Тонкая нить

      Я помню тот день, когда узнал, что мама умерла. Меня из школы забрали, из группы продлённого дня, я в первый класс только пошёл. Лицо у папы было тогда, мягко говоря… не очень. Я, может, ещё был ребёнком и мало что понимал, но на каком-то глубинном уровне будто бы ощутил, что происходит что-то плохое. Он молчал, вёл меня за руку, чего никогда не делал, на вопросы не отвечал. Лишь изредка оборачивался и тяжело вздыхал, а потом устало потирал лицо. Слёз на его щеках я не видел, пока мы шли, но увидел в квартире, когда он сел передо мной на одно колено, провёл грубыми подушечками пальцев по щеке и сказал, что мамы больше нет. Умерла.       Я сначала не понял, подумал, что она ушла в магазин или уехала куда-то, да и слова «мама умерла» на меня не возымели должного эффекта. То ли детская наивность и глупость сыграли на руку, то ли отсутствие достойного жизненного опыта, но я не плакал и не был испуган этим фактом. Сказать, что папа удивился моей реакции — это ничего не сказать. Я всё ещё помню его удивление, когда он не получил нужной реакции. Хотя, как я уверен, заготовленные слова для моего успокоения у него были. Я поужинал, всё ещё чувствуя что-то очень дискомфортное в воздухе и видя то, как папа пытался держать себя в руках рядом со мной, помылся, а когда пришло время ложиться спать, вдруг разом ощутил, что именно произошло и что поменялось в моей жизни. И почему-то ошарашило это знание меня только из-за того, что я очень некстати вспомнил смерть отца Симбы из мультика «Король Лев».       Вот тогда я начал плакать, до конца не понимая, что именно принесло мне всю ту боль: что мамы больше нет, она именно умерла, а не ушла, или что я остался без неё. Папа мигом спохватился и принялся успокаивать меня, объяснять что-то, обещать, обнимать, целовать, но я не слушал. Стоял зарёванный в прихожей и просто плакал, не имея сил прекратить эти слёзы. Да и не думал я тогда, кажется, о том, чтобы их остановить. Плакал и всё. Делал то, что хотел и, наверное, нужно было делать. Мама всегда говорила: «Если хочешь плакать — плачь. В слезах нет ничего постыдного. Они — твоя сила, а не слабость. Только самый сильный человек имеет силу показать, что ему плохо».       Тогда я отрубился у папы на руках, а он уложил меня в кровать. Проснулся я среди ночи совершенно один. В темноте, тишине и c воспоминаниями, что мама умерла. Как умерла — папа не сказал сразу. А я и не спрашивал, кажется. Осмотрел комнату, испугался, вновь начал плакать и, не имея возможности успокоиться, пошёл к папе, чтобы заснуть вместе с ним. Прошёл к нему, к ним в спальню, зашёл и стоял рядом с папой, спящим, пока он не проснулся, будто чувствуя на себе чужой взгляд. А когда проснулся, быстро усадил меня на край кровати и вновь принялся успокаивать какими-то глупыми фразами, которые я не помню, но которые подействовали. Да и всегда действовали. Как и его объятия.       Кстати, мама умерла, попав под поезд. Какой-то пьяный урод толкнул её с платформы прямо под колёса в самом начале платформы, когда поезд ещё имел значительную скорость. Человека, конечно, посадили, но моей мамы это вернуть не могло.       А с папой в одной кровати я спал до лет… тринадцати, почему-то не имея возможности вновь спать один. Он меня уговаривал спать одному, потому что спать вместе неправильно, но я всегда закатывал истерики, и он молча позволял спать вместе с ним. Сейчас я с каким-то стыдом вспоминаю то время и своё упрямство, но тогда не было ничего более важного, кроме как заснуть вместе с батей в одной постели. А уж если он обнимал меня во сне — это вообще верх радости. В конце концов, он — единственное, что у меня осталось. Да и засыпать вместе с ним под одним одеялом, взрослые разговоры о вечном и шутки — это то, чего мне до сих пор порой не хватает. Сейчас в постель к нему я, конечно, лезть, наверное, не стану, чтобы поспать, а вот поваляться вечером и просто поболтать перед тем, как самому пойти спать — это пожалуйста. Традиция! Но те времена, пусть и со стыдом, я всё равно вспоминаю с приятной теплотой в груди. Как и все годы после, которые он пытался наполнить красками и моим развитием.       Он не пил, как ждали все родственники и знакомые семьи рядом. Ну, иногда пил. Да и всё ещё по вечерам… В траур не ударялся. Я помню, он сказал бабушке, что у него есть сын и, несмотря на горе, он должен бросить все свои силы, чтобы я рос пусть и не в полной, но заботливой семье. Он меня любит и сделает для меня всё. И батя подкреплял свои слова действиями. Научил меня самому ходить в школу и уходить из неё, вдолбил мне в голову правила безопасности нахождения на улице, правила ПДД и как общаться с незнакомцами. Если у него были силы и знания, помогал мне с домашними заданиями, если что-то было нужно для учёбы, то покупал, если и не самое модное и дорогое, то точно то, что будет служить и помогать. Старался баловать, но не сильно. Да и вообще никогда меня не обижал. По крайней мере, не бил, а ругаться… Ну, сейчас я понимаю, что нельзя было не орать на меня, если я вдруг начинал хулиганить. Да и у отца, после двух истерик с размахиванием рук, я как-то перестал испытывать терпение.       