Тонкая нить

      Я сижу с утра на кухне и всё, что могу, это вспоминать ночь, которую провёл будто в лихорадочном бреду. Всё, что было после поцелуя, я могу описать только так. Лихорадочный бред. Никаких «не надо, Лёш» или просто «нет». Батя охотно позволил мне, дураку, себя целовать. А потом сам взял всё в свои руки, а я, как обычно, всё ему разрешал, будто только этого и ждал. Только вот я ждал не этого, как понял после минуты игры языками, а как раз того самого «нет». Поцелуя в лоб, объятий и извинений. Но нет. Всё было совсем наоборот. И слепо следуя за ошибкой, теперь я нихуя не понимаю, что со всем этим делать.       Я горел в его руках. Как только поцелуй медленно начал спускаться с моего рта ниже, к шее, груди, я понял, что всё горит синим пламенем, но не мог его остановить. Я извивался, пыхтел и подставлял своё тело под его ладони, будто я не я, а какая-то сучка с улицы. Мне очень сильно хотелось стонать, когда он, будто бы уже заранее зная, где и что мне нравится, пробивал меня током, но я лишь громко пыхтел и вздыхал, боясь произносить громкие звуки. Будто кто-то услышит нас, всё поймёт, ну или звуки просто всё сломают. Я боялся себя. Своего голоса. Да и в целом я много чего боялся, но не мог сказать «нет» вместо бати. Только извивался и подставлялся, быстро возбуждаясь и даже не думая отступать назад.       Это действительно страшно и в то же время азартно. Я, кажется, теперь понимаю всех тех людей, которые, несмотря на большой шанс смерти или факт того, что это неправильно и вообще нельзя, всё равно идут в пасть к провалу и опасности. Я со страхом, но полной уверенностью гладил его в ответ, прижимал к себе и отвечал на поцелуи, прилипая своим липким телом к его, будто это нормально. Что он и я потеем на одной постели, дождливой ночью, в темноте, изучая друг друга пальцами и поцелуями. Но, блядь, я ощущал, что был любимым. Так сильно, что это действительно пьянило в моменте. И любим не как сын, что прибивает к полу только сейчас. А я? Что делал я тогда, помимо того, что позволял себя трогать и целовать, и сам тянулся за ласками? Любил его как отца? Как мужчину или сам не понимал, что делал? Кажется, третье.       Я просто ничего не понимал, но следовал за… Да за неясно чем. Сглупил. Жил телом, которое охотно отзывалось вслед за прикосновениями. Да и не думал ни о чём. Наверное, это было легко в темноте, не видя его лица и не слыша его голоса. Только вздохи. Будто я был с кем-то другим, а не с… папой.       Я разрешил ему стянуть с себя трусы и откинуть в сторону, пусть я и замешкался, когда он почти вопросительно потянул их вниз. Я разрешил ему повторно схватить меня за член. И несмотря на то, что я вздрогнул под его ладонью и на миг поймал холодную трезвую мысль, что пора прекращать это, я позволил ему подрочить мне так, как он, наверное, хотел сделать это днями ранее. Крепко, уверенно и умело. И, блядь, спасибо кому бы то ни было, что он только шустро мне подрочил, нависая сверху и касаясь своим лбом моего. Если бы он сделал что-то ещё, если бы пошёл дальше, я бы… я бы не знаю, что было. Паника? Слёзы? Угрозы? Я был на такой грани в тот момент, когда лежал с закрытыми глазами, дышал его дыханием и сжимался под его ладонью, что готов был порвать пространство и время, лишь бы исчезнуть.       А что могло бы быть? Взаимная дрочка? Отсос? Секс?..       Всё мерзко. Всё отвратительно. И то, что мой батя мне подрочил с таким энтузиазмом, словно ждал этого всю жизнь — тоже мерзко. Но я кончил. Кончил, вгрызаясь в губу, чтобы отрезвить себя болью и молчать. А он провожал ладонью остатки моих жалких приятных конвульсий и целовал, сцеловывая солёный пот с шеи, словно это самое вкусное, что он когда-либо пробовал.       Когда он отсел в сторону, я резко натянул на себя одеяло и сразу отвернулся. На миг понадеялся, что он, может, хоть что-нибудь наконец скажет сам, но нет. Опять молчал. Лёг позади меня, не залезая под одеяло и, придвинувшись чуть ближе, слегка обнял. Поцеловал в затылок и пожелал сладких снов.       Это нормально?       А я теперь сижу убитым морально, без каких-либо мыслей о будущем. Ночью я совершил свою самую большую ошибку в жизни. И мой родной отец, вместо того, чтобы не допустить этого, с головой нырнул вместе со мной. Было ли ночью хорошо? Да, вполне. Телу нравилось, а сознание страдало, как и продолжает страдать.       Смотря на нетронутую чашку чая, я ощущаю себя воспалённым изнутри. Будто вместо крови был песок, а заместо органов что-то гниющее и раскалённое. Мне неприятно находиться в собственном теле, мне неприятно вспоминать о чем-либо, дышать, облизываться. Мне неприятно жить.       — Доброе утро, — раздаётся позади меня, и я как по команде встаю. — Как с…       — Я гулять, — говорю совсем тихо, боясь шуметь, будто это что-нибудь испортит, испугает, сломает. Опускаю взгляд в пол и иду на выход, осторожно и не глядя на батю. Он пугает. Я сам себя боюсь, того, что мы сделали ночью, и того, что он даже не думал меня останавливать, когда я тянулся за поцелуем. Что с ним не так? Что со мной не так?       — Лёш, — окликает меня неуверенно, и я замираю. Слушаю вздох, гул холодильника, а потом тихое: «ничего».       Я хочу, чтобы он поговорил со мной, я хочу, чтобы он ушёл, боюсь оставаться один в квартире и безумно желаю одиночества.       Я быстро обуваюсь, забираю ключи, телефон и бездумно иду на детскую площадку. Вздрагиваю от любого громкого звука, до места дохожу больше на автомате, а там сажусь на качели и начинаю покачиваться, отталкиваясь от земли лишь самыми мысками ног. Смотрю на притоптанный песок и ни о чём не думаю. Вот вообще. Утра хватило, чтобы истощиться окончательно.       Не знаю, сколько я сидел на качелях. Уже дети успели проснуться, мамашки их на меня кричать начали, чтобы уступил детям место. И вот уже их крик, громкий, злобный, вернул меня с небес на землю. Он пугал. Он был громким и недовольным, и почему-то всё, о чём я мог думать, слушая его, это о том, что они меня ругали, что мамашки всё знали и теперь презирали меня и моего отца. Я грязный извращенец. Я позволил, потянулся, я получил с этого свою долю извращённого удовольствия.       Мне было страшно от того, будто все знали о нашем секрете. Как же это было глупо, но я не мог отделаться от этой мысли, и всё, что я мог сделать, это спрятаться от людей у себя в комнате, вернувшись домой.       Сел на кровать и уставился на приоткрытую дверь в свою комнату, даже не зная, на что надеясь. То ли что отец зайдёт, так как он дома, то ли наоборот, хотелось встать и закрыть её окончательно, на замок, чтобы никто не смог проникнуть в мой храм. Единственная, блядь, комната, где ещё ничего не было. Единственное место, которое наполняет меня какой-никакой, но уверенностью, что тут я в безопасности. Надолго ли? Что делать, если он сейчас решит прийти и это место испоганить?       Вздыхаю, веду ладонью по лицу, будто что-то смахнуть с него пытаюсь, например, усталость и растерянность. Стараюсь мысли в кучку собрать, их остатки, что продолжают улетать от меня, оставляя всё меньше и меньше здравого смысла, но смысла от этого мало, если рассудка в нас обоих с гулькин хер. Откуда правильным мыслям браться? Вот откуда? Отец решил ва-банк пойти на кухне, когда я с прогулки пришёл. А вчера я на кон всё поставил. И в итоге-то мы оба проиграли или ничья?       Я ложусь на бок, когда понимаю, что сил во мне осталось немного. Так хочется, чтобы пришёл кто-то и решил всё за меня. За нас двоих, но даже помощи ждать неоткуда. Я в дерьме. В болоте, из которого не выбраться. Иду на выход и с каждым шагом лишь вязну в нём сильнее. А папа? Тянет за собой или просто идёт рядом? На какой стороне он? Он за меня или против? Как вообще отец может быть против сына? Почему он не может остановиться, если видит, что мне плохо?       Утыкаюсь носом в подушку и тихо завываю. Даже скорее мысленно, а изо рта вырывается едва заметное скуление, ведь производить громкие звуки я всё ещё почему-то боюсь. Не хочу шуметь. Не хочу, чтобы он меня слышал. Не хочу, чтобы вообще кто-либо меня слышал. И на глаза никому не хочу попадаться.       Чувствую себя заболевшим. Всё тело ноет, сил нет, в голове сплошной зуд и гул. Ничего кристально чистого. Ничего просто чистого. Хочется проблеваться и отмыться от того, что было ночью, ведь его слюна и наверняка где-то моя засохшая сперма всё ещё находятся на моём теле. Он меня вылизывал, как ебучий леденец. Мою шею, грудь, живот. Я так и ощущаю его язык и поцелуи повторно, только теперь не хочу из-за них извиваться. Хочу взять губку пожёстче и оттереть от себя эти ощущения вместе с кожей.       