Тонкая нить

      Первым делом, что я делаю, когда успокоился сам, это успокаиваю друга, что продолжал строить планы того, как уничтожить моего батю. И почему-то всё, что я могу сказать, это простое: «Я сам с ним разберусь». И отчего-то это имеет эффект, потому что Арсен сразу успокаивается и кивает, наверняка думая, что я не спущу это всё на тормозах.       Честно, я сам не знаю, что буду с этим делать. Одно знаю точно — не хочу, чтобы моего отца гнобили во всём городе из-за того, в чём я тоже виноват. Он — моя семья. И я сам разберусь с этой проблемой. И «разберусь с проблемой» значит даже, если я решу игнорировать её.       А пока Арсен рассказывает мне о том, что я должен был бы сделать и к кому обратиться, и что я вообще жертва, я пишу Янке с его телефона и напрашиваюсь к ней домой, чтобы не идти к себе. А зная, что её предки уехали на отдых, она — идеальный вариант. И потому, что девушка, и потому, что живёт одна. Уж точно не друзей мне сейчас хочется видеть. Они так или иначе заденут отца, а Яна его ненавидит, чтобы задевать даже краем слова. Сегодняшнее расставание это отлично доказало. Я извинюсь, пресмыкаюсь перед ней, перекладываю вину на себя, на батю, говорю всё, что она хотела бы услышать. Мне главное — это оказаться рядом с ней. Она — первое, за что зацепился мой мозг, когда после слёз завёлся заново. И пока отпускать её не планирует.       И сообщение «приходи» для меня просвет в тёмной комнате.       Отдаю телефон другу, стараюсь абстрагироваться от его слов, от того, что произошло полтора часа назад, и иду к своей девушке, уверенно убрав «бывшая» своими сообщениями. И поспешным шагом прогуливаясь по улицам к другому концу города, к коттеджным домикам, где эта богатая цыпочка живёт, уже знаю, чем мы будем заниматься всю ночь напролёт. Уж что, но секс — это то, что отлично убивает все мысли и отвлекает от любой боли. Иду, думаю только о Яне, запрещая себе скакать мыслями к ужасу, что ждёт меня в будущем, стоит мне только расслабиться, и надеюсь, что всё разрулится как-то само собой. Что я смогу отпустить это, просто не думая о случившемся. Потому что я не хочу переживать это, чтобы принять или исправить. Да и как это исправлять? Что с этим делать? Что в моём случае правильно? Я ему отвечал на поцелуй! Я не сразу послал его, когда он полез к моему члену!       Блять.       Я всё равно думаю об этом. Думаю и ненавижу сам себя и батю за то, что он просто есть. Где-то. Возможно, ищет меня. А возможно, уже лёг спать. Ведь ему завтра рано с утра на работу.       Первым делом, как только Яна открывает мне дверь дома, я наваливаюсь на неё. Хлопаю входной дверью, толкаю её к лестнице на второй этаж, беспорядочно целуя, себя завожу, её подхватываю на руки и бегом, почти не чувствуя её веса, иду к ней в комнату, преодолевая с её губами под своими весь этот путь, который уже прекрасно знал. Кидаю на кровать, сдираю с неё и себя одежду и пропадаю.       Я обожаю куни. Все мои друзья нос воротят, мол, запах, вкус, да и вообще пёзды какие-то стрёмные. Я говорю им «педики» и нагло ухмыляюсь, потому что не имею таких предрассудков. Да, бывает запах, бывает вкус, а уж эстетика пизды, что у меня перед носом, особенно если она идеально чистая, для меня — это последний, совершенно незначимый пункт. У меня было, кажется, всё: аккуратные, с маленьким клитором, что едва прощупывался, с большим. Аккуратные пёзды, обвисшие, мясистые, худые. Я люблю всё. Я с удовольствием отлизывал каждой без разговоров, слыл мастером. Лизать, посасывать, кусать, пальцами себе помогать, носом. Я обожаю изворачиваться, подстраиваясь под партнёршу, обожаю стоны, то, как извиваются, как дрожат. Люблю нежную кожу под языком, обожаю упругий, набухший клитор, обожаю и вкус смазки.       «Ебанутый» обычно говорят мне мои друзья, но с долей уважения. Да. Я ебанутый. Обожаю куни. Обожаю Яну, что идеальна во всём. Большегрудая, с большой задницей, осиной талией и от природы прекрасным лицом. Её пухлые губы я обожаю целовать и водить по ним членом. То, что было у неё между ног, — идеально. Гладко, светло, настолько аккуратно, что будто с картинки сошла. И вкус… Она сладкая! Я могу вылизывать её как пёс, чувствуя под языком лишь упругий клитор.       Прекрасная моя модель для порноиндустрии. Стоны, изгибы тела, закрытые глаза, прикусанные пухлые губы. Будто она знает, что именно должна делать, чтобы быть такой ахуительно сексуальной. Чёртова мечта всего города. И она — моя.       Когда её накрывает сильный оргазм, который я чувствую пальцами внутри неё и языком, я поднимаю голову и, скользя поцелуями от лобка выше, толкаюсь в неё членом. Горячую, скользкую и будто бы тесную. Щипаю сосок, ловя слухом вздох и стон, чувствую её пальцы на моей спине и осторожно, медленно набирая темп, начинаю двигаться. Она уже не такая бойкая после оргазма, но мне плевать. Я, пока мучил её ртом, сам несколько раз терял и обретал стояк и терпеть больше не мог. Бревно она теперь или нет — посрать. Я хочу кончить и очистить голову от тягучих и тяжёлых мыслей. Не думаю, что я без презика, уверен, что у неё остались таблетки. Вдалбливаюсь в неё, слушаю стоны, обнимаю, кусаю, целую, глажу и не могу быть тихим сам. Пыхчу, постанываю, когда чувствую, что вот-вот кончу, ощущая, как слабо она сжимается вокруг меня. А когда Яна кусает меня за ухо, спускаю в неё, постанывая на каждую приятную, прошивающую тело волну.       Чёртовы уши. Моя самая чувствительная часть. И шея. Я прекрасно помню, как в тайне от отца, скрывая большую часть тела под одеялом, поглаживал себя, пока он мял, массировал и пощипывал мои уши и шею. Будто знал, как на меня это действует. Или видел в постели следы моего «наслаждения» этой близостью. Кое-что ведь всё-таки просачивалось сквозь трусы…       Рычу и выхожу из Яны. Член уже успел наполовину опасть и продолжал стремительно терять твёрдость и чувствительность. Я сажусь рядом с ней, натягиваю крайнюю плоть на головку, поправляю её и ещё раз рычу, вспышкой вспоминая наши с отцом разговоры о моей висюльке между ног.       И ведь он никогда меня не трогал… так… Никогда. Он всегда меня гнал от себя. Свой член не показывал, не обнажался лишний раз. Только обнимал нежно, ласково, с такой любовью, что его руки просто не могут ассоциироваться у меня ни с чем плохим. Обнимал и тепло целовал. Как сына. Любимого и дорогого ребёнка. В голову, живот, руки, лоб, висок, уголки губ. Но чтобы прям в губы? Ни разу. Чтобы поцеловать… там? Ниже… Нет. И я любил его поцелуи. Они говорили мне, что я любим. Любим так, как никто другой в этой Вселенной. В ссадинку, в родинку, в шрамик.       