Танец расплаты.

      Касадор числился в высших сортах общества всех Врат Балдура, оттого часто получал приглашения на пышные мероприятия, собрания. С неприметностью и скрытностью вампира были многие знакомы, однако порой это не мешало проводить собственные мероприятия в своем же замке. Таким образом, появлялась возможность встретить гостей и в дневное время, а занавешанные окна во всем поместье служили для этого великолепно. Это прекрасно помогало не покидать дом и держать в узде всех своих отродий, чтобы те лишний раз не надумали ничего натворить. Но иногда, раз в месяц, бывали случаи, когда Касадор отлучался из замка на целую ночь до утра, и это не могло не озадачивать самого Астариона. На ту же ночь пропадал и Леон, считавшийся «любимым» отродьем. Вампирский лорд категорически запретил ему рассказывать о всем происходящем во время отъезда из замка аж с самим хозяином. Это повторялось каждый раз во вторую половину месяца. Касадор оставлял, как и принято, за главного Гоуди, но это были поистине тихие и спокойные вечера, когда оставшиеся отродья могли побыть оставленными в покое в своих комнатах. Магия хозяина была далеко, да и он не применял ее. В такие моменты даже казалось, что никакого вампирского проклятия нет и они могут делать все, что пожелают, хоть и не осмеливались.       В этот же раз все изменилось, когда до главного вампира дошли новости, что Леон подхватил какую-то заразу в одном из кабаков. Будучи на охоте за новой добычей для хозяина, местный контингент одарил его инфекцией. К счастью, после лечебных навыков Далирии и ее осмотре, выяснилось, что болезнь не тяжёлая. Хватит лишь около недели, чтобы восстановиться, в ином случае все усугубится. Каким бы безжалостным ни был Касадор, не в его приоритетах были потери отродий, тем более, его любимца. Также не хотелось, чтобы по замку разгуливало заражение всех, кого можно. Это не было похоже на простуды и прочие человеческие болезни, однако вампирский организм тоже не столь всемогущ.       Далирии было наказано следить за состоянием Леона, а также не давать его дочери приближаться к отцу, чтобы та тоже не подцепила заразу с детским человеческим иммунитетом. В один из этих дней Касадор вызвал Астариона к себе. Не совсем в кабинет, просто в уединение, где он мог вести разговоры с отродьями тет-а-тет по какому-нибудь важному поводу. Астарион опасался этого «свидания» со своим хозяином и шел на него сквозь огромное нежелание, а также страх. Пальцы постоянно перебирали ворот своей рубахи, а в груди как обычно застревал ком, который никак не сглатывался. Эльф не мог предположить ни единой мысли, по которой его захотел видеть Касадор. Это не было предстоящей пыткой, он не шел получать новые раны. И даже когда Астарион предстал перед хозяином, опустив испуганные глаза, получил лишь краткое указание, чтобы в воскресный день он был готов к важной поездке, но никаких подробностей не озвучили. Это пугало эльфа пуще прежнего. Он никогда еще не покидал замка в случае каких-то поездок, только лишь ради охоты. Не было ни малейшего понятия что делать и как готовиться к этой поездке. А лучше сказать, к чему готовиться. Куда его хотят увезти. Он знал лишь то, что это первый раз, когда приходится заменять Леона, но даже черт его знает в чем конкретно. Посреди одной из ночей Астарион проник из общей комнаты отродий в комнату Леона. Вампир сидел на кровати, опершись спиной на подушку, и, казалось, пребывал в глубокой медитации. Его лицо было бледнее обычного, но без следов боли, лишь напряжение в сведённых бровях и лёгкое дрожание рук выдавали его слабость. Эльф шагнул ближе, приглушенный свет свечи отразился в его глазах. — Мне нужно поговорить с тобой, — негромко произнёс он, присаживаясь на край постели. Леон нехотя разомкнул веки, взглянув на гостя из-под длинных ресниц. Его лицо исказилось недовольством. — Ты что тут забыл? Если кто-то услышит… — Мы умеем скрываться во тьме, иначе нас бы давно не было в этом замке, — Астарион лениво улыбнулся, но тут