Я был нормальным пацаном, а стал какой-то бабой, что только и может, что нюни распускать, да не иметь возможности дать отпор. Какие, нахуй, проблемы решать? Я же, блядь, нормальный пацан. Баб трахал, баб любил, стебался над пидорасами. А теперь что? Позволю своему бате меня за член лапать и целовать как какую-то… шлюху? Я ему кто? Девка? Может, пора взять себя в руки? Громко говорить я боюсь, смешно, ха-ха, а дальше что? Буду бояться из дома выходить? С друзьями общаться?       Блядь… Кажется, что да…       Опускаю ноги на пол, медленно поднимаюсь и, смутно понимая, откуда во мне уверенность дать отпор и в лицо, иду искать отца. Но только я дохожу до двери, вижу его. Тоже подходит к ней, хватается за ручку, приоткрывает сильнее, но, завидев меня, замирает.       — Лёш, можно войти? — спрашивает тихо, осторожно, неуверенно, и я хочу сказать «нет». Я! должен сказать «нет», но вместо этого киваю. И спрашивается, что со мной, сука, не так? Чё за хуйня в моей голове, когда я не могу уже быть собой и веду себя как побитый щенок? Папа ведь не насиловал меня, не бил. Я! сам сделал шаг навстречу. Меня никто не принуждал. Тогда откуда всё вот это вот? — Садись, — кивает на мою кровать и сам садится на её край. А я стою возле двери, смотрю на него и уже представляю, как мы вместе будем смотреться на ней голыми. — Лёшка?       Меня почему-то передёргивает от его голоса.       — Чего ты хочешь? Я не хочу сидеть, — говорю тихо, едва ли недовольно, но лишь стараюсь таким быть. Хмурюсь, даже руки на груди складываю, но внутри я совсем не такой. Мне страшно. Мне не семнадцать. Мне, сука, пять. Мне страшно, как тогда, когда умерла мама.       Батя опускает взгляд на пол, молчит, челюстью напряжённо двигает, будто язык жуёт. Я стою и жду от него хоть чего-нибудь. Я даже в глаза ему боюсь смотреть. Не хочу. Видеть его не хочу. Мне противно и страшно. Хочу, чтобы он ушёл из моей комнаты. Поднял свой зад с моей кровати и никогда больше здесь не появлялся. А также я хочу, чтобы он меня обнял. Как обычно. Тепло и со всей любовью, о которой я раньше даже не догадывался. Хочу опять ничего не знать. Хочу, чтоб папка здоров был. Чтобы я тоже был обычным. Не хочу выделяться, не хочу ничего такого. Хочу жить как тогда — несколько дней назад.       — Я сам не знаю, чего хочу, если честно, — вздыхает он наконец. Я тоже будто бы оживаю потихоньку.       — Извиниться всё ещё не хочешь? — спрашиваю недовольно, но опять же — тихо. Всё равно боюсь своего голоса. Его голоса тоже боюсь. Стою, не двигаюсь с места и не смотрю в его глаза, боясь столкнуться взглядами.       — Тебе так нужно это извинение? — дёргает бровью, смотрит на меня, а я опускаю взгляд на пол под ногами и киваю. Да, сука, мне нужно это извинение. Мне нужно хоть что-то, чтобы понять, что бате жаль. Что он сожалеет о содеянном.       — Прости меня, Лёш.       Холодным, безразличным тоном. Нет, мне не такое извинение было нужно. Я хочу его от всего сердца, а не так, чтобы было. Но это, наверное, знак. Что папе не жаль. Что нихуя он не сожалеет о произошедшем. Где вот вся моя уверенность, которая была вчера, когда я с ним разговаривал? Что сейчас-то не так? Это ночь меня сломала?       — Уходи, — выдыхаю я и отхожу в сторону от двери, чтобы не сталкиваться с ним. Прислоняюсь спиной к стене и больше не смотрю на батю. Не хочу. Ничего не хочу. Теперь окончательно. Я морально опустошён.       Вспоминаю ночь и хочу только умереть. Своё дыхание, его дыхание, как они смешивались. Каким горячим был батя, какими жадными были его поцелуи. И рука… уверенная, крепкая, ласкала меня почти везде. И этой же рукой он мне в детстве зубы чистил, когда я совсем мелким был. Жопу мне, сраному, подтирал, сопли, слёзы. И что теперь? Дрочит мне. Дрочил. Спасибо и на этом. Ещё один раз я, кажется, не переживу.       Шмыгаю носом, даже не заметив, как вновь начал нюни распускать.       — Лёшка, — порывисто выдыхает батя и встаёт с кровати. Идёт ко мне, а я и не двигаюсь. Только слезу со щеки ладонью утираю. — Хороший мой, маленький, поверь, меньше всего на свете я хочу сделать тебе больно.       Встаёт рядом, кладёт руку мне на плечо, а я вздрагиваю от нее.       — Родной мой… Давай поговорим? Скажи мне, чего ты хочешь? Что мне сделать? Ну… — вздохнул растерянно и приласкал большим пальцем мою шею. — Ну, хочешь, я уеду? Будешь один жить, я тебе буду деньги высылать. Исчезну из твоей жизни. Хочешь? Хочешь, квартиру тебе буду снимать? Лёш…       Я ничего не знаю. Не желая делать мне больно, батя безболезненно разрушил мою жизнь и даже извиниться за это не может. Он так сильно проник мне в мозг, что я даже отпор не могу ему дать, будто до конца не верю, что именно он натворил и что происходит между нами. Сраный инцест. Когда отец хочет сына. А сын что? Хочет ли он отца или всё-таки нет?       — Я пельменей хочу, — почему-то говорю я и опять шмыгаю носом. А папа вдруг тихо смеётся, словно сам не ожидал подобного. Смеётся, не открывая рта, глухо, облегчённо. Будто рад, что я не сказал, чтобы он убирался. Будто этими словами я решил сделать вид, что всё нормально. Мы можем поесть пельмени, а потом упасть на кровать и опять заняться ни пойми чем. — Жареных, — добавляю зачем-то. Хочу прервать свои мысли.       — Хорошо, Лёш, — улыбается он и убирает от меня руку. — Будут тебе жареные пельмени.       Поддевает указательным пальцем мой нос, как в детстве, когда я плакал, и молча уходит из комнаты, чтобы сделать мне пельмени. А есть я не хотел вообще никак. Меня тошнило.       Я сползаю на пол и закрываю лицо ладонями. Эпопея пиздеца происходит, а я нихуя не делаю и не могу делать. И если задуматься сильнее, то чего именно я боюсь и что конкретно приносит мне столько дискомфорта? Что между нами это было? Или что я хочу, чтобы было, если я найду в себе силы встать и пойти к нему?       На кухне зашипели пельмени на сковороде. Я убираю руки от лица и смотрю на свою кровать, морщась от тошноты из-за нервов.       Я не могу на него смотреть, как на отца. Просто не хочу, от этого выворачивает наизнанку. И если быть честным перед самим собой, то я в целом не хочу видеть в нём отца, потому что меня тоже влечёт к нему. Я понимаю, что не смогу забыть о нём, как о папе, но если я этого не сделаю, то просто сойду с ума. Сидеть и изо дня в день вспоминать, что было, и мусолить в голове слово «папа» будет очень сложно. И если собраться и подумать обо всём, то именно это меня корёжит и выворачивает. Что он мой отец, а я его сын, а не то, что я парень, а он мужчина.       Мне нравится, когда он меня трогает — это вот что, если не влечение? Я полез его целовать просто потому, что хотел совершить ошибку? И да, и нет. Я бы хотел его поцеловать — в этом загвоздка. Да, это пиздец, да, это противно, но за пеленой тошноты и отрицания я хочу. Хочу успокоиться и поговорить с ним. Хочу успокоиться и обнять его. Хочу посмотреть ему в глаза, произнести его имя и, стерев последние границы, если такие ещё есть, вновь ощутить его губы на своих. При свете дня, без желания совершать ошибку, но с желанием, чтобы нам двоим было хорошо от ещё одной близости.       Я такой же, как и он. И когда я стал таким, я не знаю. И, наверное, это уже не имеет значения.       Встав с пола на свои дрожащие от страха ноги, я смутно понимаю, какие опять решения принял. Что-то принял, что-то ошибочное, но не хочу делать шаг назад. Я идиот, па… Нас влечёт друг к другу, и это надо как-то решить. И если я не могу сказать ему «нет», а он самостоятельно не может остановиться, то смысл брыкаться? Надо просто привыкнуть, верно же?       Верно?       Иду на кухню, скользя ладонью по стене. Всё ещё с неприятием вспоминаю прошедшую ночь, но теперь пытаюсь заставить себя видеть её под другим углом. Ведь больно не было. Было хорошо. Он не настаивал, я сам подставлялся. С ним было хорошо. Мне, как парню, было хорошо. Так, как ещё не было хорошо с девушками. Хорошо иначе. Это как если у моего любимого мороженого изменится вкус, и оно всё равно останется вкусным.       Ага, пломбир станет голубым…       Захожу на кухню и вижу его. Стоит у плиты, прожигает взглядом пельмени, что шипят и румянятся. Меня не слышит, в сторону не смотрит. Даже не знаю, видит ли он меня краем глаза. Я тоже не знаю, что в итоге вижу. Папу, что был рядом со мной все мои семнадцать лет, или мужчину, которого хочу обнять, потому что… То ли потому, что я привык к нему, то ли потому, что он мне нравится как мужчина. Хз. Нравится. Наверное. И привык…       Всё ещё не могу думать об этом.       