У кошечки боли, у собачки боли, а у Лёшки не боли. А потом целовал туда, где болело, и… боль пропадала. Блядская магия. В детстве я всегда просил произнести это заклинание, а батя смеялся. Подзывал к себе, сажал рядом и начинал колдовать. А я как заворожённый сидел, слушал, а потом улыбался, когда место, что болело, чувствовало тёплые губы и колючую щетину.       Глаза вдруг начало щипать, а в носу свербить. Батя никогда не был плохим отцом. Он не делал ничего определённо плохого. Да, он был странным. В нём есть неправильное, но он никогда меня ни к чему не склонял, никогда не трогал так, чтобы сломать и нарушить моё детство. Защищал от себя. Всегда. Я ведь сам лез. За лаской, любовью, вниманием. Глазами просил, улыбками, ластился под руку сам. Привык к этому. Что он любит и всегда будет любить. Никогда не обидит, всегда поймёт и примет меня. Успокоит, произнесёт заклинание, и больше ничего не будет болеть.       Я такой слабый и бесполезный, если дело касается папки. Сразу ребёнок, а не местный Казанова. Сопляк, что только и хочет, чтобы у кошечки болело, у собачки болело, а у меня после папиного поцелуя больше ничего не болело. Ни душа, ни мысли. Почему он сделал это сегодня? Почему именно сегодня?       — Впервые вижу, чтобы парень после траха со мной в слёзы пускался, — хмыкает рядом Янка и приподнимается на локтях. — Чё, настолько хорошо было?       Как же мне на неё похуй, если так подумать. Люблю ли я её? Нет, Боже. Какая тут любовь, если я вижу только красивую, сексуальную, быстро возбуждающую обёртку. Это не любовь, это — охуенный секс. Хотя, что я вообще знаю о любви? Что от меня хотят бабы? Я слышал, что они бегают за мной, потому что да, я красавчик, папкин красавчик, а затем потому, что хотят быть той единственной, с которой я останусь. Я ж всех бросаю. Бросаю потому, что батя меня к ним ревнует.       Пиздец.       Люблю его и ненавижу. За всё, сука…       — Лёх, ты чего? Чё стряслось-то?       Я поворачиваюсь к Яне и сразу прячу своё лицо, которое начало заливаться слезами, в изгибе её шеи. Мочу слезами её волосы, что начинают липнуть к моему лицу, обнимаю за тонкую шею и пытаюсь успокоиться, а она кладёт свою руку на мой колючий бритый затылок и, наверное, ахиревает с меня. Грозы сраного района. И как же, чёрт возьми, её пальцы неприятно скоблят мой затылок. Острые, маленькие, слабые. Ничего не знают, ничего не умеют. Не сожмут, не погладят, не надавят под ушами, не помассируют шею. Ни силы, ничего. Я даже их тепла не чувствую. Не то что батя. Знал, за все эти годы научился. И насколько я жалок, раз хочу под его руку. Лечь вот так и расслабиться. Чтобы пропали все тревоги, какие всегда пропадают, если он рядом. И ведь мне это больше недоступно.       — Лёш, ну ты это… Скажи, что произошло-то?       Я всхлипываю и стараюсь вновь забыть: об отце, прошлом, о том, как хорошо рядом с батей, как я его… любил и как он мне нравился. Вытираю мокрое лицо о плечо Яны и начинаю нежно выцеловывать дорожку от плеча к её груди, стараясь ни о чём не думать и всё забыть.       — Ещё один заход? Ты уверен?       — Поехали ко мне? — шепчу я и поддеваю языком её сосок. Вторую грудь обхватываю ладонью и слегка сжимаю. Сейчас сиська успокаивает. Так бы и мял её. Но сильнее бы меня успокоили отцовские объятия. — Поехали. Сломаем мою кровать. Батю разбудим. Чтобы не спал остаток ночи. Чтобы знал, как в мою жизнь лезть, — уже рычу я под конец, облизывая и прикусывая сладкий сосочек, что быстро затвердел из-за моих ласк. Провёл ладонью по подтянутому животику и скользнул ещё ниже, пока не наткнулся пальцами на мокрую, сладкую, гладкую киску, наполненную моей спермой. Внутрь я пальцами лезть не стал, но клитор пощекотал. И, конечно же, Яна готова ещё. Подалась навстречу ладони, охнула, меня попыталась за стриженые колючие волосы схватить. — Давай, сученька моя. Я тебя так качественно отъебу, как ещё никто не ебал.       — Ты всегда делаешь это качественно, — хмыкает Яна и после резко охает, когда я слегка щипаю её за сосок.       — У меня же есть деньги на машину…       — На твоё это ржавое корыто?       И смех. Искренний и для меня обидный. Да, она пока не на ходу, но это моя машина, которую мне подарил батя на, можно сказать, свои последние деньги год назад. Это наша машина.       Наша…       Чтобы не усугублять своё положение, принимаю решение пропустить смех и высказывание своей девушки мимо ушей.       — У меня достаточно бабла. Можем зайти завтра в магазин, накупить разных ахуительных игрушек. А до этого трахаться, как должны трахаться подростки.       — Меня твой отец смущает. И бесит.       — Сделаем так, чтобы смущался он, м?       Яна убирает от себя мою ладонь и, поднимая за подбородок, чтобы я посмотрел на неё, лукавую и довольную, кивает.       И мы идём ко мне. Останавливаемся каждые десять метров, чтобы пососаться и помять друг друга. Сшибаем углы, ржём на пол улицы, потому что выпили, стащив из бара её предков бутылку дорогого коньяка, курим и ведём себя как последние ушлёпки, крича на всю улицу и пиная автомобильные шины, чтобы начала орать сигналка. И мне хорошо от этого: шума, горячей девушки рядом, от алкоголя и никотина в крови, содранной от крика глотки, что першит при каждой затяжке, от приятной прохлады летнего ночного ветерка, что гладит меня по рукам и ногам.       — О! — восклицаю я, почти дойдя до дома, как вижу кое-что интересное. — Батина тачка!       Старый, но выносливый, повидавший виды пикап. «Форд 150». Папа выкупил его с рук года четыре назад, в полностью убитом состоянии. Но прошёл всего год, и вуаля — не ломается, урчит и не подводит. Ржавчина кое-где есть, но от этого уже сложно избавиться с батиными доходами. Мажет машину, но хватает на мало. Холит её, лелеет, и меня учит тому же с машинами.       Я вдруг сникаю, когда вспоминаю, как батя учил меня основам механики. Как мы торчали над этой куколкой, он мне всё показывал, давал самому попробовать, хвалил…       Веду пальцами по пыльному бамперу и, подпрыгнув, запрыгиваю на капот, чтобы сесть. Поднимаю тоскливый взгляд к своему дому чуть дальше и быстро нахожу глазами наши окна, где на кухне горит свет.       Дома. Батя дома. Не спит, меня ждёт, наверное.       Зачем он так со мной? Почему? Почему сегодня, почему так? Значит ли это, что отца у меня больше нет? Что я, вроде как… один?       — Опять погрустнел, — замечает Яна и встаёт между моих разведённых в сторону ног. Как я вечером перед батей. Смотрел на меня преданно, с любовью во взгляде. Как же я его ненавижу за это. Что после всего, что было, он оставил меня. Предал. Всё моё доверие и мою любовь. Я ведь… я… — На, глотни ещё.       Я беру коньяк из её руки и делаю два жадных глотка, обрывая все свои мысли. Кажется, я хотел трахнуть её прямо на капоте батиной тачки. Но теперь чёта не так хочу…       — Идём, — хриплю я, передавая почти пустую бутылку обратно. Принимаю у Яны сигарету, закуриваю и краем глаза наблюдаю за тем, как Яна залпом допивает остатки коньяка. Смеётся, когда допивает, оступается, хватается за мою коленку и начинает ржать на весь район. Я тоже ржу с того, какая она неуклюжая и пьяная. Растрёпанная, с глазами, горящими от алкоголя и озорства. Ахуенная, красивая, привлекательная до темноты перед глазами. Яйца уже тянет от нее. — Да выпусти ты эту бутылку! — ржу я в ответ, поддерживая её под руку. А она вцепилась в горло бутылки, будто там ещё половина. — Разбей её!       И она разбивает. О машину моего бати. То есть даже не бутылку, а фару. А из-за того, что стекло толстое и сама бутылка тяжёлая, ещё и вмятина остаётся.       Я ржу как осёл, поспешно спрыгивая с капота.       — Ты ебанутая! — шепчу ей на ухо и пьяно, едва ощущая своё тело и продолжая придурошно ржать, бегу прочь, пока машина сигналит на весь город о том, что ей плохо.       Как будет плохо и бате с утра, когда он увидит её состояние. Сколько сил и денег он угробил, чтобы починить её? И сколько ещё у него уйдёт сил и денег?       Как-то стыдно за этот поступок. И стыд этот бесит.       Мы бежим в подъезд, в подъезде сосёмся, будто сожрать хотим друг друга, я в Яну пальцами уже лезу, плюя на все прелюдии. Там сухо, она мне по щеке даёт, пусть и шутливо, а мне почти и похуй. Гыгыкаю как придурок, к стенке её прижимаю и мажусь от алкоголя, уже смутно что-то соображая. Просто ебаться хочу. Как животное. Как примат. Прямо здесь, в предбаннике подъезда возле колясок и батареи. Развернуть её, намотать шикарные чёрные волосы на кулак и вдалбливаться в неё как в кусок мяса, а не человека. И чтобы она стонала. Стонала так, как никогда. Поясницу себе ломала, краску со стены ногтями сдирала и просила остановиться от того, как ей будет ахуенно. Я трусь о неё стояком, чтобы она чувствовала его, знала, обратила внимание и помогла. И в рот ей хочу дать. Уронить на колени, прямо на грязный пол, опять намотать волосы на ладонь и насаживать её на хер. Чтобы давилась, шлюха, плакала, слюнями истекала, задыхалась. Долбиться ей прямо в глотку хочу.       — Лёша, — шепчет мне на ухо и жмётся ко мне всем телом, как сучка. Такая горячая, податливая, уже моя. Ладонью по стояку ведёт, сжимает его, надрачивать сквозь ткань шорт и боксеров пытается, а я уже всё.       — Отсосёшь? — спрашиваю на ухо и толкаюсь навстречу её ладони, что гладит и гладит меня. Дразнит. И давления не хватает. Хочется сильнее, больше, глубже обхват.       — Да… только не здесь, — шепчет в ответ и облизывает мою щеку. — Идём к тебе.       Не здесь, так не здесь. Я же, блять, джентльмен, чтобы опускать девушку в подъезде, верно? А с такой сучкой, как Янка, нужно по-королевски. Чаем её угостить, конфетами, экскурсию провести, слово ласковое сказать.       — Идём, — соглашаюсь с ней и делаю шаг назад.       Пьяной походкой иду к лестнице и не слышу чужих шагов. Хочу снять с себя эти сраные трусы и всё. Распластать Яну на лестнице, как последнюю шлюху, и отъебать. Я не могу больше терпеть. У меня не только конец течёт, но и мозги. Как говорят люди, зудит в штанах. Но боюсь, если я почешу, то не остановлюсь и обкончаю тут всё, как конь.       Взгляд взволнованных карих глаз почти заставляет меня протрезветь. Отец шустро спускается по лестнице и видит меня с Яной. Пьяного, тупого, ничего не понимающего. Но нет. Я почти всё понимал. И понимал то, что, когда он побежал дальше, волновался он не за меня, а за свою машину, которую услышал. Конечно. Куда ему до сына. Как за член его трогать, это, пожалуйста. А так…       Пошёл он на хуй, пидорас. Уёбок, блять. Ненавижу его. Завтра разобью пикап полностью и обоссу его. И ебало бате набью с братанами.       Я не помню, как дошёл до своей хаты, но прекрасно осознаю, что делаю дальше. А дальше я ебусь как животное. Пихаю Янку к себе в комнату, даже не закрываю дверь, плюя на условности, и пропадаю. Вновь плюю на презики, ведь её пизда — это её ответственность, и просто трахаюсь, как никогда, оглушая и себя, и её стонами. Мне казалось, что стоит только присунуть, и я всё, но на деле, видимо, из-за частоты секса, я держался ещё дольше, чем до этого. Переворачивал её как хочу, сгибал как хочу и иногда выходил из неё, чтобы дать ей в рот. Комната настолько пропиталась запахом секса, что следующим днём, когда я проснулся, он ещё витал вокруг. Дверь закрыта, окна закрыты. В комнате духота и этот запах.       Ну или я всё надумал, вспоминая, что было ночью.       Траходром. Янка спит как убитая, даже моего голоса не слышит, когда я бужу её. Лежит распластанная, голая, спит и ничего не слышит. А меня подташнивает. То ли от вкуса во рту, то ли от алкоголя, то ли от того, что дверь закрыта, что значит — батя нас слышал и он нас мог видеть.       Стыдно и хорошо от этого. Будет знать, как сына за член трогать. И как целовать его. И в планах у меня оставить Яну и вечером повторить заход. А пока надо передохнуть, набраться сил и сходить в интим-магазин за игрушками. Любыми, какие ей понравятся, а себе кольцо куплю. Хотя можно и резинку для волос напялить. И на яйца, и на член.       Поэтому, когда моя выебанная суженая находит в себе силы проснуться, а это происходит почти вечером, мы идём в магазин и за гондонами, потому что она вдруг вспомнила о них, и потом обратно домой, хихикая над игрушками и своими идиотскими планами довести моего батю нашей еблей. А ему опять на работу с утра.       И ночью мы опять предаёмся плотским утехам. Я игрушками Яну довожу раз за разом, она их на меня пытается применить, и хочу сказать, что вибратор штука интересная. А Яне анальная пробка понравилась. Но игрушки игрушками, но руками и языком я люблю работать сильнее. Поэтому ближе к утру откидываю игрушки и возвращаю классику, хотя Яна настояла на том, чтобы вибро-пулю резинкой к члену прицепить. И, бля, кончать без рук одновременно с ней, пока я довожу её языком — это верх кайфа.       