А ведь я даже не помню, что именно вызвало у него столь негативную реакцию.       Он записывал меня на разные кружки и в разные секции вроде бассейна, борьбы, айкидо, что-то мастерить, на музыкальных инструментах играть, рисовать. Делал всё, чтобы я был чем-то заинтересован. Платные, бесплатные — неважно. Это я сейчас понимаю, что ему было бы легче, чтобы я был делом занят, у него ведь времени было не так много нянчиться со мной, но даже несмотря на его «убийство двух зайцев одним выстрелом», не могу не сказать «спасибо». Парнем я был, да и стал развитым, сильным и рукастым.       Заинтересовала меня, кстати, автомеханика. И не потому, что отец мне кружок такой нашёл, а потому, что он сам механик и в одно лето мне пришлось вместе с ним в гараже сидеть и чинить нашу машину, что батя купил с рук взамен ушедшей на свалку. Это и интересно было, и понравилось то, что я с папой время проводил. Он мне показывал, объяснял, учил, да и просто говорил со мной, то и дело хваля. Даже пиво дал выпить, а мне на тот момент было, кажется, всего лишь четырнадцать лет? Пиво я не очень полюбил в те годы, а вот машины запали мне в душу на годы вперёд. И в свои шестнадцать я попросил у отца купить мне ржавое корыто, которое я смог бы до восемнадцати лет починить или даже собрать сам.       Просил я его, понимая, что он вряд ли согласится, денег-то немного водилось. Но когда он пригнал на эвакуаторе это дерьмо на одном колесе, моему удивлению и радости не было предела. Мне было шестнадцать, а у меня уже, если можно так сказать, была своя машина. И несмотря на то, что была большая вероятность того, что ничего не выйдет, я ликовал. Громко и очень тактильно. Даже эвакуаторщика обнял в порыве безудержной радости, а старика своего в его колючую от щетины щёку поцеловал. Взгляд, которым папа меня тогда наградил, всё ещё греет меня при одном только воспоминании о нём. Столько любви я не видел, кажется, нигде и никогда.       Кстати, как только у меня появилось это подобие машины, в которой не было почти ничего, кроме горсти гаек, я стал… мужиком. И не потому, что у меня щетина вдруг начала расти или член стал на несколько сантиметров больше и шире. Я стал ощущать себя иначе. И как только отец дал мне первые карманные на машину, я ощутил, что из ребёнка стал наконец-то говнистым на весь мир подростком с играющими гормонами и мыслью, что я в этом мире царь и Бог. Но больше я ощущал себя именно мужчиной.       Впрочем, папа всегда растил из меня мужчину. Что можно, что нельзя, там помоги, это на бабку оставь, это тётя Лена придёт, сделает. Твоё дело — то-то и то-то. Что как чинить, как за себя постоять и что я вообще должен в жизни, я узнал быстро. Сопли не пускал, папе помогал, да и вообще размазнёй не рос. Но был момент, который меня так преследовал и не отпускал — рядом с отцом и только с ним я был как раз-таки размазнёй. Как бы быстро я ни стал расти и наглеть, но стоило только папе поднять на меня голос или быть чем-то недовольным, от моего характера, который становился довольно паскудным по мере взросления, не оставалось и следа. То ли уважение, то ли любовь к человеку заставляли меня отступать — неясно. Но факт оставался фактом. Да и стоит только отцу заметить, что я сдавал позиции и отступал перед ним, сразу смягчался, извинялся, если кричал, а потом притягивал меня к себе и крепко, тепло обнимал, прижимаясь губами к макушке, виску или щеке. И неважно, сколько мне лет: десять, тринадцать или, как сейчас, семнадцать.       И каким бы сильным и независимым я себя ни считал, каким бы грозным ни казался людям вокруг, но именно его объятия для меня всегда самые желанные и тёплые. И смотря на сверстников и друзей, что всегда выкручивались из-под отцовской или материнской руки, я лишь сильнее жался к родному телу, ощущая, как всё плотнее обхватывали меня отцовские руки. Это ж папка. Родной и единственный, что дал мне всё, чтобы я ни в чём не нуждался. Вырастил, воспитал и любил за себя и за ушедшую от нас маму. И кто бы знал, насколько я за это всё благодарен и как сильно его люблю. Даже опускаю все его странности, что порой приносили дискомфорт. Я даже думать о них не хотел, но почему-то думал. Чаще вечерами в одиночестве.       