Захожу глубже, подхожу со спины и, посмотрев на затылок, обнимаю, просовывая руки под его.       — Лёшка… — вздрагивает и растерянно шепчет. Значит, не видел меня.       — Серёж… — зову тихо по имени, пробую на язык рядом с ним, и прижимаюсь щекой к его спине. Закрываю глаза и не понимаю, кого я зову. Кто этот человек. Ведь говорю «папа» и всё сразу понятно. А тут какой-то Серёжа.       — Сер… — начал было говорить он, но осекается и кладёт одну ладонь на мою руку. Второй берёт лопатку и помешивает пельмени. — Значит, так ты решил поступить… — говорит он им или себе, но не мне.       — Я ещё ничего не решил, — говорю хмуро и поглаживаю пальцами по груди отца, стараясь расслабить самого себя и его. Прижимаюсь к его спине щекой, впитываю его тепло и тяжело вздыхаю. Родной такой… А мы себя ведём вот так вот неправильно.       Чего вот я хочу опять? И чего хотел?       — Как ты меня любишь? — спрашиваю тихо. А папа вздыхает.       — Как сына, — отвечает тихо.       — И как парня?       Опять вздыхает и откладывает лопатку.       — И как парня. Меня влечёт к тебе, я уже говорил. Но как сына я тебя тоже люблю. Очень сильно.       Мне нечего ответить на это. Я просто продолжаю поглаживать его по груди и стараюсь ни о чём не думать.       — Давно?       Папка крепче сжимает мою ладонь и начинает поглаживать её большим пальцем. Ответа нет, и я думаю, что давно.       — Значит, давно… — шепчу я и утыкаюсь лбом меж его лопаток. — Спасибо, что в детстве меня не трогал хотя бы…       И он поворачивается ко мне в моих руках, чтобы в глаза заглянуть. И это была его ошибка. Объятия у меня тесные, поэтому как только он повернулся, я ощутил кое-что довольно однозначное, что теперь упирается мне в область паха. Меня обдаёт жаром от макушки до пят, и я сам делаю шаг назад, разрывая объятия.       Кажется, кое к чему я не буду готов ещё долгое время. Значит, вот так я на него действую… Осознавать это… странно. Хотя теперь всё, что касается нас — странно. Странно настолько, что голова идёт кругом. К этому невозможно быть готовым, кажется, даже если ты будешь всемирно известным психологом с миллионами бумажек и грамот на стене своего кабинета. У моего отца стоит на меня. Это пиздец. В груди всё спирает, а температура моего тела будто пробивает все допустимые значения. Я уверен, что у меня на щеках румянец, я не могу реагировать иначе. Это и страшно, и неприятно и… Блядь, это волнительно.       — Лёша, — зовёт он, кажется, ничуть не смущаясь своего стояка. Зато меня он смущает, и, как батя, я не могу его игнорировать, хотя, наверное, должен.       — У тебя встал на меня, — говорю я этот не очень приятный факт прямо в лицо, глядя только папе в глаза и больше никуда. Стою как статуя и не двигаюсь — оцепенел.       Батя вздыхает, отведя взгляд в сторону. Облизывается, ведёт пальцами по растрёпанным волосам и снова смотрит на меня.       — Да, — говорит чётко и ясно. Просто «да». Типа да, сынок, у меня стоит на тебя. Таковы новые реалии моей жизни.       — И раньше вставал?       Желваки на челюсти отца заиграли как-то не очень доброжелательно. А что он мне сделает? Ударит?       Господи, какая глупость. Где логика в твоих мыслях, Лёх?!       Но почему так легко самому ошибки делать, но зато действия бати я будто бы принять не могу?       Сжимая пальцы в кулаки, я беру себя в руки и, чуть склонив голову, опускаю взгляд вниз. И да, конечно. Вот он — стояк бати. Прекрасно виден в штанах. Висит на левую сторону, ткань оттягивает, даже очертания головки едва видны. Хер моего старика в боевой готовности, чтобы… чтобы что-то. Чтобы я ему подрочил? В рот взял?       Рот сам наполняется слюной при этих мыслях, будто я думаю о вкусной пицце, и это осознание меня немного так возвращает в реальность.       — И что мне с этим делать? — спрашиваю хрипло, после чего прочищаю горло, чтобы вернуть голосу немного уверенности. Мой пульс после взгляда на ствол отца зашкаливает. Это пиздец волнительно. И я не понимаю, в каком смысле: плохом или хорошем. Но меня трясёт изнутри, как наркомана. Или ломка, или передоз…       — Ничего, — говорит тихо и отворачивается, чтобы выключить плиту. — Мой руки и садись за стол.       Вместо ствола я теперь смотрю на его задницу, даже не думая моргать. А внутри всё жужжит, как рой саранчи. Я реально словно объебался чем-то, ибо не понимаю, где вся моя, нахуй, логика? Внутри вновь столько неподвластных мне желаний, что хочется и взывать, и на хуй собственную жизнь послать, потому что я не знаю, что именно в моих желаниях правда! Правда ли, что я вообще жив? Может, я сплю? В коме?       — Нет, — сиплю я, — погоди, — и, осторожно коснувшись плеча отца, поворачиваю его к себе лицом, чтобы заглянуть в глаза. — Я не закончил.       Что я не закончил? Вот что? Смотрю в немного раздражённый взгляд бати и задаю сам себе вопрос: что я не закончил? Я точно не закончил ума набираться. Вот сто процентов. А что ещё не окончено? И ведь знаю, что, но сам себе не признаюсь, потому что придурок испуганный я, а не взрослый человек, который умеет нести ответственность за мысли и поступки перед самим собой.       — Лёш, хватит. Садись завтракать, — недовольно протянул он, а я прищурился, всё ещё отчаянно пытаясь выискать правду в своих мыслях и желаниях. Логику. Верное решение и светлый путь.       — Серёж, — говорю тихо и вижу в глазах напротив удивление и недоверие. — Я не закончил, — повторяю я и вновь смотрю вниз на ствол бати, что уже не казался таким внушительным — терял твёрдость, что мне очень не понравилось. И осознание своей досады не отрезвило, а лишь сильнее ударило дурманом в голову.       Я смотрю на бугор в штанах, на батин полувставший член и не очень охотно борюсь с желанием дотронуться до него. Меня реально трясёт внутри. И теперь я понимаю, что это не передоз — это ломка. И ломит меня из-за очередного ощущеня полнейшего пиздеца, что может произойти между нами. Я тянусь за этим разрушением, как зависимый, и не хочу отдавать себе отчёта, пока смотрю на бугор в серых трениках отца и ломаю пальцы в желании прикоснуться к нему.       Дотронуться до ствола бати. До хера, что меня заделал. Хочу. Ебать, как я хочу дотронуться до него. Это пиздец сшибает мне все мозги. Просто напрочь. Не пулей — гребанным снарядом вместе с головой. И я дрожу от этих мыслей. Заметно и с мурашками по всему телу. И собственный член стремительно горячим свинцом наливается, будто решил на несколько сантиметров больше стать.       Я тяну руку к члену отца. Прикасаюсь к нему пальцами, полувставшему, почти мягкому, и теряюсь в темноте перед глазами, которая обняла меня со всех сторон от ахуеть какой волны страха и возбуждения, что врезались в меня одновременно.       — Лёш… — говорит он и сразу замолкает, потому что я врезаюсь в него поцелуем, как больной. Я больше ничего не хочу слышать и выяснять. Всё решено — я хочу его. Хочу так, что забиваю на страх и ладонью обхватываю ствол бати, что заметно начинает возвращать себе недавнюю твёрдость и длину.       Это. Просто. Ахуеть.       Если я сказал, что наша прошлая ночь — это лихорадочный бред, то я соврал. То, что я делаю теперь — лихорадочный бред. Целую так жадно и глубоко, что хочу давиться. Прижимаю отца, Серёжу, мужчину, мне уже глубоко поебать кого именно, к плите и сжимаю его ствол, пока прижимаюсь к чужому бедру своим стояком. Кусаю, лижу, скулю, как последняя сука, и не знаю, что именно хочу. Будто я вообще ничего не умею делать — вот так я себя веду. Хочу столько всего сразу, что теряюсь и делаю какую-то хуйню. Всё резко, грубо, сумбурно. То в губы целую, то шею кусаю, потом ключицу языком обвожу. Член то сжимаю, то надрачивать пытаюсь, сам то двигаю бёдрами, притираясь к батиному бедру, то просто прижимаюсь, то вообще замираю.       У меня кружится голова, я что с открытыми глазами, что с закрытыми — один хуй ничего не видно и ничего не понятно. Я как в центрифуге.       — Лёша, Лёшка, погоди, — шепчет папа мне в губы сквозь поцелуй, а я не слышу почти ничего. — Лёшка, да погоди ты, хороший мой. Успокойся, — цепляется пальцами за мои плечи и слегка отстраняет от себя. А я как полудурок пьяным взглядом смотрю на него и хоть бы что понимал. — Тихо, успокойся, — повторяет, глядя мне прямо в глаза. Я не понимаю, чего он хочет. Почему остановил? Облизываюсь и вновь за поцелуем тянусь, который мне позволяют. Тягучий, глубокий, но недолгий. — Лёша… — шепчет и вновь отстраняет. — Подожди…       — Люблю тебя, — говорю приглушённо и вижу, как батя на миг нерешительный взгляд в сторону отводит. — Я люблю тебя, — повторяю лихорадочно и снова облизываюсь, слизывая с губ вкус отца. — Пап… — зову тихо и вновь ловлю его взгляд. — Папа… — повторяю бездумно, уже не ощущая смысла этого слова.       — Тихо-тихо, — говорит, будто пытаясь всё на «нет» свести, миротворец хуев. Надо было ночью над этим думать. Теперь мне крышу снесло. Не хуй мне «нет» говорить. Я всё для себя решил.       Я опять врезаюсь в него грубым и порывистым поцелуем. Вновь за твёрдый ствол хватаюсь, но теперь лезу под резинку штанов, за что получаю по руке.       — Не так, — говорит почти строго, и это немного приводит меня в рассудок.       Смотрит на меня недовольно, а мне нравится этот взгляд. Решительность на его глубине, темнота на поверхности и чуть сведённые брови на переносице. Папа молчит, смотрит на меня, я тоже молчу, пыхчу как загнанный, а потом он толкает меня в грудь и заставляет отойти на пару шагов назад. Пока я не присел на край того самого стола, на котором сидел несколько дней назад и впервые целовался с батей.       — Тихо, хороший мой, — шепчет и встаёт напротив, а я просто всё от этих слов, от этой глупой похвалы. Закрываю глаза и пропадаю в сносящем меня возбуждении от каких-то слов.       Я вообще думал, что это нереально — слова, что могут довести меня до границы. Я реально готов кончить от них. Я теку, как тварь.       — Мальчик мой любимый, — говорит следом и касается ладонью моего члена, которому пиздец как тесно в шортах и боксерах.       Вывали его, пожалуйста, пап. Подрочи мне, я умоляю.       Я толкаюсь навстречу ладони и до боли в пальцах сжимаю края стола, закусывая губы, чтобы не застонать во всё горло от того, как правильно легла батина ладонь поверх моего члена. Ширина, тяжесть, давление — всё идеально. Словно знает, сука.       — Не стесняйся, пожалуйста. Будь громким, — шепчет, вставая ближе. Касается губами моей шеи, сжимает мой хер, от чего я опять быстро подхожу к грани. — Давай же… Давай, мой хороший.       Я дышу ртом, как выброшенная на берег рыба. Губы больше не кусаю. Смотрю в потолок и ахуеваю от того, как может быть безумно всё вокруг. Я шальной. Настолько шальной, каким никогда не был. Даже не пьяный — будто больной. У меня кружится голова от собственного же стояка. От того, насколько близок я к разрядке, каким чувствительным стало всё моё тело. Блядь, я готов поклясться, что и хер у меня стал больше от того, сколько в нём уже крови. Я уверен, что она вся — там, поэтому мне настолько хуево и ахуенно.       — Мальчик мой любимый… — шепчет вновь и прислоняется лбом к моей шее. — Лёшка… маленький мой, хороший… Ну же.       Я давлю такой стон, что, кажется, должен слышать весь дом. И вместе со стоном спускаю в трусы и батин кулак. А он грубо хватает меня за подбородок, опускает мою голову и целует. И я продолжаю стонать уже в его рот и сливать в трусы.       Как отец схватил мою ладонь и переместил себе на ствол — я не уловил. Но я чувствую, какой он горячий, липкий и твёрдый. Без трусов, без штанов — настоящий батин ствол в моей ладони. И мне похуй как, но я понимаю, что это он, что он в моей руке, поэтому сжимаю пальцы и веду по нему ладонью, сразу чувствуя, как ещё больше он набух в ней и сразу начал кончать. Сильно, так сильно, что я будто бы не могу удержать его в ладони. Она поднимается вместе с ним. И он тоже стонет мне в рот, приоткрыв губы.       И я окончательно ёбнулся.       Дрочу бате, пока он сливает мне в кулак, размазываю по горячему, бугристому из-за набухших вен стволу его сперму и сам вздрагиваю, пока он слабо дрочит мне сквозь мокрую ткань моей одежды и постанывает мне же в рот.       Где правильно, а где неправильно мне уже глубоко поебать. Я, как говорится, настолько преисполнился, что похуй на всё.       Поддеваю языком его приоткрытые губы, ловя на него его последний тихий стон, и выпускаю его уже вялый член из ладони. Мой ещё твёрдый и неудивительно. Я всё ещё ахуеть как возбуждён. Я даже не понял, что кончил и не помню, как кончил. Кажется, было ахуенно, но хотелось ещё. Я был готов ещё. Яйца полные. Тонну весят. Член тоже будто тонну весит. Ноет. Почти больно.       — Лёша, — зовёт меня отец, и я мычу довольно, говоря: да, я слышу тебя. — Ты — мой, — говорит едва слышно, и у меня опять отключает тормоза от этой эгоистичной фразы, на которую хорошо бы разораться, а я не могу. Целую.       Его крепкая ладонь быстро приспускает мне шорты и трусы и обхватывает ещё твёрдый и горячий ствол. Размазывает по нему сперму и вновь начинает надрачивать. Быстро, уверенно, крепко, не оставляя мне и шанса на вздох и мысли. Я даже молчу от того, насколько я ахуел от этого и насколько мне… странно. Я как один сплошной нерв или что там отвечает за мой оргазм в члене? Я — он. Я — космос. Я ебучий наркоман, вот кто я. Напрягаюсь как струна, глаза выкатываю, вцепляюсь в отца и начинаю кончать второй раз так, как никогда. Без звука, без дыхания. Я думаю, что сознание потеряю от головокружения, но нет — держусь. Я кончаю так долго и сильно, будто меня накачали чем-то.       Кажется, пара капель попала мне на лицо. Кажется, я кончил столько, что можно было кастрюлю литровую наполнить. Кажется, я просто умер.       — Лёшка, — слышу голос. Знакомый, тихий, любящий. Батин голос. Нежный и родной. Я тянусь к нему как слепой котёнок. К родному, чтобы успокоили и приласкали, потому что я дезориентирован. Мне так хорошо, что аж страшно. — Хороший мой. Иди ко мне.       И обнимает. Тепло и с любовью. Прижимает к груди и по голове поглаживает. Целует в висок, в лоб, в макушку.       — Я… — шепчу я не своим голосом и закрываю глаза. — Мне…       — Тс-с, — произносит совсем тихо и отстраняет от себя. — Тебя уложить? Всё хорошо?       Я качаю головой. Мне странно. Я странно себя ощущаю, мне странно в мыслях. А ещё я, отстранившись от папки, вижу его член, вываленный из штанов. Вялый, под крайней плотью весь спрятанный. Как игрушечный. Выглядит аляписто и неприятно. Серые треники и батин чуть багровый пережатый член. Как морок. Сон. Не может этого быть…       — Да, — говорю теперь, даже забыв, что головой качал. — Ляг со мной.       — Идём, родной, — всё говорит ласково и, приобняв меня, идёт со мной в спальню. У меня у самого член вываленный, но я его не чувствую даже. Заводит меня в спальню, усаживает на край, а потом укладывает, осторожно толкая в плечо. — Погоди, — всё говорит и говорит. Тихо, с заботой, любовью. Успокаивает меня этот тон. Голос.       Я почти сплю. Меня, бывает, вырубает после секса, но очень редко. Может, пару раз такое было, и то потому, что я заранее уставший был, но сейчас я как труп. Морально и физически.       Папа стягивает с меня перепачканное бельё. Обтирает меня чем-то, натягивает на меня чистое нижнее бельё, а потом накрывает одеялом и падает рядом. Подтягивает к себе, обнимает, и я засыпаю под ласковый шёпот.       После этого всё стало другим. Я, отец, наши отношения.       Я больше не выделываюсь и не извожу себя мыслями — принял происходящее. Да, порой странно, неприятно и страшно, но только порой и очень короткие промежутки времени. Я перебрался в спальню к отцу и начал спать с ним. Причём спать не только в прямом смысле, во сне, но и в переносном, перед сном, взбивая кровать и покрываясь испариной жаркими летними вечерами. Я больше не вздрагиваю, когда он тянется к моему члену, даже наоборот, бессовестно прошу его подрочить мне, потому что к его руке я, кажется, никогда не привыкну. К тому, насколько она ахуенно умелая, словно мой ствол далеко не первый в его кулаке. Сам я тоже больше не вижу ничего плохого в том, чтобы набраться опыта с его членом. Без страха и сомнений беру его в руку, с жадностью смотрю на него сквозь туман в глазах и дрочу, сжимаю и просто глажу, размазывая по нему сперму, купленную смазку и его собственную. Её немного, но я всегда радуюсь каждой капле.       Мой отец горячий любовник. Жадный, опытный и любящий всё держать под контролем. Если ему что-то взбредёт в голову, он остановит и направит меня в другое русло: успокоит или разгорячит. И его похвала, его эти уменьшительно-ласкательные слова — они сносят мне башню. Как требушет по соломе. Хуяк, и меня нет. И он просёк эту фишку. Заводит меня быстро одним только: «Лёшка, хороший мой, что есть будем вечером?» И голод мигом пропадает, уступая голоду совсем другому. Я почти моментально переключаюсь с каких-то своих мыслей на батю и утягиваю его в поцелуй, который так же быстро перетекает во что-то больше.       