Наверное, как и положено подросткам, под утро мы ещё не очень хотим спать. Я уже почти не думаю о бате, когда иду на кухню, чтобы сделать и себе, и Янке завтрак, но когда пришло время выкинуть использованные резинки, резко вспомнил. И, больше не ощущая ни грана совести и здравого смысла, вместо того, чтобы нормально выкинуть гондоны в ведро, демонстративно развешиваю их по краям, чтобы точно было видно.       — Доброе утро. Голова болит?       Я дёргаюсь от голоса Яны. Оборачиваюсь и вижу замершего в дверях батю с рукой на голове, что, видимо, вышел позавтракать перед работой. Беру себя в руки, запихиваю волну страха куда поглубже и сажусь рядом с Яной на стул. Слежу за ним краем глаза.       — Доброе утро. Нет, всё в порядке. Спасибо.       Яна глупо хихикает, не стесняясь и не боясь. Она его ненавидит. Впрочем, как и я. Только почему-то приходится напоминать себе об этом каждый раз.       Батя идёт к мойке, берёт чашку из сушилки, ставит на столик. Следом тянется к пачке с чаем, всё в тишине; открывает пакетик, достаёт заварку, кидает в кружку, тянется к дверке, за которой стоит ведро, и открывает. Когда замирает он, увидев моё искусство, замираю и я. Жду реакции. Почти не дышу и, кажется, ничего не чувствую. Смотрю, как он подцепляет сначала первый гондон, кидает в мусорку, потом второй, третий. Яна продолжает хихикать, шепчет мне что-то про батю на ухо, а я и не слушаю. Мне стыдно. Оказывается, мне стыдно за своё поведение. Я ещё ни разу так с ним себя не вёл. Это… странно и мерзко. От себя. От него. От ситуации в целом. А Яна всё хихикает и хихикает, поглаживая меня по бедру. Ничего не знает. Дура.       — Вы завтракали? — вдруг подаёт голос отец и оборачивается к нам. Стоит мне встретиться с ним взглядом, я отворачиваюсь. Трезвым я не могу на него смотреть. Внутри всё сразу крутит. Всем, чем только можно. — Может, омлетика?       Он, сука, серьёзно?       Я наконец-то перевожу на него взгляд исподлобья. Ни «прости меня, Лёш», ни «давай поговорим». Ни тогда, ни вчера, ни сегодня. Омлетик, сука, ебучий. Будто между нами всё нормально. Не он меня за хер лапал и целовал как… любовницу. Омлетик, блядь. Вот он — отец года. С омлетиком.       Я встаю резко и грозно. Даже Яна пугается. Стул, на котором я сидел, чуть не падает.       — Яйца всмятку, будь добр, — рычу что есть зла и подхожу к нему почти вплотную. Так бы и врезался своей грудью в его, только вот тошно. Смотрю в испуганные глаза, чуть жду и продолжаю рычать. — Ненавижу тебя. Чтоб ты сдох.       И ухожу, на развороте вздрагивая, когда слышу звук разбивающейся кружки и вскрик своей девушки, которую оставил на кухне. Сказанные слова обожгли всё внутри. Звук разбитой чашки звенит в ушах как что-то поистине ужасное. Меня трясёт, когда я сажусь на развороченную постель. Неужели я это сказал? Отцу!       И вроде так ему и надо. Пошёл он на хуй, а вроде и страшно от того, что я посмел это сказать. И кружка эта разбитая. Почему разбил? Швырнул в Яну? В стену? Уронил? Я ведь… Сын любимый, и такое говорить.       А он меня за член…       Почему-то всегда я вспоминаю именно про него, упуская поцелуй. И то, что довольно охотно на него отвечал… Будто поцелуй — это ещё нормально.       Яна вбегает ураганом. Садится рядом, за лицо хватает, в глаза пытается заглянуть, говорит что-то, а я опять не слушаю. Не могу. Смотрю в дверной проём и вижу, как поспешно собирается отец. Или мне кажется, или я вижу, как дрожат у него руки, когда он завязывает кроссовки. Не смотрит в мою комнату, обувается, потом берёт ключи от квартиры и машины и уходит.       — Лёшка, всё нормально? У тебя всё хорошо? Что это такое было? Я думала, всё не так серьёзно. Ты как? На тебе лица нет. Может, тебе воды?       Яна кудахчет, как взволнованная курица. Когда батя свалил, я только и начал, как слушать её. Как через громофон. Трогает меня, в глаза пытается заглянуть, а я… Что я?       — Ян, уходи, — давлю из себя и наконец-то смотрю на нее. — Он тебя не поранил?       Первую часть моих слов она решила пропустить. Качает головой, садится передо мной на пол, гладит мои колени, бёдра, губы поджимает. Волосы то и дело за ухо убирает и молчит, глядя куда-то мне в живот. А мне хочется плакать.       — Уронил кружку, — говорит и прижимается щекой к моему колену.       Глаза начинает щипать всё сильнее.       — Уходи, Ян, — повторяю я и поднимаю взгляд к входной двери, что виднелась из моей комнаты. — Я тебе вечером напишу.       — Лёш?       — Мне надо побыть одному, — отвечаю спокойно и, убирая её от себя, ложусь на постель, поворачиваясь к ней спиной, ясно давая понять, что разговор окончен.       К моему удивлению, она не возникает. Одевается, фыркает, конечно, для приличия, но быстро уходит. И как только я слышу, как закрывается дверь, я сдаюсь и закрываю глаза.       В какой момент моя жизнь стала такой? Ещё позавчера утром всё было хорошо. С утра мне батя денег оставил, чтобы я не помер с голоду, пока буду гулять, вечером он обнимал меня, когда я пришёл, и всё вроде бы было хорошо, а потом это вот… Зачем он это сделал? Зачем всё разрушил? Я ведь один теперь. Мне страшно, и я не могу ни к кому обратиться, чтобы мне помогли, а старик даже «прости» не соизволил сказать. Неужели ему настолько кажется, что всё хорошо, как он и говорил? Или он принял мой ответ на поцелуй за согласие на всё?       Я чувствую себя самым одиноким человеком на Земле. Вспоминаю тот вечер, его взгляд, поцелуй, внимание, любовь, прикосновения. Как же это всё неправильно. Как же мне страшно, и что делать — я не знаю. Хочу избить его, выбить из него ответы, но помню, что на поцелуй ответил сам. И не испуг меня подтолкнул к ответу, меня никто не заставлял отвечать, не заставлял терпеть. Я знал, что всё это неправильно, предполагал инстинктами, что всё это пиздец полнейший, но ответил на поцелуй. Потому что доверяю ему. Потому что наши отношения с самого начала омыты гнилью, а не праведностью крепких семейных уз.       И я всегда всё позволял. Всегда наслаждался, ластился к его пальцам, мурлыкал под его ласками, обожал спать с ним в детстве и валяться рядом в подростковом возрасте, нарочно близко подползая к его телу. Я сломан. Так же, как и он. Он сломал меня, и я ненавижу его за это, а себя за то, что тупой идиот и ничего не видел заранее, не слушал друзей. Слепо любил и видел вокруг лишь безопасность. Я любил его поцелуи. Ласковые, тёплые, заботливые. Я любил его руки и внимательные, ласковые пальцы, что знали, где погладить и надавить, чтобы меня расслабить. Я незаметно дрочил под одеялом, пока он массировал мою шею и уши, думая, что это норм. Я сам приходил к нему. Всё сам. Всегда.       Папа, блядь.       