Как только у меня появилась машина, у меня появились девчонки. Настоящие такие, с отношениями, а не глупые тискания по углам и трения письками с неуклюжими прелюдиями и взаимной мастурбацией. Да, машиной это сложно было назвать, но мои амбиции перекрывали её состояние. Когда я привёл в гараж свою первую девушку, Аньку, чтобы показать ей, что у меня есть, и рассказать, что я с машиной буду делать и как мы вместе с Аней будем рассекать по вечерам, следующим днём я обнаружил на своём компьютерном столе пачку презервативов. Кто их положил, было ясно. Смутился я тогда так, будто папка меня впервые за неуклюжей болезненной дрочкой застукал. С ним на эту тему я говорить не стал, конечно. Забрал пачку и ушёл гулять. И первым своим презиком воспользовался лишь пару недель спустя, когда та самая Аня соизволила дать мне в нашем с батей гараже прямо на багажнике моей ещё не чинимой машины.       Ох и стыда я тогда хапнул, когда с дуру гондон выбросил в сторону и забыл про него, а через день, придя в гараж с батей, наблюдал за тем, как он, делая вид, что ничего не видит, подбирал мой использованный презик и выкидывал к остальному мусору в целлофановый пакет. И смутило меня даже больше не то, что он нашёл мой использованный гондон, а то, что узнал, что у меня что-то было. Аня ему не нравилась, но почему, он не говорил. А я трахался с ней день назад, лишившись наконец-то девственности.       Выглядел он тогда почти что расстроенным, но на эту тему не говорил, я же нервничал от произошедшего и почему — не знал. Папка расстроенным был, и мне от этого было плохо. Но он достал пиво из холодильника, сел на плетёный стул в углу и, наблюдая оттуда за мной, начал мне помогать с машиной. Случившееся я тогда быстро отпустил. Склонился над машиной и, истекая потом в знойное лето, принялся копаться в ней. Батя мне тогда даже пиво предложил, а потом и сам принялся копаться в железе. Уж что, а папа точно знал в машинах толк, так как сам был механиком с наивысшим разрядом.       Возились с ней мы до глубокого вечера. Папа знатно мне помогал, где только мог, обучал, как мог, и вообще всегда был рядом. Подвыпившим, навеселе, разговорчивым и вечно смеющимся. Праздник для меня, а не простой день. Только вечер, когда я заканчивал закручивать все гайки на двигателе, был странным. Папа подошёл сзади, пока я согнутым стоял над столом, провёл ладонью по моей загорелой и влажной от пота спине и спустился ладонью прямо до моих ягодиц. Погладил самый их верх и надавил пальцем между, будто пытался раздвинуть их и скользнуть глубже даже сквозь шорты.       Сказать, что я ахуел тогда, — это вообще ничего не сказать. Замер, как истукан, и проглотил все слова. Да и что я мог тогда сказать? «Пап, твоя ладонь на моих булках»? Или «ты трогаешь меня за задницу, пап»? Всё звучало бы глупо, особенно при обращении к отцу. Поэтому я проигнорировал это движение и продолжил затягивать с двойным усилием эти злоебучие гайки. Очко у меня тогда сжалось знатно, и я уверен, что папа это ощутил. Как — уже не хотелось бы знать. Я списал всё на алкоголь.       У него вообще было много странностей. А это — одна из них. От большой любви, я бы сказал, но у друзей подобного не было, да и они сами мне часто говорили, что батя у меня припизднутый и не только. Я обижался, лица лез бить, но чем взрослее становился и чем больше понимал и видел мира, тем чаще соглашался со своими друзьями.       Мне уже семнадцать лет. Семнадцать! А для него всё ещё нормально встречать меня с объятиями и поцелуем в лоб или щёку, прямо рядом с губами. Друзья будто привыкли, просто отворачивались и молчали, а люди вокруг косились на нас с подозрением. Для него нормально заходить в ванну, когда я моюсь, а дверь у нас несколько лет как была сломана, и почему-то никто не брался её чинить. Я могу просто лежать в ванной с телефоном или того лучше — дрочить, а он войдёт как ни в чём не бывало, взглянет на меня, на стояк мой в кулаке, который я от испуга сжимал так, что чуть ли головка не отлетала, отвернётся, возьмёт свои вещи, что искал, да выйдет. Будто это нормально. Ни стука, ни слов извинений после.       Один раз я пытался поговорить с ним на эту тему, а он лишь рассмеялся и сказал: «Папку что ли стесняешься? Будто я в твоём возрасте не дрочил. Чё я там у тебя не видел!». Я был настолько обескуражен подобным отношением к моему личному пространству и праву на одинокую мастурбацию, что просто принял это и перестал дрочить дома. Но буквально месяц назад дверь в ванную я всё же починил. И на свою замок поставил, взяв деньги из схрона на машину. Папа, конечно, расстроился, что я ему не доверяю, но кивнул и сказал, что всем нужно своё место и тишина.       Было приятно слышать подобное.       