Он взял неделю отпуска, поэтому мы постоянно дома. Проводим время вместе и привыкаем друг к другу совсем в ином ключе. Хотя, судя по тому, как быстро я вклинился в запретное, привыкать нужно было мало к чему. Наверное, только к тому, что теперь мои вечера заняты другим — батей. Я валяюсь с ним в постели, голый, под лёгким одеялом, смотрю телек и болтаю. Трогаю его, иногда целую, забивая на разговоры и фильм, и, блядь, как же мало нужно моему папке, чтобы захотеть меня. Я вообще заметил, что он теперь совершенно ничего не скрывает. Дал себе волю на всё. Трогает меня когда и как захочет, говорит, что захочет и не стесняется своего возбуждения, когда я рядом. Ему вообще, кажется, доставляет нехилое удовольствие то, что я замечаю его стояк. Что я знаю, блять, как я влияю на него.       И я соглашусь — меня это действительно не хуево так волнует. Причём в хорошем ключе. Я сразу хочу взять его в руку, подрочить папе. Это всё ещё порой дико немного, но желание это перебить не могло. Меня переключало как шлюху при виде дорогого хуя, который, если она ублажит, то получит вкусную пачку денег. Только в отличие от неё я получаю не бабки, а ахуенный стон от бати в конце и не хуевую порцию спермы. И хер в моей ладони не чужой, а пиздец какой родной. Тяжёлый, горячий, с венами.       Ебать, как он мне нравится.       Ебать, я, оказывается, педик.       И больше ни сокрушений в голове, ни сожалений, ни неприязни. Я спокоен как столб. Всё принял и всё для себя решил — мне хорошо рядом с папой. Я его люблю. И как отца, и как мужчину, с которым мне в разы лучше, чем с девушками. Да, ебать я его, конечно, не могу, но он делает приятно иначе. Одной своей рукой, похвалой и поцелуями. Пока что мне этого хватает с лихвой.       Ещё я понял, что мне наоборот нравится звать его «папой», а не по имени. Если я зову его по имени, то он становится чужим, а чужого мне не надо. А папа — это папа. Тот самый, родной, любимый, которому я могу доверить всё на свете. Секреты, проблемы и своё тело, которое, как я уверен и знаю, обслужат так, как никто не сможет. Ещё и с презентом под конец: так нежно и влюблённо поцелуют, что волей-неволей, но захочешь ещё.       Я позволяю своему отцу дрочить мне и изучать пальцами и языком моё тело. Я краснею от стыда, когда он просит меня побриться везде, но просьбу исполняю. Я охуеваю, когда он гладит, блядь, пальцами моё сжатое очко, но молчу, приказывая себе расслабиться. Пытаюсь привыкнуть, найти в этом что-то приятное и прекратить сгорать от стыда. А ещё я очень стараюсь не думать, что он готовится к тому, чтобы трахнуть меня. Хочу ли я ощутить его член в себе? Хочу ли я, чтобы меня трахнул мой собственный отец?       Ответа нет.       Пока я могу только позволять трогать моё очко. Гладить его, щекотать, смазывать смазкой и проникать совсем чуть-чуть, буквально на одну фалангу. И это пиздец. Это и стыд, и страх, и дохуя ещё всего — ощущать, как что-то входит в тебя, блядь, ТАМ. И даже не что-то. Палец. Отца, что пока гладит и проникает, так же целует меня нежно в губы или шею, а другой рукой поглаживает мой красный, пульсирующий в такт сердцу член. Я и улетаю от этого куда-то в ебеня каждый раз, и разбиваюсь о землю.       — У тебя был кто-то? — спрашиваю под конец недели, ложась к нему рядом в постель после ванной. Под одеяло не ныряю, трусы пока на себе держу, хотя уже с ухмылкой замечаю, каким жадным взглядом папа обводит моё тело. Я даже вместо того, чтобы повторить вопрос, с него одеяло стягиваю, чтобы следить за процессом. Как быстро у него встанет на меня. Смотрю на член в трусах и поджимаю губы, сам начиная возбуждаться.       Отсчёт пошёл. Я достаю своего пока вялого друга, приспуская резинку боксеров под яйца. Стучу им пару раз по гладко выбритому паху, кладу ладонь на грудь и сжимаю двумя пальцами сосок, прекрасно зная, что это понравится отцу.       О да, я теперь такая сучка рядом с ним. Ни тормозов, ни интеллекта. Сплошная пошлятина. И мне так ахуенно от этого. С ним я могу быть собой и ничего не стесняться. Кроме его экспериментов и нововведений вроде пальца в жопу. Это всё ещё экзотика для меня, хотя я почти расслабился.       — Был кто или нет? — повторяю вопрос и позволяю вздоху покинуть мой рот, когда приятная волна тока из-за собственных пальцев течёт к члену. По ещё вялому стволу и к головке.       — Пару раз, — говорит тихо и сглатывает. Приспускает свои трусы, и я уже вижу, как начинает набухать его член. С каждой секундой всё больше и больше. Толще, длиннее. Просто бля-я.       — Парни? — почти шепчу, тоже сглатывая. Сжимаю свой полувставший ствол, потряхиваю им в руке, привлекая к нему взгляд отца, и опять щипаю за сосок, делая хорошо самому себе.       — Да, — отвечает честно, без каких-либо заминок. Тоже тянется к своему стволу, пока смотрит на меня.       Вместе мы ещё не дрочили. Так, чтобы у каждого в руке он сам. Это интересно, это меня привлекает. Как он себе дрочит?       Приподнимает член двумя пальцами, обнажает головку, скрывает её вновь и тоже потряхивает концом, повторяя за мной. И как же быстро отец твердел в своей ладони. Кажется, быстрее, чем я. Как он это делает?       — Поёбывал их время от времени, — продолжает говорить, перекладывая ладонь на моё голое бедро. Сжимает его, гладит, а я позволяю. — Чтобы к тебе меньше внимания было.       Я замираю с членом в руке, что уже был полностью твёрдым. Это уже интересно, но из-за возбуждения не так интересно, как то, чем мы можем заняться. И хочу ли я выяснять это? Узнавать что-то новое?       Не, нихуя. Меньше знаешь — крепче спишь.       — Ну, это не помогло, — улыбаюсь глумливо и начинаю надрачивать себе. — Как минимум сейчас я вместе с тобой в одной постели с членом наружу и хочу, чтобы ты, — сглатываю и охуеваю от себя при собственных мыслях, — отсосал мне.       Батя жадно выдыхает и улыбается.       — Ты не представляешь, сколько раз я представлял, как буду делать это тебе, — говорит уже сипло и приподнимается. Я смотрю то на него, пьянея от его тёмного взгляда, то на его член, что покачивается при его движениях. — Меня не нужно просить дважды.       Я убираю от члена руку и заворожённо смотрю на то, как отец устраивается между моих ног. Разводит их, поглаживает сам себя.       — Дай смазку, — говорит тихо и берёт мой ствол в свою горячую ладонь. Сжимает, ведёт вверх-вниз и наклоняется, чтобы поцеловать под головкой. Я охаю от того, как это всё-таки неожиданно. Тянусь к тумбочке, беру пузырёк со смазкой, что стоит прямо на ней, и протягиваю папе, что отстранился от члена. Взял пузырёк, выдавил немного на свои пальцы и сразу приложил их к моему заду, растирая обильно выдавленную смазку между моих булок, прямо по очку. И вроде привычно уже, но я всё равно сжимаюсь и глаза закрываю от небольшой волны стыда. — Тс-с, мой хороший. Расслабься, не зажимайся, доверься мне, всё будет хорошо, маленький, — говорит ласково, тихо, целует меня во внутреннюю сторону бёдер, в косточку на тазу, опять берёт член в ладонь и начинает медленно надрачивать основание, неторопливо заглатывая его, а другой рукой пальцем проникать внутрь меня.       Я не знаю, на чём сосредотачиваться: на губах моего бати, на его ладони или на его пальце, что входит всё глубже и глубже. А пальцы у моего отца длинные. Медленно. Мученически медленно. А ещё он начинает сосать, работая не только губами и щеками, но ещё и языком.       Я выдавливаю из себя тихое скуление и шарюсь пальцами по скомканному одеялу, на котором лежу. Сжимаю его, еложу тазом из-за пальца отца, что замер и чуть согнулся внутри меня, будто я баба, и он пытается ту самую заветную точку нащупать, что раз — и всё, ты красавчик, а баба струёй в тебя стреляет. Только вот нихуя — у меня ни разу такого не было, и я не девка, чтобы что-то там искать. Пыхчу из-за того, как умело начал сосать отец, как глубоко он берёт, как сильно засасывает и позволяет мне бёдрами в него подбиваться. Чуть-чуть, осторожно, больше неосознанно. Я даже пальцами больше не одеяло сжимаю под собой, а пытаюсь отца нащупать. И нахожу только его голову. Глажу по ней, постанываю из-за его рта, бёдрами навстречу подаюсь, проталкиваясь глубже.       Я замираю и открываю глаза, когда получаю что-то иное. Приятное, быстрое, совершенно неуловимое. Внутри и с другой стороны так же в члене. Палец опять задвигался внутри меня, опять согнулся, разогнулся, нажал куда-то, вышел почти полностью и двинулся обратно внутрь. Я выпускаю тихий стон, когда опять получаю что-то неуловимое и приятное. Быстрое и непривычное. Но хорошо, на секунду было хорошо, и я расслабленно думаю о пальце. Что это всё он. И хуй с ним. Пусть трахает меня пальцем. Это можно. Это может быть хорошо.       — Да… — шепчу я, продолжая поглаживать отца по волосам. — Да, — повторяю и смотрю на него, как он насаживается ртом на мой слюнявый каменный ствол. Такое привычное ощущение, привычные звуки, только лицо непривычное. Мужское. Родное. Довольное. С щетиной, с короткими волосами, с карими глазами. Папа сосёт мне с удовольствием. С ебучим наслаждением. Чавкает, хлюпает, сглатывает, когда берёт максимально глубоко и трахает меня пальцем. А я закидываю голову назад, когда вновь чувствую это новое и приятное. — О-о-да, — тяну я. — Блядь, да, — перехожу на шёпот и сжимаю волосы на голове папы.       Сжимаюсь вокруг пальца, потом вытолкнуть его пытаюсь, опять сжимаюсь, толкаюсь в его рот, соплю, то глажу по голове, то волосы сжимаю и отдаюсь моменту, чтобы ничего не упустить. Ни о чём не думаю, только ощущаю то, насколько ахуенно, когда тебе умело сосут и ебут пальцем, скользя по чему-то внутри, будто я реально баба, потому что это иногда приятно. Непривычно, но приятно. Вкупе с качественным отсосом я улетаю на три, два, один. Затыкаюсь и молча кончаю в рот бате, даже не уловив до конца, когда именно подошёл к финишной.       И опять кружится голова. Опять я ослаблен.       Папе явно есть чем меня удивить.       Он держит меня во рту до конца. Сглатывает и только потом выпускает. Целует опадающий член, высовывает из меня палец и начинает шептать:       — Мальчик мой, ты такой вкусный, такой хороший. Такой красивый! — целует опять член, потом лобок и всё выше и выше, прокладывая дорожку из невесомых, почти невинных поцелуев к моей шее. — Как же я тебя люблю, родной. Лёшка, Лёшенька…       И беспорядочные поцелуи там и тут, но не в губы, будто думает, что мне будет противно его целовать после того, как я спустил ему в рот. А мне всё равно. Я целую девушек после минета. И отца хочу поцеловать.       — Поцелуй меня, — прошу тихо и касаюсь его щёки. Он смотрит на меня удивлённо, но быстро выполняет просьбу, утягивая в медленный, нежный поцелуй. Я обнимаю его, глажу по затылку, по спине и прижимаю к себе, укладывая сверху. Моего, тяжёлого, любимого, ласкового. Люблю всего. Такого, какой он есть. Я болен, он болен. Мы оба безумны, и я теперь точно не хочу сопротивляться. Мне хорошо с собственным отцом. Спокойно, приятно, безопасно.       Я никогда не думал, что подобное может существовать в мире, но жизнь штука странная. Я сражался, и я проиграл.       — Прости за всё, Лёшка, — шепчет, прервав поцелуй, и заглядывает в глаза. И я слышу беспокойство в его голосе и вину. И извинения звучат искренне. Так, как я давно хотел. — Пожалуйста, прости, что у тебя вот такой вот отец-извращенец. Я пытался держать себя в руках. Видит Бог! Если что-то не так, ты скажи. Я быстро уеду.       Я пугаюсь из-за последней фразы, потому что не готов его отпускать. Не сейчас, не так. Я люблю. Я влюблён в него. Так сильно, что крыша течёт, а он мне говорит такое? Блядь, я спать без него не смогу. Как я откажусь от объятий, сонных разговоров в темноте, от этих ласковых рук и взглядов? Кто ещё мне скажет, что я хороший и любимый так, как это делает папа? Нет. Я не готов.       — Не говори ерунды, — хмурюсь я и вновь касаюсь пальцами его небритой щеки. Приглаживаю щетину большим пальцем, бегаю взглядом по родному лицу и боюсь потерять папу. — Я никуда тебя не отпущу. Не теперь.       — А как же…       — Не начинай, прошу, — молю я, перекладывая палец на его губы. — Я люблю тебя, пап. И так и так, — пожимаю плечами и отвожу на миг взгляд в сторону, на секунду задумавшись о своём будущем. — Я уже обо всём подумал, — вздыхаю наконец и вновь смотрю на него. А папка улыбается, голову мне на грудь кладёт и прижимается ещё теснее.       — Мальчик мой, — шепчет мне в грудь и притирается к ней колючей щекой, из-за чего я тихонечко посмеиваюсь — щекотно. — Как же мне повезло с тобой. Нежный такой, ласковый, красивый, умный, — целует опять. Целует раз, два, три. Обнимает, улыбается, и я таю от того, какой он. Как он меня любит, как дорожит мной. Меня ещё никто и никогда так не любил. И я теряюсь от такой любви ко мне. От того, что любит меня так именно отец. Всего. Так, как не должен любить. — Люблю тебя, Лёшка. Никому тебя не отдам. Никому не позволю сделать тебе хоть что-то плохое.       — Пап, хватит, — прошу потерянно, действительно теряясь от такой любви и слов. И он смотрит на меня ещё так преданно, что в груди перехватывает. — Иди ко мне, — шепчу и тяну его на себя, чтобы боднуть его лбом и замереть, дыша с ним одним воздухом на двоих близко-близко. Коснулся своим носом его, закрыл глаза и зажмурился от переполняющих меня эмоций хорошо-плохо.       Мой. Только мой. Родной, любимый, взрослый, любящий, ахуенный.       Папа…       Я закидываю на него ноги и прижимаю теснее к себе, чувствуя бедром его липкий уже, прохладный, мягкий член. Чмок в лоб, в нос и сам утягиваю его в долгий, глубокий поцелуй.       Я готов целовать его вечность вот так, медленно, нежно, но в то же время глубоко. Чавкая, высовывая язык, дыша жадно, будто воздух раскалён и его не хватает, обнимать и прижимать к себе. Гладить по выступающим лопаткам и позвонкам, пальцы в волосы на затылке зарывать, лёгкие покусывания от него получать и просто дышать им, будто я зависимый.       — Тебе завтра на работу? — спрашиваю почти недовольно, хоть и знаю, что ему действительно завтра на работу. Целую в кончик носа и улыбаюсь.       — Да, — вздыхает он тяжко и скатывается с меня на бок. Перекладывает ладонь на мою грудь и начинает поглаживать ее. — Пошли со мной?       — Кто меня пустит? — смеюсь я на такую просьбу, хотя хочется пиздец как.       — Ой, Лёш, тебя там всё знают, за своего сойдёшь, плюс ты помочь сможешь. Лишние руки нам не помешают!       Я ненадолго задумываюсь, а потом понимаю, что с пацанами неделю не виделся как. Я даже телефон в руки не брал эту неделю. Янка меня, наверное, закидала звонками и сообщениями. Странно только, что в дом не пришла.       — С пацанами увижусь, наверное… А ты там развейся без меня, — улыбаюсь глупо и получаю укоризненный взгляд.       — Ну не говори глупостей, Лёш, какое развейся. Вообще предлагаю… — зевает и тянется, убирая от меня руку. — Предлагаю съездить куда-нибудь. Отдохнуть на лето.       — Я с радостью, — киваю сразу.       — Тогда я завтра по поводу ещё одного отпуска поговорю. Двух недель-то хватит нам… Подсчитаю, что там у меня в заначке осталось, и поговорим, да? — смотрит на меня сонно, и я довольно киваю.       Пиздец он красивый всё-таки. Никогда его таким красивым не видел. Хочу ещё его целовать. Везде. Целовать и трогать, но лишь встаю, чтобы выключить свет и вернуться к отцу.       Жопа, блин, скользкая теперь после смазки. Ну блядь…       Ложусь под одеяло, выпинываю трусы, что лежали в ногах, на пол, прижимаюсь к папиному тёплому телу и закрываю глаза.       — Завтра вечером приду и не отпущу тебя от себя, — говорит он мне в плечо. — Сладких снов, мальчик мой…       Я только тихо смеюсь и закрываю глаза.       Только вот вечером отец не приходит домой.       Днём я просыпаюсь в одиночестве. Постель рядом пуста, я тяжело вздыхаю и иду завтракать. На столе та самая пятитысячная купюра, которую я видел неделю назад, и записка: «забирай всё же». Хмыкаю, забираю её себе и пытаюсь скоротать этот день без отца.       Беру телефон с тремя процентами зарядки и сразу вижу тысячу и одно сообщение от друзей и Яны. Меня потеряло пол города, но никто почему-то не соизволил зайти ко мне домой. Типа… Почему? Если переживали, проверили бы, а так драма на пустом месте. Но я всё равно отвечаю всем и говорю, что всё у меня нормально. Яна истерику закатывает, что переживала и места себе не находила, половина друзей просто радуется, что я жив, а остальная половина молчит. Предлагаю встретиться и погулять, но соглашаются некоторые только на следующий день, типа время уже почти вечер.       Ебать проблема.       Я не настаиваю. Остаток дня провожу за компом. Думаю о том, что делал с Яной и как мне теперь неприятно об этом вспоминать. Папка ведь не спал явно. Боже, о чём я думал? И о чём думал он, слушая нас? Представлял ли он, как я ебу её?       Когда время на часах переваливает за одиннадцать вечера, я начинаю нервничать, потому что папки дома нет. Мастерская закрывается в девять. От неё до нас ехать от силы пятнадцать минут. Поболтать с коллегами, заехать в магазин — ну ладно, час. Но уже одиннадцать. Он бы предупредил, что задержится. Всегда это делал, а теперь точно бы сказал, что будет позже.       