Кусая край подушки, я медленно успокаивался. Я сильно устал после ночи, я устал от слёз, и я устал ничего не понимать и продолжать жить без ответа. Но как бы не хотел его получить — тупо вырубился и очнулся лишь поздним вечером, когда за окном уже смеркалось.       Первое, что приходит мне в голову, это что старик уже должен был вернуться с работы.       Я подскакиваю как ошпаренный. Смотрю на алый закат за окном, прислушиваюсь к тишине квартиры, слышу визг ребятни во дворе и понимаю, что дома я один. Бати нет. Может, задерживается? И почему мне это важно?       Умываю лицо ладонью, смотрю на помятую постель и кривлю нос, вспоминая всё, что я натворил за последние два дня.       Устало плетусь в прихожую, подцепляю пальцами телефон, что лежал на комоде и который я не проверял все эти дни, и вижу сообщения от Яны и друзей. Ни одного от папы. Неприятно. После бездумно плетусь на кухню и первым делом вижу стол и бумажку, что лежит под кружкой. На записку не похоже, в свете закатного солнца не очень понятно, что это, но, подойдя ближе, я вижу, что это пятитысячная купюра. Оставленная явно мне. И наверняка не от Яны.       Значит, батя заходил и оставил мне денег. Но на что и куда делся сам? Надолго ли? У него два выходных впереди, может, с друзьями поехал куда? Интересно, пикап забрал?       Я опускаюсь на край стола и подпираю тяжёлую голову ладонью. Я едва могу соображать. Да и думать не хочу, но мой мозг почему-то только и делает, что пытается думать и что-то придумать. Поэтому я сижу и страдаю, глядя пустым взглядом в пол. Что-то вспоминаю, не замечаю того, как кухня погружается во мрак, не слышу звуков, что доносятся до меня из открытой форточки. Сижу и туплю, варясь в ужасном ощущении безнадёги. Мама умерла, папка… Я всё ещё не могу никак охарактеризовать то, кем он является мне. Я один. Сижу на кухне в темноте с жалкими пятью тысячами рубасов и ничего не могу делать. Сил просто нет.       Деньги я не трогаю. Встаю со стула и иду в комнату к старику, глупо надеясь, что он там. Просто спит наконец-то в тихой квартире. Но, открыв дверь, я вижу, что кровать заправлена, а на ней никого. И вместо того, чтобы вернуться к себе, поменять бельё, заняться своими делами, я грузно падаю на кровать бати, подползаю к его подушке и, зарывшись в неё носом, закрываю глаза.       Пахнет им. Уникально, успокаивающе и… тепло. Домом. Горько, терпко. Для меня — сладко. Запах отца, знакомый с детства. Какой-то свой, независимо от того, каким парфюмом он пользуется. И почему-то не противно дышать им, лежать там, где он спит. Наоборот, после всех этих дней хаоса я чувствую себя… спокойно. Несмотря на то, что он сделал, я не испытываю отвращения. Лежу, вдыхаю его запах и тупо погружаюсь в себя, вспоминая какие-то обрывки своей не такой уж и далёкой жизни. Буквально последний год, когда я и мои друзья начали замечать неладное в наших с отцом отношениях, а я… Я их не слушал.       Или на самом деле не хотел слушать, боясь потерять то, что имею. Испугать это.       Могу ли я любить его так же, как и он меня?       Хуй знает. Не понимаю. Не хочу думать. Засыпаю.       А утром обнаруживаю то, что отца так и не было дома. Встаю с его кровати, на которой спал всю ночь, проверяю телефон, где появилось несколько новых сообщений от друзей и Яны, кидаю в рот глазированный сырок, делаю пару глотков воды из графина и возвращаюсь в спальню отца, чтобы продолжить спать. Я столько спал, но отчего-то ощущаю себя ещё более уставшим. Глаза так и закрываются, тело свинцовое.       Падаю туда, где лежал, глубоко вдыхаю запах своего старика, обнимаю подушку, накрываюсь почти с головой и вновь засыпаю. И под вечер, когда просыпаюсь, не ощущаю себя лучше. То ли секс меня измотал, то ли я заболел — хер его пойми. Я разбит. Меня будто знобит, делать ничего не хочется, кроме как плакать. Хочется лежать и умирать. Я парень сильный, иммунитет у меня что надо. Батя в детстве позволял всё. И босиком по лужам, и песок жрать, и по деревьям скакать, как макака. Сам себе шишки по здоровью набивал. Так что заразе меня взять сложно. То, что я заболел, — верится плохо. А вот то, что вымотался от всего происходящего, — для меня близко к правде.       И отчего-то так грустно становится, что я вновь один. Лежу в темноте, рядом никого, хотя я дома, папкой пахнет от подушки, а руки на лбу ещё нет.       Скучаю я по нему. И злиться не получается отчего-то. Или я устал что-то чувствовать, или понял, что всё это говно собачье. Пока непонятно. Засыпаю вновь, чтобы не думать.       И следующим днём старика дома так и не появляется. Чувствую я себя уже лучше, хочется двигаться и жить. Но первым делом понять, куда исчез батя. Ушёл насовсем, что ли? Куда пропал, как посмел меня оставить? Или это из-за Яны? Может, он у друзей?       Не завтракая и не думая о еде, первым делом иду к своей мобиле и набираю почему-то не отцу, а дяде Андрею — лучшему другу старика. И мужчина говорит мне, что давно не слышал моего папу. Может, дней пять. Это меня вообще не успокаивает, но я опять не предпринимаю попыток дозвониться до бати самому.       Весь день пытаюсь взять себя в руки и успокоиться. Начать ненавидеть отца снова, только вот не получается это. Ненависть наигранная. Переживаний больше. Что я наделал? Сказать всё это… И вроде за дело, но отчего так гадко внутри? Он ведь родной человек, что не хотел плохо сделать, а я наговорил. И машина его… Он ведь так её любит! И меня любит. Сына своего. Не совсем как отец, видимо.       Мысль, что любит он меня ещё и как парня, пришибает к месту гвоздомётом. Почему-то я не думал об этой стороне. И не думал никогда о том, что он меня привлекает как мужчина. Сижу, пялюсь в монитор и ахуеваю от простой, яркой, как солнце, мысли. Чем нравился — непонятно. Он красивый? Наверное, не знаю… Я не понимаю этого. А я для него? Больше парень или сын? И имеет ли это значение? И как это вообще возможно?       Я настолько теряюсь, что голова кружится. И вроде понятно всё, я ж не идиот, а вроде и принять это всё не получается ни с первого, ни с пятого раза. Сижу, туплю, проанализировать всё пытаюсь, понять, принять — хуй. Только путаюсь сильнее, не в состоянии поставить равно между «сын» и «парень».       Я подпрыгиваю, когда слышу телефонный звонок. Все мысли мигом выдуваются из головы. Иду к телефону. Вдруг отец? Но, взяв мобилу, вижу, что это дядя Андрей. Отвечаю и получаю в ответ, что батя в гараже.       