и это постигло их обоих… Чацкий выдохнул сигаретный дым, мягко улыбнулся, укладывая голову на макушку подруги. Нет, это больше не больно. Он ждёт, но уже не обижается из-за того, что Аня не приходит. Пожалуй сейчас всё, что ему остаётся, это надеяться, что она родила детей и отдала им в сотню раз больше любви, чем давала Артёму. Ведь она заслужила счастья, а её детям очень повезло иметь столь чистую душой мать. Чацкому и Вишнёвой с этим не повезло, но, может, на то была воля Господа?