Это были не все его странности. Но об остальном мне не очень хотелось бы вспоминать. Да и забылась половина. Я больше жил на тревожных детских ощущениях со знаниями реального мира. И странно то, что, несмотря на это всё, я не переставал любить своего старика и прощать ему его поведение. Это ведь, ну… папа. Купал меня в детстве, сопли за мной подтирал. Он отец. Неудивительно, что он меня любит после всего произошедшего. Он мне дал всё, что я имею, он воспитывает из меня достойного парня. Да, у всех есть недостатки, у меня тоже. Никто не идеален, но папа для меня должен быть тем самым идеалом, на который я хотел бы равняться.       И всё же мне нравится его обнимать, кто мне что с этим сделает? Люблю я его руки, поцелуи и тепло, и пошли все на хуй. Люблю валяться у него в кровати по вечерам и болтать о разной ерунде. Это у нас в семье так заведено. Если остальные привыкли подзатыльники получать от отцов, не мои проблемы. Мой меня любит.       — Блядь, ты серьёзно, да?       Я моргаю и перевожу взгляд на Яну. Мою уже… Какую по счёту девушку, которую я кидаю? За эти полтора года я потерял счёт, но за первый месяц лета она вторая. А через пару дней июль.       — Дело не в те… — начинаю я, но меня не хотят слушать. Перебивают вмиг.       — Да, дело действительно не во мне! — повышает она тон. Ещё немного, и будет ультразвук. — Дело в твоём папашке! Я ему не нравлюсь, а ты пляшешь у него под дудочку!              — Ну вот чё ты несёшь, а? — закатываю я глаза и веду ладонью по своей колючей бритой макушке. Она не первая, кто так говорит, но я всё ещё отказываюсь их слышать — людей. В конце концов, каждая девушка права — никто не нравился старику.       — А что? — хлопает она большими голубыми глазами с чёрными накладными ресницами. — Разве я не права? Разве не твой драгоценный папочка прямо в лицо тебе говорил и прямо при мне, что я тебе не пара? Разве он не говорил так же про Танюху, про Окс или про Аринку? Блядь, Лёш, уже весь район в курсе, что выбираешь себе девушку не ты, а твой батя!       В конце Яна так грозно рявкнула, что обернулась половина двора, где мы сидим. А сидим мы, кстати, под моими окнами.       — Не неси херни. Я просто не хочу в данный момент отношений, вот и всё.       — Отсоси ему, папенькин сынок, — кидает она резко и так же резко встаёт с лавки, чтобы поспешно уйти от меня.       Я молчу. Подобные слова я также слышу не в первый раз и не в первый раз не понимаю, что не так. Со мной, с ними и с моим отцом, которому действительно не угодить, если дело касалось девушек. Я тоже тюфяк. Нравится мне Яна, достойная девушка, красивая — секс, а иду на поводу бати, что нос от неё воротит. Ворчит, фырчит, на меня не смотрит, если она рядом, не слушает меня, если я рассказываю, как день прошёл и если она была рядом. И кого я люблю больше? Всех этих девок или папку?       Ответ очевиден: папку люблю больше.       Поэтому тяжело поднимаюсь и иду домой, где уже должен быть батя. Пешком поднимаюсь на второй этаж нашей старой пятиэтажки на краю города, дёргаю ручку на входной двери и понимаю, что да, папа дома — дверь открыта. Вхожу, разуваюсь, прохожу на кухню, чтобы смочить горло, и вижу его, уставшего с работы, но довольного. Ходит по кухне, меня не видит, напевает себе что-то под нос, телек, что рабочим висит на стене, не слышит. А я стою, смотрю на него и понимаю, что мне становится паршиво от всего происходящего. Что да, чёрт возьми, он моя семья, мой единственный настолько близкий человек, что за него и умереть не страшно, но… У меня ведь должна быть своя семья рано или поздно. Я люблю папу, действительно люблю. Как ребёнок, несмотря на бунтарский нрав среди остальных ребят и несмотря на возраст, но… Просто «но»… во многих аспектах моей жизни. И что делать с этим, я не знаю. Будто сил нет.       — О, привет, Лёха, — замечает меня батя и улыбается.       Хорошая у него улыбка. Широкая, белозубая, красивая. Люблю я её. Я вот губами и волосами в мать. У отца чёрные волосы, у меня русые, губы у него тонкие, а у меня пухлые. Не бантиком, но почти пельмени. Одна девушка жаловалась шутливо, что хочет меня в губы поцеловать, а получается, что целует в губу. Да и я, если хочу её поцеловать, то будто хочу сожрать. Ну не виноват же я, что харя у меня такая. От девок отбоя нет, значит, красавчик. Да и батя не устаёт напоминать, что я у него красивый. Я, конечно, смущаюсь от этого, иногда рычу шутливо, но всё же, блин, приятно слышать.       — Ну как день прошёл? Руки мой и садись. Сегодня пельмени.       Иронично…       Идёт ко мне, и я заранее тяну к нему руки, чтобы попасть в объятия и обнять самому.       