С сердца камень свалился. И, понимая, что с ним всё нормально, вновь начинаю его тихо ненавидеть. Что он всё испортил. Что он изуродованный внутри и я такой же. Скучаю ведь. О ласке вспоминаю и теплоте, что была рядом с ним. Урод. Не он — я. Слабый, безвольный кусок лысого пня. Недавно Янку драл как конь, а теперь что? По папке-извращенцу скучаю. Причём так скучаю, что думаю только о том, как под ласковую руку вновь попасть. Чтобы всё как раньше стало. Он приобнял меня, поцеловал, и всё стало как прежде. Разговоры в одной кровати по вечерам, шутки, подколы, объятия, поцелуи. Даже один на двоих. Похуй.       Как же я, блять, скучаю по нему. А всего три дня прошло.       Вытряхиваю из шкафа чистую синюю футболку, шорты с тремя полосками и пешком топаю за город, где у нас был гараж. Иду, нервничаю и не знаю, зачем я иду. Для чего? Поговорить? Как об этом говорить? Что говорить, как себя вести… И стоит ли показываться на глаза? Стоит ли вообще это обсуждать или лучше сделать вид, что ничего не было? Замять. Да. Это легко. И всё снова станет как прежде. Идея очень умная. Под стать взрослому парню. Просто игнорировать то, что под запретом. Очень умно, Лёх. Вверх интеллекта. Замять инцест.       Сука. Да. Инцест. То, что происходит между нами — инцест. Лёгкий, мать его, блядь, инцест. Как лёгкий флирт. Ахуенное сравнение. Блядское и вызывающее мысли о том, чтобы остановиться и проблеваться за деревом. Отец и сын. Класс.       Меня и вправду начинает мутить, когда я окончательно признаюсь себе в том, что знал заранее, но не позволял себе принимать. Да и всё ещё со скрипом — страшно. Неправильно как-то. Это ведь табу. Это никто не примет. Мы отец и сын. Я парень, он мужчина. Педики. Или нет? Или мы всё-таки отец и сын?       Для меня разницы нет — это пиздец с обеих сторон. И я тут вроде жертва.       Батин пикап я застаю на въезде в гаражный «посёлок». Стоит с разбитой фарой и вмятиной, грустный будто. Брошенный тут на пыльной дороге, в одиночестве. Даже пожалеть его захотелось. Что я, впрочем, и сделал. Провёл ладонью по капоту и сказал «прости». В нём всё-таки душа отца. Я и машины — вся его любовь в этой жизни.       Иду дальше, пинаю камушки, что попадаются под ногу, рук из карманов почти не достаю. Только чтобы покурить. Смотрю себе под ноги и думаю, зачем я иду и что делать, если я увижу его. Человека, отца, что трогал меня за ствол и целовал.       Фу. И приятно. Поцелуй вспоминать. Жадный, горячий. Взрослый, что ли… Без всех этих наигранных слюней и страсти. С любовью будто… Аккуратный, пусть глубокий и жадный. Внимательный, блядь. Осушал меня и сжигал. И я отвечал будто не так как-то…       Всё, что могу, это вздыхать. Думать уже сил нет. Хотелось одного — разрешить эту ситуацию. Хоть как-то, уже мочи нет жить так.       Подхожу к нашему гаражу, ворота которого были открыты, и вижу спину отца. Стоит без футболки из-за жары, копошится в шкафчике у стены, не видит меня. А я онемел, не смея ни слова сказать, ни шага сделать. Стою, смотрю на него, вроде бы и родного до спазмов в сердце, но из-за недавней ненависти будто бы отдалившегося на расстояние в километр. Странно.       Что бы сказала мама, будь она жива? И произошло бы это?       Когда батя поворачивается, я вообще столбенею, и жара вокруг в холод превращается как по щелчку пальцев. Он смотрит на меня испуганно, будто вот-вот и побежит, но смотрит недолго. Быстро опускает взгляд в пол и снова отворачивается, чтобы продолжить копаться в шкафу. Боится меня. Или того, что я наговорил. Или того, что он наделал. Вариантов много. И я, видимо, буду тем, кто должен сделать первый шаг. Ахиренно.       Закрываю на всякий случай одну дверцу гаража, делаю пару шагов внутрь, встаю рядом с бампером своей машины и тяжело вздыхаю. Отец так и продолжает шебуршать в шкафу. Будто нарочно. Чтобы хоть чем-то себя занять. А я стою и смотрю на него. На плечи, лопатки, загорелую спину, чёрный затылок с густыми короткими волосами. Вижу белую полосу под штанами, куда ни разу не попали лучи солнца, и решаюсь на ещё один шаг. А потом что-то пинает меня изнутри, и я открываю рот.       — Так и будешь молчать? — говорю довольно уверенно, что меня удивляет.       Старик замирает. Выпрямляется, вздыхает, я вижу, как тяжело поднимаются и опускаются его плечи, а я начинаю нервничать. Меня услышали. Услышали и сейчас, возможно, начнут говорить. И если начнут говорить, то я буду знать больше. Того, что боюсь знать, чего не хочу знать. Мне придётся быть взрослым рядом с этим человеком. Решать проблемы. Я не хочу. Хочу подойти и обнять его, сделать вид, что всё хорошо.       — А что мне говорить? — доносится до меня как из-под воды. Я слышу уставший тон, понимаю смысл сказанного и начинаю злиться от абсурдности чужих слов.       — Для начала, — сглатываю я, — посмотри мне в глаза.       Батя неохотно поворачивается, поднимает взгляд с пола и смотрит на меня. Затравленно, устало. Всё ещё боится или ему стыдно. Но мне от этого не легче.       — Зачем ты это сделал? — говорю уже не так злобно и уверенно. Трясусь изнутри, боюсь, но остановиться больше не могу. Я газанул. Всё. Адреналин от происходящего лишь толкает меня дальше.       — У меня нет ответа на этот вопрос, — кидает отец, а я теряюсь. До такой степени теряюсь от его ответа, что перед глазами будто темнеет на секунду. Будто из одной реальности я попал в другую. В реальность абсурда.       — Ты поцеловал меня, — чуть ли не шепчу я. — Ты — мой отец, меня поцеловал и пытался мне подрочить. Хоть бы «прости» сказал!       Старик молчит. Смотрит на меня устало и молчит, а я будто с ума сошёл. Обсуждаю с ним это, в ответ тишина и будто всё сон. Всё, что я хочу, — это разобраться в происходящем. И не с кем-то, а с собственным папой, что заварил эту кашу! И что я получаю?! Ебучий игнор!       — За такое не говорят «прости», — почти шепчет и отводит взгляд на открытый капот машины, где уже год как стоит двигатель, который я даже пытался завести. Не очень успешно. Глохнет. — За подобное не оправдываются. Мне просто нечего сказать.       — Ты ж папка мой, — говорю совершенно неуверенно, с комом слёз в горле. — Зачем… Ты же любишь меня как сына? Это ведь от большой любви, да?       Глупости говорю, но надеюсь услышать «да». Что всё это мне померещилось. Что батя запутался, я всё не так понял. Что это всё неправда.       — Меня влечёт к тебе, Лёш.       Я чуть ли не оседаю на пол, но отчего-то остаюсь стоять на своих двоих. Гляжу в угол гаража и уже ничего не хочу. Сказки не получилось. Реальность более паскудная, чем мои мысли и надежды.       Влечёт. Батю. Ко мне. А меня — к нему.       