Я пытаюсь убедить себя, что всё нормально, он с друзьями, но не получается. Сердце колотится, я то и дело на часы смотрю и телефон в руках кручу-верчу. Смотрю на то, как меняются цифры на часах в компе, кусаю губы и в половину двенадцатого начинаю звонить папе, потому что ну как так? Мне тревожно, я боюсь за своего папу. Где он, с кем он…       Раз звонок, два звонок, пять звонок, блядь, десять — никто не берёт трубку. Телефон рабочий и в зоне доступа — это радует. Но папа не отвечает. Не слышит? Десять ебучих звонков? Поставил «не беспокоить» и за полчаса, как я звоню, ни разу не удосужился проверить телефон? Он, сука, должен был быть дома два часа назад. Уже сучья полночь, а он не отвечает на звонки. На звонки, блядь, не отвечает! Был ли смысл писать ему в телегу и вотсапп?       Пишу. И туда, и туда. Похуй. Дрожащими руками и пальцами, с бешено колотящимся внутри сердцем набираю сообщения. Дыхание у меня тяжёлое, громкое. Страшно. Как же страшно. Пап, блин, где ты, что случилось? Надо было с тобой ехать. И время бы вместе провели, и я бы знал, где ты сейчас…       «Пап, всё нормально? Ты где, я очень волнуюсь».       Отправляю и до боли закусываю губу, начиная по кругу ходить по своей комнате, чтобы успокоиться. Тщетно. И когда телефон наконец-то вибрирует в моей ладони, я резко поднимаю его к лицу и цепенею.       «Папа твой тебе не ответит».       У меня покалывает кожа от ужаса, что я испытываю в тот момент, когда осознаю прочитанное. Дыхание быстро сбивается с ритма. Адреналин в крови моментально зашкаливает, я дышу ртом, тяжело поднимаю и опускаю грудь и плечи. В глазах темнеет от страха.       «Кто это?»       Мне никто не отвечает ни через минуту, ни через две, и я впадаю в отчаяние.       Что случилось с папой?       У меня кружится голова от ужаса в моей крови. Я не понимаю, что делать и куда звонить. Дрожу, метаюсь из угла в угол, плачу, как бесполезный, глупый ребёнок, и потом, будто кто-то взрослый наконец начинает думать за меня, набираю дяде Андрею и говорю ему, когда он сонный отвечает на звонок, что батя пропал. А после пересылаю ему скриншот сообщения. И его слова, что он едет в полицию, внушают мне немного спокойствия и надежды. Я, конечно, поеду с ним. Реву, одеваюсь, не понимаю, что делаю. Мир вокруг будто в одну картинку сложился: как я пытаюсь завязать ебучие шнурки на кроссовках. Но в итоге забиваю на них и заправляю внутрь. В голове только папа. Как мантра. Папа, папа, папа. Молюсь, чтобы всё обошлось. У Бога молюсь, у Будды, у Перуна, у всех, кого знаю. Прошу, чтобы всё было хорошо, что это шутка, что он в порядке.       Господи, как это вообще могло произойти? Это сон. Простая шутка и сон. Верно ведь?       Хочу проснуться. Бью себя по щеке, но чуда не происходит, и я вновь дрожу.       Что с ним?       Когда телефон опять звонит, я вздрагиваю и резко подношу его к лицу.       Незнакомый номер. Всё внутри замирает и леденеет. Отец с другого номера, а то были друзья, что пошутили?       — Алло? — говорю очень дрожащим голосом.       — Раевский Алексей Сергеевич? — говорит женский холодный голос.       Оседаю на пол, потому что ноги меня не держат. Кто это…       — Д-да… — шепчу, отказываясь слушать человека дальше.       Всё. Это пиздец. Это конец. Ебучий конец. И где вся надежда на хороший исход, о котором я молился, я не знаю.       Полиция? Морг?       Морг… Блядь. Где оптимизм?       — Ваш отец находится во второй городской больнице. В палате интенсивной терапии. Завтра с утра вам нужно…       Дальше я уже не помню, что происходило. Меня так повело от облегчения, будто я лишился сознания.       Папуль, блядь.       Звоню дяде Андрею, говорю, что отец в больнице, сам ищу в спальне нужные документы и одежду для папы. Смеюсь, плачу, дрожу и нихуя не понимаю.       Кто, где, как, когда, зачем? И потом вдруг вспоминаю Арса, который не отвечал мне сегодня на сообщения и был готов избить моего отца вместе с пацанами. Я вылетаю из жизни на несколько минут, замирая с вещами в руках. Вспоминаю наш с Арсеном разговор, его последующие угрозы в адрес моего отца и складываю два и два. Эта паскуда мне и сегодня не отвечала.       Быстро беру телефон и печатаю ёмкое и короткое сообщение, сжигая себя в презрении и неподконтрольной мне злобе.       «Тебе пизда, ты понял, блядь?»       До боли сжимаю челюсти, стираю эмаль на зубах и желаю стереть этого человека с лица планеты. Я его, сука, изувечу. Клянусь, я его ебну. Как только навещу отца и узнаю у него всё, я найду эту паскуду и прикончу его.       Сообщение числится прочитанным спустя минуту. Ответа не приходит, и это только подтверждает мои догадки.       Теперь я дрожу не из-за нервов, а из-за злости. Я ненавижу эту мразь. Я хочу его убить. Я его изуродую. Я его хочу искалечить. Сделать инвалидом. Я хочу. Хочу, блядь!       Я так зол, что темно перед глазами. Мечусь в квартире как зверь в клетке и задыхаюсь от ненависти. Представляю, как его ебну. Как он будет реветь от боли. Вопить. Визжать как свинья. Я в таком ахуе, что ухожу из дома и иду в гараж, чтобы забрать оттуда биту и нож. Не отдаю себе отчёта, просто делаю. Ночной прохладный воздух и прогулка не отрезвляют.       Ебну эту мразь и точка.       Хуйло ёбаное.       Я задыхаюсь от того, как захлёбывается в груди сердце. Мне, блядь, почти больно от его ритма. Так больно и так плохо, что, придя домой, я вырубаюсь прямо на полу в прихожей, когда снимаю второй кроссовок.       Будит меня звонок дяди Андрея с утра пораньше. У меня ломит тело от неудобного положения и болит голова, но на звонок я всё же отвечаю.       А ведь это всё моя вина. Надо было просто держать язык за зубами, а не ныть, как сопляк…       С утра ненависть не утихла. Как только я сказал Андрею, что выйду через пять минут, я увидел лежащую на полу биту с ножом и сразу представил, где искать уебка и что я с ним буду делать. О чём Арс вообще думал?! Думал, что скроется от меня? От ментов? Как бы не так, сука. Ты очень сильно облажался, и теперь никто тебя не спасёт. А если ты, блядина, думаешь выехать из этой ситуации тем, что мой отец меня к чему-то принуждал, то у тебя это не выйдет. Ты говорить не сможешь, когда я тебе язык собственными руками вырву. Пальцы переломаю. Руки по плечи отрежу.       Бля-я…       Дядя Андрей в машине по пути к отцу сказал, что полиция уже в курсе произошедшего. Заявление принято, расследование ведётся. Мне от этого не легче. Я найду его раньше ментов. Я уже знаю, где искать. Не зря мы друзья тринадцать лет. Друзья, блядь…       Моего отца, как оказалось, нашли недалеко от автомастерской в кустах едва живого. И не кто-то, а закладчики, что кладку искали. Пиздец везуха. Нарики поганые спасли моему отцу жизнь. Почему я знаю, что закладчики? Да потому что кто ещё будет в это время шариться по кустам на краю города? Грибники? Но спасибо им. Вот просто, блядь, огромное спасибо. Очистили карму, ебать.       От врача со слезами на глазах узнаю о травмах папки. А досталось ему нехило. Тяжёлые телесные, бляха. Закрытая черепно-мозговая, закрытый перелом руки со смещением, ушиб головного мозга тяжёлой степени, множественные гематомы, травма живота. Опасности жизни больше нет, но, блядь… Он чуть не умер вчера вечером. Я уверен, что Арс не один был. Он один бы с папой не справился. Дрищ ебучий, а толпой на одного — да.       Урою. Просто, сука, урою, нахуй… До ментов урою падлу.       Спустя тридцать минут споров и мольбы с главврачом меня пускают к отцу. И первое, что я делаю, когда вижу его, опухшего, синего, — это плачу и сгораю от ненависти. Во мне вообще будто больше нет ничего. Ни сочувствия и жалости к отцу, ни любви — ненависть. Жгучая, опаляющая, неподконтрольная. Но я всё равно плачу, когда вижу папу.       — Лёшка… — шепчет он, едва двигая ртом, когда замечает меня и шире приоткрывает тот глаз, которой мог. Насколько позволяла гематома. Блядь, как же это страшно. Как же ужасно он выглядит. Он весь синий. Глаза не открываются, губа разбита, лоб рассечён.       Сука… мне так больно внутри от его вида.       — Папуль, — шепчу я и встаю ближе. Не могу смотреть на него. Не на такого. — Как ты? Что случилось?       