Поцелуй в лоб, в щёку и в уголок губ. Горячий, колючий, кроткий, а мне от него впервые почти тошно стало. Но не настолько, чтобы оттолкнуть и сказать, чтобы он прекращал это делать, я ведь уже не ребёнок, нет. Я, наоборот, его сильнее к себе прижимаю и сам куда-то в изгиб шеи тычусь, будто скрыться от чего-то пытаюсь. А он словно чувствует. Тоже сильнее руками обвивает, щекой к макушке прижимается и начинает по спине поглаживать, успокаивать. Вверх-вниз. Вверх-вниз.       — Что случилось, сынок?       Я молчу. Дышу тяжело, его тепло впитываю и понимаю, насколько же, блядь, приятно всё-таки вот так стоять. Уютно, тепло и, пошли все, но безопасно. В руках отца. И похуй, что мне через пару месяцев уже восемнадцать. Для него я и вправду всегда ребёнок, а он для меня всегда папа. Я маленький и единственный, беззащитный и глупый, а он взрослый и единственный, сильный и родной. Я просто не могу иначе. Боюсь иначе. Что останусь один и лишусь этих странных для остальных, но важных для меня моментов близости.       Да, чёрт возьми, это странно, я это прекрасно понимаю, но ничего не могу с этим и лично с собой поделать. Мне скоро восемнадцать, я гроза всея района, мне девки налево и направо дают, я каждую деру втайне от бати, а один на один с папой превращаюсь неясно во что. Во что-то мерзкое и жидкое. Но что есть, то есть. Вне дома у меня одна жизнь, а здесь, рядом с батей, — другая. Наполненная теплотой, любовью и пониманием. Здесь, под его боком, в его объятиях, я могу расслабиться и быть беззащитным. Любимым и любящим. Ластиться к родным рукам и не слышать в спину «фрики».       — Я с Янкой расстался, — шепчу ему в шею и тяжело вздыхаю, втягивая запах автомастерской: масла, бензина, пыли и железа, вперемешку с остатками запаха его ужасно горького парфюма и немного пота.       — Ну ничего. Ещё себе девушку найдёшь, — говорит он в ответ и всё поглаживает меня по спине. Прямо от шеи до поясницы. Вверх-вниз. По лопаткам пройдётся, по рёбрам, а я стою и пошевелиться не смею — таю. Нет ничего более комфортного отцовских рук. — Не пара она тебе, Лёш.       — А кто пара? — устало выдавливаю я и неохотно отстраняюсь от родного тела, что быстро выпускает меня из объятий. Смотрю в карие глаза и вижу… испуг? — Ты ни одну мою девушку не принял, хотя и я, и они изо всех сил старались угодить тебе. Может, легче тебе мне девушку найти? Ты каждую прогоняешь!       — Лёш, я не прогонял ни одну девчонку!       — Не лично прогонял, да, — вдруг нахмурился я, понимая, что, несмотря на всю мою любовь к человеку напротив, всё это было ужасно несправедливым. — Но делал всё для того, чтобы они или сами уходили, или я их бросал. Мне уже семнадцать, пап! Я хочу иметь нормальные долгосрочные отношения!       — Лёшка, — тянет он с просьбой осадить коней во взгляде, а я впервые разозлился на эту ситуацию и на старика. Грубо отбиваю его руку, что он протягивает ко мне наверняка, чтобы обнять, и делаю шаг назад.       — Я уже не маленький, пап, чтобы целовать и обнимать меня при всех, — чуть ли не рычу я, смотря в виноватый взгляд карих глаз. — Ты знаешь, что о нас мои друзья говорят? Я устал тебя защищать. Я уже взрослый, если ты не заметил. Я хочу иметь девушку!       Батя опускает всё тот же виноватый взгляд в пол и делает шаг назад. Опирается о стол позади себя и тяжело вздыхает, даже не думая что-то отвечать. А я смотрю на его чёрную макушку, загорелое лицо, руки и просто злюсь. Что он вот такой вот мягкий, любящий меня какой-то нездоровой для моих друзей любовью и… клёвый. Это меня в нём бесит больше всего. Что он такой охуенный. Заботливый, любящий, внимательный, красивый, интересный, смешной. Он идеален. Я его люблю. И смотреть на его виноватый взгляд не могу.       Интересно, было бы всё иначе, будь мама жива? Она бы ведь тоже меня воспитывала, хвалила, наставляла на правильный путь в жизни. И она была мягким человеком. Любила петь, сказки мне всегда на ночь рассказывала, играла со мной в ванной, когда я мелким был, слёзы вытирала, если падал и ладони об асфальт разбивал. Интересно, она приняла бы хоть одну мою девушку? Защитила бы её от папы? И был бы мой старик таким, какой он сейчас?       Наверняка он был бы другим. У него было бы больше времени на себя, ему бы не пришлось менять свою устоявшуюся жизнь с женой и маленьким ребёнком только под этого самого ребёнка в связи со смертью жены. Я забрал у него молодость. Он жил и продолжает жить только мной. Как обещал на могиле мамы делать для меня всё, так и продолжает это делать. Конечно, я в этом не виноват, так сложилась наша жизнь, но всё же. И если он говорил, что Яна мне не пара, ни одна из девушек, может, он был прав? Конечно, я сам хочу шишки в жизни набивать и решать, с кем мне встречаться, но…       Опять это сраное «но» стоит поперёк горла и дальше не даёт идти ни мыслям, ни словам. В конце концов, старик хочет для меня как лучше, а я… А я мудак. Мне достался отличный отец, заботливый и любящий, а я… Всё ещё мудак.       