Сдохнуть хочется от понимания. Правда, которая витала в подсознании, ударила сильнее ожидаемого. Оглушила просто. И всё, что мне хочется в эти секунды, — это умереть. Потому что как дальше жить с этим, я не понимаю. И вроде понятно всё… А вроде и нет надежды на понимание. Где наш жизненный опыт? Почему папка ничего не делает? Почему я стою и молчу? Гляжу в угол гаража и дышу. Медленно, едва заметно даже для самого себя. И что нам с этим делать? Что мне делать…       — За член меня хочешь потрогать? — говорю в пустоту и резко перевожу растерянный взгляд на батю.       — Лёш, не надо так… — устало тянет старик, но больше слов не добавляет. Качает головой и затихает вновь.       — А как надо? — удивлённо спрашиваю я, и в ответ ожидаемая тишина.       Я запутался. Во всей своей жизни, что была и есть. Смотрю на батю и вижу только батю. Смотрю глубже и вижу мужчину. Зрелого, красивого. И я ничего не понимаю от этого понимания. Чушь какая-то. Всё вокруг и внутри нас — тоже чушь. Я растерянно смотрю по сторонам и пытаюсь хоть что-то придумать и сделать. Старик молчит, я запутан, хорошая ситуация выходит. И выбор, видимо, только на мне висит. Только мне решать, что делать дальше. Хороша ответственность.       А я всё, что могу, это взглянуть на отца последний раз и уйти прочь.       Я иду куда глаза глядят и ничего не хочу. Ни о чём не думаю, не строю никаких планов. Будто высосан изнутри. Гуляю вдоль гаражей, пинаю камни, слушаю гул двигателей, пьяные крики там и тут, вдыхаю запах шашлыков и дохожу до маленького озера, в котором обычно моют машины. Сажусь на берег среди рогоза, подтягиваю колени к груди и смотрю на водную гладь, что почти не двигается. Чёртов штиль. Как у меня в груди. Штиль и холод.       Сижу минуту, пять, час. Смотрю на воду с пустотой в голове, слушаю гром где-то совсем вдали и не замечаю того, как начинает смеркаться. Над городом, что виднеется сквозь камыш и рогоз, наконец-то сгущаются грозовые тучи, я чувствую первый порыв штормового ветра, что поднимает пыль и листья. И вода наконец-то пришла в движение. Наверное, и мне пора двигаться.       Встаю и иду домой. Потому что куда мне ещё идти?       Иду, вновь пинаю по пути всё неодушевлённое, что под ногу подвернётся, смотрю на асфальт, игнорирую первые капли дождя, слушаю раскаты грома, что всё ближе и громче. Иду как зомби и думаю об одном — что теперь мне со всем этим делать. Такой уже привычный, почти надоевший вопрос.       Домой я прихожу вымокшим до нитки. Смахиваю влагу с лица, разуваюсь и замираю, вслушиваясь в дробь дождя о стёкла и железные подоконники. Папки, конечно же, дома нет. Он действительно живёт в гараже теперь? Там холодильник едва работает, а спать на диване себе дороже, так как он узкий и с пружинами, что в бока впиваются. Ему ведь ещё работать, как он там отдыхать сможет? И я ему две ночи подпортил своими любовными подвигами. И выглядел он так устало, что аж злость на него пропадает.       Хотя кому я вру… Злости на него внутри меня уже нет. Только сплошные сожаления, что вышло так, как вышло, и вернуть ничего нельзя.       Достаю из кармана промокший телефон. Кое-как нахожу из-за влаги на экране контакт «папа» и прикладываю трубку к уху, смутно понимая, что я хочу сделать. Но как бы долго я ни слушал гудки, мне так никто и не ответил. Ещё раз не звоню. Вместо этого пишу короткое сообщение: «иди домой». Жить в гараже, скрываясь от того, что ты наделал, — поступок так себе. Мой отец — взрослый человек. Так пусть и живёт с последствиями своих действий лицом к лицу. Даже я не бегаю от него, сам пришёл, так и он пусть возьмёт себя в руки. Хотя легко говорить. Хочу я, чтобы он вернулся домой, а сам-то готов жить с ним, видеть его каждый день?       Страшно из-за того, что как раньше не будет, но, блин… Я хочу опять видеть его здесь.       Пока я не знаю, приедет батя домой или нет, беру себя в руки и пытаюсь сам жить заново. Включаю везде свет и иду делать нам с папой ужин. И пока макароны в кастрюле варятся, отвечаю Яне, что заболел и в ближайшие дни увидеться не получится. Также отвечаю Арсу, чтобы он успокоился, потому что последние его сообщения опять были с угрозами в адрес моего отца. И читая их, я уже жалею, что рассказал всё другу. Арсену я, конечно, доверяю, но… Он так близко принял эту новость к сердцу, что я начинаю опасаться того, что мой секрет уйдёт дальше положенного. А там уже и до беды недалеко.       Когда я заправляю макароны пастой, которая давно стоит в холодильнике, входная дверь наконец-то оповещает меня щелчком, что вернулся отец. Я стараюсь не придавать этому большого значения и заниматься своими делами дальше. Заправляю макароны, перемешиваю их, оставляю в кастрюле и лезу в морозилку, чтобы найти, с чем их можно было бы съесть. И пакет со слипшимися сосисками выглядел именно тем, что нам надо. Только вот стоит протянуть вглубь морозилки руку за дробью дождя, что хлестает в окно, как я слышу шаги отца, что останавливаются возле кухни. Затихли они, замер и я с протянутой вглубь морозилки рукой.       Поворачиваю голову и вижу папу. Стоит в проходе мокрый с головы до ног, будто пешком шёл, а не на машине ехал, смотрит на меня нечитаемым взглядом и не даёт мне двигаться, а пальцы, которыми я вцепился в сосиски, начали не слабо так отмерзать.       — Макароны будешь? — спрашиваю, чтобы хоть как-то разрушить чёртову тишину.       Старик смотрит на меня, потом на плиту и медленно кивает, после чего разворачивается и уходит, позволяя мне двигаться вновь.       Такая себя новая жизнь. И с этим надо что-то делать. И с чем конкретно я не очень догоняю. То ли с его влечением ко мне, то ли с моим к нему. Почти незаметным, щекотным и до безумия азартным.       Сажусь есть я в одиночестве, так как батю больше не слышно и не видно. Наливаю себе чашку чая, ставлю макароны перед собой и, ковыряясь в них вилкой, вспоминаю все наши с ним вечера в одной кровати, когда мы говорили обо всём и ни о чём. Объятия, его поцелуи и то, как я сам на них всегда реагировал. С такой отдачей, словно только этого всегда и хотел. Как следил за отцом, восторгаясь им с расстояния, сам под руку всегда теснее лез, сам подставлял те части тела, которые мне нравилось, что он трогает. С девушкой я или один — его руки всегда лучше, а поцелуи ярче.       Откинув вилку в тарелку, я встаю из-за стола и иду искать отца. Нам, блядь, нужно серьёзно поговорить. Мне надо не бояться, а ему отвечать на мои вопросы. Но чем ближе я подхожу к комнате, тем сильнее ссу перед будущим разговором. Ведь… Что я хочу ему сказать?       «Пап, обними меня»? «Пап, поцелуй меня как тогда»?       Кретин.       И разговоров ли я хочу…       Открываю дверь в спальню и замираю в проходе. Старик лежит под одеялом спиной ко мне и, кажется, спит. И кто кивал на макароны? Зачем? Или он настолько устал…       Глажу взглядом силуэт папки в темноте и тихо, но тяжело вздыхаю. И что делать? Что всё ещё со всем этим, блядь, делать?! Или ничего не делать. Всё и так уже сделано. Нами двумя. Так к чему все эти конвульсии?       Но страшно. Как же, чёрт возьми, страшно делать шаг от себя…       Иду к нему. Тихо и осторожно. Сажусь на край кровати и гляжу туда, где находится голова папы. Интересно, он действительно спит или прикидывается? Тогда почему не прогоняет…       Тихо вздыхаю ещё раз и, игнорируя биение своего сердца и страх, что опять облизывает с головы до пят, осторожно подлезаю под край одеяла и подползаю ближе к родному телу. Почти как в детстве. Когда я начинаю чувствовать его тепло, в груди перехватывает. Так близко, так неправильно. Вот и точка невозврата. Конечная. Одна ошибка, и, как говорится, ты ошибся. Одно моё действие, и назад пути уже не будет ни у отца, ни у меня. Хочу ли я этого?       Поднимаю руку, тянусь вперёд и обнимаю. Осторожно, нежно, но крепко. Прижимаюсь к горячей спине и от страха и кайфа близости закрываю глаза.       «Хочу ли я этого?»       Хочу. Топить и себя, и батю. Во всём происходящем. Захлёбываться на глубине и винить его в этом.       — Лёш, иди к себе.       — М-м… — только и могу произнести, прислоняясь носом к загривку папки. Вдыхаю запах гаража, пота, сырости и дрожу внутри. Этот запах лучше любых Янкиных духов. Кружит голову. Всегда он мне нравился. И запах, и сам папа.       — Лёша, не надо, — ворчит он, а мне вроде и смеяться хочется от его слов, а вроде и не до смеха от происходящего. — Чего добиваешься? Зачем?..       — А лучше уже всё равно не будет, — говорю тихо и веду пальцами по груди папы, чувствуя на ней жёсткие чёрные волоски и то, как колошматится в груди чужое сердце. Тоже боится. И от того мой страх усиливается. От того, что я делаю. Как я его трогаю и где.        А хуже зачем делать?       На это у меня нет ответа. И от того, что ответа нет, я замираю. Недальновидный, юный идиот, вот кто я. Не знаю, что будет в будущем, не понимаю, что происходит сейчас. Загнан в угол происходящим и бьюсь в конвульсиях, чтобы сделать хоть что-то, чтобы выбраться из этого угла.       — Мне страшно, — признаюсь себе и папе и закрываю глаза, чувствуя горечь собственных слов. — Одному остаться.       И это почему-то имеет эффект на отца, что быстро приходит в себя и начинает ворочаться в моих руках, чтобы выбраться из моих объятий, из которых я его быстро выпускаю. Да и чего врать себе, выпускаю охотно, потому что ничего не понимаю и даже не помню, что именно я преследовал, ложась с ним под одно одеяло и обнимая не совсем как отца.       Папа приподнимает себя на локте и смотрит на меня сверху вниз, а я в глаза ему не могу смотреть. Сразу отвожу взгляд и смотрю куда угодно, но не на него. И это так странно: ощущать многое, желать тоже многое, но не иметь силы действовать. Будто какая-то невидимая стена, что не даёт быть собой. Или здравый смысл.       — Ты не останешься один, Лёш… — говорит он мягко, заботливо, и я закрываю глаза, погружаясь в любящий тон бати. — Почему ты дум… — и затих, наверняка уловив мои мысли.       Да, бать, я боюсь остаться один. И я думаю, что всё, что происходит между нами сейчас, приведет именно к этому.       — Лёш, я ведь… — и вздыхает. Громко и тяжело. А потом кладет ладонь на мою грудь, что сразу начинает прожигать сквозь кожу. — Несмотря на всю эту… на всё, что я наговорил и наделал, я всё равно люблю тебя как сына, пойми. И никогда не прекращу.       Мне так плохо от всего этого и в то же время так хорошо из-за одной только ладони на груди. Я люблю отца, мне его не хватает именно сейчас, а я почему-то всё равно хочу язвить и продолжать на него огрызаться.       — Совмещаешь приятное с полезным, да? — и открываю глаза, чтобы в темноте встретиться со взглядом отца и увидеть даже сквозь неё, что ему больно.       Папа ничего не отвечает. Убирает руку с моей груди и садится на кровати рядом, отворачиваясь от меня. Стыдно. Ему ведь должно быть стыдно? Он хоть какую-нибудь вину чувствует? Ему вообще страшно? Что он чувствует, о чем думает, какие у него планы на это?       — Я спать, — вздыхаю я и отворачиваюсь от отца, натягивая одеяло по уши. Не отползаю на самый край дальше от бати, не ухожу к себе. Остаюсь здесь, потому что здесь, с папой позади меня, несмотря на весь ужас, я могу быть хоть немного спокоен.       — Лёшка, иди к себе, — вздыхает он.       — Заткнись и лучше обними меня, — рычу я в ответ, и отец повинуется без каких-либо вопросов.       Ложится на кровать позади меня, подбирается поближе, но не прижимается и, осторожно перекинув через меня руку, приобнимет, всё еще оставляя между мной и собой немного расстояния. Но его не хватает. Я хочу жара его тела, я хочу темноты. Поэтому сам двигаюсь ему навстречу, чувствуя, что тот отодвигается еще назад, что меня не устраивает. И сдается он только тогда, когда я обхватываю его руку и тяну ближе к себе, чтобы он наконец-то понял, чего именно я хочу. И только когда он прижимается к моей спине и обнимает крепко, я успокаиваюсь. Не так, как хотел бы.       Успокоился я только в своем желании быть ближе, а сам по себе остался напряжённым. Каждая мышца, каждый сантиметр тела будто бы дрожат от напряжения. И я сам лежу, усугубляю свое состояние, вспоминаю свое неясное желание разрушить всё здесь и сейчас, когда вошёл к нему в спальню. Прижимаю к себе его ладонь, вдыхаю едва заметный запах его кожи, прожигаю спину теплом бати и дрожу еще от довольно понятного мне желания совершить ошибку. Желанную, горячую ошибку, что крутит внутренности и пьянит разум. Я кусаю губы, поглаживаю пальцами чужую ладонь и всем телом ощущаю, как сдаюсь своим мыслям и как мне ужасно страшно.       И когда утыкаюсь носом в подушку в последней попытке сдержать себя, понимаю, что лучше решить всё для себя и для него здесь и сейчас без разговоров.       Я идиот. Боже, какой же я идиот.       Пан или пропал. Если это ошибка будет конечной — так тому и быть. Хотя бы ясная точка будет в моих с ним отношениях.       Поворачиваюсь в папиных объятиях, моментально ловлю в темноте его вопросительный взгляд и, не думая дважды, сам тянусь за поцелуем, в который отец меня быстро утягивает, даже не думая толкать моральные речи.