Хочу его обнять. Лечь рядом и прижаться к нему, побитому. Рядом быть. Всегда и везде, и больше никогда не отпускать одного. И наконец злость чуть отступает, сдаваясь перед любовью к этому человеку. А потом, когда отец тянет ко мне здоровую руку, я вновь вспыхиваю в ненависти. Потому что если бы не Арсен, он бы сейчас не лежал в больнице. Если бы не я, Арс бы его не бил. Я прекрасно помню, как говорил ему, что батя мне подрочить пытался. Дурак ёбаный. О чём я только думал, блядь? О чём, сука?!       — Папуль, прости меня, — хныкаю я и осторожно, с замершим дыханием, касаюсь его ослабших пальцев. И как только он чуть сжимает мои в ответ, внутри всё ёкает от того, как сильно я его люблю. — Это я виноват. Я знаю, что это Арс с пацанами. Это я ему растрепал обо всём в тот день. Прости меня, пожалуйста. Это всё я, — уже плачу и закрываю глаза, продолжая ощущать, как папа едва сжимает мои пальцы в своих.       Папе больно из-за меня. Я теперь сам себя убить хочу.       — Лёшка, не говори ерунды. Всё будет хорошо.       Я качаю головой. Арс должен ответить за это. Сначала он должен ответить передо мной, а потом перед законом. Вот тогда всё будет хорошо. Я сделаю с ним то же самое, что он сделал с самым мне дорогим человеком. А если бы он умер?       Даже думать об этом не могу. Тоже сжимаю пальцы папы в ответ и тихо всхлипываю.       — Не плачь, Лёш, не надо…       Урою Арса хуесоса. Он у меня говно жрать будет. У него нет права решать что-то за меня и трогать моё.       — Улыбнись лучше, — просит тихо. И я улыбаюсь. Невесело, но с любовью. Так, как могу, пока думаю, как буду ловить ублюдка.       Карма настигнет тебя, сука. И я — твоя смерть.       — Пообещай мне, что не будешь делать глупостей, Лёш.       Я молчу. Плотнее губы сжимаю, врать не хочу, давать обещаний, которые не хочу сдерживать, да и не могу, тоже не буду.       — Лёша… пожалуйста.       Молчу. Хочу пообещать папе всё на свете, но только не это. Он должен быть отмщён. Я виноват в этом, я должен всё исправить.       — Не ломай себе жизнь, Лёшка…       Молчу, глядя в стену.       — Лёшенька, пожалуйста… Мальчик мой, не надо. Лёша.       — Тебе надо отдыхать, пап. Всё будет хорошо, да? — и опять улыбаюсь, переводя на него взгляд. И видеть то, что я вижу, я не хочу. Ещё вчера он был другим. Красивым, здоровым, а теперь… Фу, Боже. — Ты поправишься, и давай уедем отсюда в другой город? Автомеханики, особенно такие, как ты, всегда нужны. Друзей я найду. Ты тоже. Главное, что вместе, верно?       Пальцы папы сжались чуть сильнее, и я принял это за «да».       — Мне скоро восемнадцать, буду тебе помогать, подрабатывать. Заживём! — улыбаюсь шире, действительно думая, что это хороший вариант. — Начнём новую жизнь. Вместе. Другую, — говорю тише, чтобы не слышали остальные люди в палате. Даже нагнулся ближе к нему, чтобы говорить только для его ушей. — Каждый вечер будем вместе проводить. Только ты и я. И больше никаких проблем, — и целую в лоб, где не было ссадин. — А теперь отдыхай, папуль…       — Лёшка… — шепчет он, и я закрываю глаза. Встаю на колени рядом с его койкой, кладу голову рядом с его здоровой рукой и тяжело вздыхаю, когда её касаются его пальцы.       Как же я люблю тебя, пап. Я убью за тебя, клянусь…       Папа гладит меня по голове, пока не засыпает. А я, пока он не заснул, думаю, как поступить: найти Арса или послушать отца и оставить бывшего друга ментам? Что делать, что правильно, когда ненависть пожирает меня изнутри? Когда я сам виноват в этом?       Блядь, а ещё вчера всё было так хорошо!       Я ещё раз целую батю в лоб, когда он заснул, и ухожу. Ничего не понимаю, в голове настоящая каша. Хочется сразу всего. Меня так резко выдернули из привычной жизни, что я дезориентирован. То отец мне не только отец, потом я сплю с ним сам, потом он в больнице из-за моего друга и по моей подачке. Что ещё, блядь? Что делать-то мне?       Когда я выхожу на улицу и жду дядю Андрея, что так и общается с врачами, я хочу только курить. Хочу нажраться и покурить. Нажраться и идти убивать Арсена. Я готов. Не готов только отца расстраивать.       Достаю телефон, проверяю нашу переписку с Арсеном, где всё ещё нет ответа, и вижу новое сообщение от Яны, где не было слов, зато было фото. Надеюсь, что там отрубленная башка ебучего Арса. Открываю и вижу тест на беременность. Две полоски. Это хорошо или плохо?       «И чё» — пишу я в ответ, вновь чувствуя, как неприятно долбится в груди сердце. Надо было просить успокаивающие в больничке. Я чёто перестаю вывозить происходящее. Хуяк, и старой жизни больше нет.       «Я беременна. Это третий тест за два дня»       Вздыхаю. Тяжело и громко. Я, нахуй, сдаюсь. Что ещё сегодня будет? Я приду, а у нас квартира сгорела? Завтра я попаду в больницу?       «И» — пишу с безразличием в душе. «Делай аборт»       И мне правда по хую. Её пизда — её ответственность. Это она может детей иметь, а не я, так и пусть и следит за своей дыркой.       «Лёш, ты охуел????»       «Иди на хуй Ян. У меня папа в больнице, мне похуй беременна ты или нет. Мне ребёнок не нужен. Надо было таблетки пить вовремя».       Понимаю внутри, что так нельзя, я просто в тупике, но иначе не могу. Сейчас проблемы Яны, что по идее касаются и меня, мне не нужны. Есть вещи посерьёзнее. У меня отца чуть не убили. И не кто-то, а мой друг, которого я даже знаю, где искать. Какой ещё, нахуй, ребёнок, блядь? Только этого мне не хватало.       Господи, я такой уставший, что хочется выть. Нет… Проблемы Яны мне не нужны. Пусть делает аборт. Я всё равно уезжаю в другой город и буду жить с папкой, а не с ней. У папы есть какие-то друзья в МВД, отмажут. А у Янки родители богатые.       Ну, сука, а…       Страшно. Я запутан, как наушники. И если распутывать, то только рвать, потому что нервов выносить это всё тоже больше нет.       Пока я сижу и ахуевшим взглядом смотрю на людей перед больницей, Яна мне строчит с десяток новых сообщений с угрозами, просьбами и вопросами. А я… что я? Я уже столько неверных решений принял за последние две недели, что решение оставить девушку, что беременна от меня, кажется самым простым из всех. Я, сука, с отцом сплю. Я, блядь, иду другу ебало бить, какой, нахуй, ребёнок, а? Ну какой, сука?       — Хочешь, пока можешь у нас с Дашей пожить? — говорит дядя Андрей, наконец тоже выйдя из больницы.       Я качаю головой, хотя жить одному сейчас и вправду не хочется. Я вообще не знаю, что хочу. Наверное, чтобы всё кончилось быстрее. Папа выздоровел, и мы уехали из этого города и начали новую жизнь. Получится или нет — не важно. Мы близки и сможем разобраться с проблемами. Я смогу. Я научился. Главное — это разговаривать.       — Я, если что, позвоню, ладно? — говорю устало и получаю ладонь на плече, что ободряюще хлопает по нему.       — Конечно, Лёха. Крыша, еда, вода — всё дадим. Да и в целом звони, хорошо? Папку будем навещать вместе. Я лекарств ему куплю, каких надо, не переживай. Один ты не останешься.       Я почти готов плакать от благодарности. Это важно. Это, блядь, ахуеть, как важно.       — Спасибо, — шепчу ему. — Я, может, приеду на днях…       — Вот это правильно! — сразу радуется дядя Андрей. — И это… самодеятельностью не занимайся, ладно? Ты парень горячий, молодой. Подумай несколько раз, хорошо?       Ещё один, блять…       — Хорошо.       — Ты папке нужен сейчас. Очень нужен. Так что будь рядом. Не делай того, о чём потом будешь жалеть.       Я только вздыхаю.       — Тебя подвезти?       Качаю головой. Мне нужно пройтись. Подумать, обдумать и хоть что-то решить. С папой, другом и Яной.       — Хорошо… Тогда бывай. Я на связи и днём и ночью!       Киваю и провожаю Андрея взглядом. Сам иду куда глаза глядят, стараясь не распалять себя злостью. Телефон то и дело звонит с именем «Яна» на экране. Мессенджер разрывает от сообщений подруги и друзей, которые теперь в курсе произошедшего, потому что прижатый в угол Арс, видимо, осознал свою ошибку и растрепал о папе всем пацанам. Боюсь об заклад, через день об этом будет знать весь город. А если узнает город, то хуй знает, что будет. Наверное, будет плохо.       Надо валить отсюда. Заебала меня эта деревня в три дома. Хочу в большой город. Там больше возможностей.       Я уже скучаю по папе. Я зависим от него. Я наркоман. Без него страшно и плохо. Холодно. Хочу к нему под бок и под одеяло. Валяться вместе и хихикать над ерундой, как ребёнок, а потом совсем не по-детски целовать его и отдавать себя целиком. Люблю его. Моего. Везде и во всём. Всегда. Теперь осталось остановиться только на этой ошибке в моей жизни и больше ничего не делать. Ни к Арсу не идти, ни к Яне. Хотя как же хочется… Оступиться ещё раз. Сильней. Чтобы этот шаг к отцу не казался таким неправильным.