Смотрю на притихшего отца, как он взгляд прячет, на меня даже не думает кричать, чтобы на место поставить, и понимаю, что стоит извиниться.       Подхожу к нему почти вплотную, касаюсь пальцами колючего подбородка и этим касанием прошу его поднять на меня взгляд. Такое почти интимное прикосновение, едва чувствуется, а меня переворачивает изнутри от него, от того, как это приятно и по-азартному щекотно. Он же папа, а не моя девушка. И когда встречаюсь с ним глазами, робко улыбаюсь, чтобы приободрить.       — Прости, что обвиняю тебя, — говорю тихо и убираю от него руку. — Я понимаю, что ты хочешь как лучше.       Руки сильные, родные, быстро обвивают меня за талию и прижимают к себе. А лицо, что колется даже сквозь ткань белой майки, упирается в грудь. Отец разводит ноги в стороны и прижимает меня теснее, ясно давая понять, как сильно он мной дорожит. Это, блядь, греет лучше любой девушки. И ужасно, что я вообще сомневался в нём и говорил подобные вещи. Наоборот. Всё наоборот, а я просто иду на поводу большинства. Мнение моих друзей не совпадает с моим, но я почему-то примеряю его на себя и высказываю неверные суждения друзей о папе самому бате.       — Я люблю, когда ты меня обнимаешь и целуешь, — говорю ему и кладу ладонь на его короткие, цвета вороного крыла волосы на затылке. Чуть глажу. Больше бессознательно. Просто хочу и делаю. Кайфую от этого, успокаиваюсь.       — Правда? — спрашивает тихо и поднимает голову. Прижимается подбородком к моей груди и смотрит снизу вверх. Открыто и с такой любовью, что в груди перехватывает от множества чувств.       Алексей. Парень семнадцати лет от роду. Обожаю трахать баб, тлею от поцелуев и рук бати. Здоров. Годен.       — Да, — едва ли не шепчу. Смотрю в тёмные глаза и не понимаю, что не так и почему, несмотря на понимание странности нашего поведения, я не могу остановиться творить хуйню. И почему он меня не останавливает? И почему, блядь, так охуенно смотреть ему в глаза и ощущать тепло его кожи. Без лишних ненужных слов и действий стоять вот так в объятиях и смотреть друг другу в глаза. Момент эмоциональней всех моих девушек. От него, от близости, аж почки и позвоночник крутит. — Люблю тебя, пап, — шепчу ему и вижу, как меняется в лице батя. Говорят, что люди могут сиять от счастья, так вот — старик сиял от счастья после моих слов. Выпрямился, поравнялся со мной и, глянув мне в глаза с каким-то испугом, прижал к себе и оставил долгий, горячий поцелуй в уголке губ.       Я замер и онемел, закрывая глаза и ощущая, как всё сильнее начинает долбить сердце в груди, постепенно сползая куда-то в преисподнюю. Что-то щёлкнуло внутри, а что именно, я понять так и не смог. Крепче обнял папу, едва не вжимаясь в него телом, и тоже поцеловал, так и не открыв глаз. Прижался губами к скуле и сразу ощутил, как растянулись губы бати от улыбки.       Чё происходит — я не вывожу. Я напряжён всем телом, всё в голове вопит тревогой, а отойти не могу. Губ от отца убрать не могу, объятия ослабить, даже глаза открыть. Страшно, охуенно и просто охуенно. Вцепился в него и горю изнутри от всего непонятного.       — Лёшка, — шепчет он, ведя губами по моей щеке к уху и обратно к губам. Щекочет меня, колется щетиной и дыханием опаляет. Руками по спине водит и будто расслабить пытается. Поясницу гладит, по горячей спине водит ладонями, выдернув край майки из-за пояса шорт. — Хороший мой… любимый.       Я просто горю. Сгораю, как бумага, и боюсь. Чего — так же неясно, но будто понятно всем внутренним миром. Не головой. Нутром. Батя странный, я странный. И из-за страха прижимаюсь к папке уже всем телом. Грудь к груди. Живот к животу. Пах к паху. Чувствую его нервное сердцебиение, как моё, и жду чего-то. И приятно это всё, как пиздец. Азарт так и разгоняет кровь, мешая мысли. Интим. Сплошной интим между нами крутит мысли и голову, словно я до визга пьян.       — Как же я люблю тебя, Лёшка… — шепчет следом и садится на край стола, притягивая меня к себе, словно хочет усадить на колени. Я же остаюсь стоять между его разведённых в сторону ног. Глаз так и не открываю, так как боюсь встречаться с реальностью и взглядом бати. Темнота сильнее пьянит и пугает. А его руки, что обхватывают меня за пояс шорт, также поддев резинку боксеров, удерживая на месте, жгут кожу там, где соприкасаются.       Это всё уже ненормально. Я действительно ощущаю себя пьяным.       — Как?.. — едва давлю я, хуй знает зачем. Момент настолько интимный, что я задыхаюсь. И сделать шаг назад, чтобы всё прекратить, я всё ещё не могу. — Как ты меня любишь?       Голова кружится. Я уже окончательно не понимаю, что происходит, и глаза так и не рискую открывать. Почти дрожу от напряжения и задыхаюсь.       Когда отец приподнимается, я перестаю даже дышать. А когда моих губ наконец касаются его, я выдыхаю из себя весь воздух, что был в лёгких, быстро и сильно. Обхватываю пальцами от испуга его бока и с какого-то хуя отвечаю. Причем так, будто только этого и ждал всё это время, теряя себя в азарте и запретности происходящего, что дошла до меня только сейчас. Целую его грубо, жадно, глубоко и теряю нить того, где, что и с кем я делаю. С закрытыми глазами всё кажется простым и возможным. И если иметь силы, то можно представить, что это даже не отец. Кто-то из окружения, а я пьян настолько, чтобы его поцеловать.       Роман, наш общий с друзьями знакомый, имеет щетину. Но он мне никогда не нравился, а батя, что так же жадно отвечает мне, сжимая мои бока пальцами, сводит меня с ума. В данный момент точно. Поцелуем, своими касаниями, запахом, вкусом — всем. Он пьянит, как удар по голове.       О том, что мы делаем, я даже не могу думать. Да и не головой я думаю, пока позволяю ему целовать мою шею и скользить пальцами по моим бокам под майкой. Думаю я гормонами, что взорвались внутри меня, и азартом, от которого заложило уши и свело челюсти. Глотаю воздух, погружаю нос в копну его волос на голове, запускаю в неё пальцы и пытаюсь не забыть, как дышать, плавясь в этих сильных, горячих руках, что трогали меня везде, где хотели.       Значит, вот так он меня любит. Полностью. Без остатка. И я не отстаю. Люблю его такого. Моего и единственного. Жадного, внимательного, превосходного.       — Присядь, — шепчет он мне на ухо, и я безропотно повинуюсь, занимая его место на краю стола. Сажусь, впервые за последние минуты смотрю на него туманным взглядом, едва ли не дрожу и с не уходящим, но с нарастающим страхом в груди жду того, что он сделает дальше. — Ты как? — шепчет следом и ведёт большим пальцем по моим припухшим от поцелуя и его щетины губам. Смотрит на них, и я вижу в его глазах желание поцеловать меня вновь. Целовать столько, сколько я позволю и как я позволю.       Я дрожу. Теперь я по-настоящему дрожу внутри. — Хорошо, — отвечаю я, не понимая, почему говорю именно это. Мне не хорошо. Мне страшно. Я не понимаю, что происходит, я не понимаю, почему так реагирую и почему не могу ничего остановить. И тем более я не понимаю, почему мне это нравится. Телу. Это… возбуждает похлеще любых ласк, что я получал раньше. Прям мозги вышибает. Но, несмотря на это, мне не хорошо. Морально.       — Хорошо? — переспрашивает он с лукавой улыбкой и встаёт между моих ног, едва заметным движением своего колена разведя их в сторону.       Я возбуждён. Несильно, но достаточно, чтобы ахуеть с самого себя. Ну и чтобы заметил отец, что обвёл меня почти влюблённым взглядом с головы до пят. Я заметно задрожал под этим взглядом.       — Пап? — почти испуганно зову его и до боли сжимаю пальцами край стола. Хочу одного — чтобы он сам остановился.       Я ему настолько верю, настолько всегда чувствую себя в безопасности рядом с ним, что сам не могу встать. Не могу ощутить опасность. Только неправильность действий. Но пока спокоен он, должен быть спокоен и я, разве не так? Он ведь не хочет мне зла.       — Всё хорошо же? — спрашивает вполголоса.       Киваю вновь. Киваю и потом вновь утопаю в мягком, горячем и изводящем до суха поцелуе. Сжимаю стол и опять теряю мысли, просто доверяя человеку перед собой. Я ведь люблю его. И мне нравятся эти поцелуи. Я уже обожаю его умелые губы и руки, что вновь полезли под ткань майки и легли на бока. Мне нравится человек, мужчина, рядом. Но мысль того, что всё это неправильно, не даёт страху улечься. Лишь усиливает его, всё взращивая напряжение в теле. Это же батя мой, а мы целуемся. Жадно, горячо, играясь языками. Так, как ещё ни разу не целовались. Так, как не должны целоваться отец и сын.       И когда чужая ладонь перемещается с пресса на пах и слегка надавливает на полувставший член, я теряю остатки самообладания и пропадаю в вакууме из страха, стыда и желания. Мир, время — что это? Ощущение пальцев бати вокруг ствола — вот что было. И мысль. Одна:       Пиздец.       Я распахиваю глаза, отстраняясь от жадных губ, и ошалело, туманно смотрю вниз. Слежу испуганным, ошарашенным, но туманным взглядом за тем, как меня трогает мой старик, и ахуеваю. Сжимает, разжимает пальцы, касается головки под крайней плотью, отчего я вздрагиваю, больше от неожиданности, и шепчет что-то мягкое, что должно успокоить, но ужасает ещё сильнее. Гладит меня по члену и снова целует. Мягко, тепло, с любовью и заботой. В висок, скулу, щёку, угол челюсти. Оставляет быстрый поцелуй на губах, а я смотрю вниз и даже не моргаю.       Кажется, мы перешли границы всего дозволенного и недозволенного.       И от того, какой ужас и отврат я внезапно начал испытывать, возбуждение начало стремительно спадать.       У меня встал на поцелуи с батей. Я почему-то это упустил.       — Ничего, всё хорошо, — шепнул он мне на ухо и убрал руку от хера, когда заметил, что он начал быстро терять твердость.       — Хорошо? — глупо и почти бездыханно спрашиваю у стены напротив, где была плита и кухонные шкафчики. — По-твоему, это — хорошо? — перевожу на него взгляд и вижу в карих глазах неподдельный ужас. Осознал. Осознал, что было, но мне от этого ни бзды не легче. — Пошёл ты на хуй… — шепчу пересохшим ртом и резко подрываюсь с места.       Он обязан был остановиться.       Лечу в прихожую, быстро обуваюсь и, забывая ключи и телефон, несусь вниз по лестнице, по пути глотая непроизвольные всхлипы и пытаясь совладать с адской дрожью, что пробивает всё тело и мешает бежать нормально.       Я плачу. Откровенно и неподконтрольно. Почти реву впервые за последние годы. От страха в первую очередь. Меня бьёт дрожь отвращения, я бегу и ощущаю на теле вместе с ветром места, которых он касался. Я ощущаю губами его щетину. Я в панике. Ужасе. Я не понимаю, что и как. Просто бегу дальше от дома, чтобы побыть в одиночестве.       И когда добегаю до моста через реку, под которым мы с друзьями любим зависать на берегу, сажусь на принесённый давно стул и тупо начинаю реветь, согнувшись в три погибели. Реву в голос и не стесняюсь своих слёз. Мне плохо. Мне ужасно. Я предан и я один.       Меня батя за член трогал. Подрочить мне пытался.       Тошнит.       Человек, которого я так сильно люблю и которому доверял себя, всё в своей жизни, посмел…       Нет.       Всё эти детские моменты, которые для меня были просто странными, сейчас выглядели дико. Почему я всё это время отмахивался от них, делая вид, что это норм, я не знаю. Его взгляды, его касания, слова. Он учил меня, как дрочить, пусть и не трогая. Он наблюдал за тем, как я это делаю за дверью, и не выдавал своего присутствия, хотя должен был знать, что я вижу его в отражении зеркала на шкафу и по тому, как замер. Он обожал заходить ко мне в ванную и просто пялиться на меня. Он никогда не упускал момента пощекотать, обнять и по-отечески поцеловать. Даже перед друзьями.       Блядь.       Просто блядь.       А я всё списывал… Идиот.       — Ебать, Лёх, ты чё?       Подняв зарёванное лицо, я вижу своего друга Арсена, что будто из ниоткуда материализовался передо мной. С сигой в зубах, в одних штанах. Стоит и ничего не понимает, глядя на меня. Я сам ничего не понимаю. Могу лишь вновь согнуться и заплакать, ощущая себя самым одиноким и преданным человеком на всей земле. Мой батя… меня…       — Лёх, эй-эй-эй! — восклицает он и быстро подбегает ко мне, чтобы приобнять. — Ты чего?       Я слышу в его голосе страх. Я чувствую в своём теле страх. Ощущаю его в воздухе и мыслях, которые шепчут мне о том, кто меня будет ждать дома, если я вернусь. Меня трясёт, и я обнимаю себя руками, чтобы скрыть эту дрожь. Смотрю на друга и громко всхлипываю, нервно содрогаясь всем телом.       — Лёха… эй…       Сочувствие в глазах Арса подкупает, и я хочу выдавить то, что давит изнутри. Он ведь один из тех, кто говорил мне, что батя у меня припизднутый и от него надо бежать. С пеной у рта доказывал, что это не ок, и он единственный никогда не переходил на личности и не называл это тем, чем всё это оказалось на самом деле.       — Мой батя пытался мне подрочить, — шепчу сорванным от слёз голосом и вновь сгибаюсь, возобновляя свой жалкий скулёж.       Арсен резко и громко взрывается гневной речью, а я уже никому не хочу верить. Хныкаю, слушаю оскорбления в адрес отца, угрозы, предупреждения и вспоминаю поцелуи. Наши с батей жадные поцелуи час назад.       Почему-то я забыл о том, что сам охотно отвечал ему. Что не прекратил всё заранее. Позволил. Возбудился. Что мне понравилось.       Понравилось, но я испугался. Того, что он нагло и бесстрашно переступил тонкую черту наших странных отношений и что все слова друзей оказались правдой. Что это не только слова, но и реальность. Мерзкая, недоступная, запрещённая и безумно грязная. Моя. Наша с папой реальность. Пугающая до помешательства.       Я уже не плачу — думаю, глотая всхлипы, вспоминаю, всё ещё боюсь, Арс ходит рядом и рычит, рассказывая, как он с пацанами разобьёт моему бате ебальник и сдаст ментам, а я сижу и ненавижу всю свою жизнь, которая обернулась так. И ненавижу себя за бесхребетность, мягкость, любовь к бате и за то, что сам ничего не сделал, чтобы это прекратить. Позволял. Охотно, блядь, позволял. С раннего детства млея от его внимания к себе и ласк.