же приглушил эмоцию, вспоминая, зачем пришёл. — Мне нужно знать о ваших поездках с Касадором. — Даже не думай. — Голос Леона стал резче, и он сделал слабую попытку выпрямиться. — Он с меня шкуру сдерет до блеска черепушки, если я хоть что-то скажу. — Как ты думаешь, почему я сейчас здесь? — Астарион подался вперёд, его голос понизился, стал почти ласковым, уговаривающим. — Я новый кандидат на эту поездку. Если бы ты не вляпался в беду, мне не пришлось бы сейчас тревожиться. Леон отвёл взгляд, в его губах мелькнула резкая усмешка. — Он даже не отменил мероприятие? Я надеялся, что в этот раз… — В этот раз? — эльф насторожился. — Ты хотел избежать поездки? Леон медлил, затем усмехнулся. — Я не был ни в каком кабаке. Я принял яд. Достаточную дозу, чтобы слечь. Хозяин не должен был трогать кого-то ещё, потому что говорил, что подхожу только я. — Для чего? — Астарион ощутил, как по коже пробежал неприятный холод. — Почему именно ты? Леон колебался, затем тяжело выдохнул. — Это собрание. Закрытая встреча высшего общества… самых отвратительных его представителей. Они собираются раз в месяц, чтобы утолить свои желания. Касадор — один из почётных гостей. — Ещё бы, нашёл себе подобных ублюдков. — Астарион скривил губы. — Но при чём тут отродья? — Каждый гость обязан привести с собой слугу. Ты будешь исполнять приказы, угождать. Но главное — это представление. Ты не можешь отказать никому, кто пожелает тебя использовать. Половой акт возможен только с хозяином, но всё остальное… — Ох, да это же праздник в борделе. — Астарион презрительно фыркнул, но глаза его сузились, напряжённые мысли стремительно складывались в целостную картину. — А что насчёт магии? — Его посох остаётся в комнате для гостей. Он не использует её. Астарион медленно кивнул. Информация открывала новые перспективы, но и приносила с собой страх. — Не шути с этим. — Голос Леона сделался жёстче. — Одна ошибка, и ты пожалеешь, что вообще вышел из своего гроба. Можешь мне поверить, — в голосе отродья слышались нотки напряжения. Воспоминания сжигали его изнутри и вдаваться в подробности он не хотел. Хоть он и не подвергался наказанию на подобных вечерах, исполняя все себе же во благо, но видел как это происходит с другими. Надо было отдать должное Касадору за вдолбленную в характер черту исполнять даже самые мерзкие приказы, чтобы не нарваться на неприятности.       Сказать по правде, этот разговор ни капли не успокоил Астариона, но другая его часть твердила, что у него есть хоть какая-то информация о том, что его ждет. И предупреждение о том, что лучше спрятать свой характер перед чужими, в особенности, когда над ним не властно в этот момент вампирское проклятье, уложилось в голове. Хотя и мысли, что его в наказание, возможно, могут лишь десяток раз ополосовать розгами, брали его на слабо, будто бы рабство у вампирского лорда было чем-то приятным. Сборы эльфа проходили весьма тревожно. Все дни до назначенного он думал только об одном, и толком не мог сосредоточиться даже на обязанностях, связанных с уборкой. За окнами дворца уже наступала осень, целыми днями погода стояла пасмурная и одаривала частым ливнем улицы Нижнего Города. Это навевало еще больше мрака, хоть ни у кого и не было возможности открывать шторы и смотреть на дневные улицы. Мигрень от тяжелой погоды стала постоянным гостем для некоторых отродий, сбавляя их энергичность и силы. Каждый из них вспоминал как мог, те беззаботные моменты при дневном свете, даже в пасмурные будни, когда уют воцарялся в каждом доме и хотелось лишь лениво проводить время. И лишь Астарион пребывал в подвешенном состоянии, не имея желания и сил расслабиться хоть на минуту. Касадор тоже прилагал руку к этому, продолжая свои издёвки. То оставлял на долгое время без какой-либо пищи даже в виде гнилых, иссохших и вонючих крыс, то напротив принуждал есть какую-то дрянь в больших количествах, отчего подступала мерзкая рвота и не было никакого шанса, чтобы не проглотить ее обратно, съеживаясь и дрожа от новой порцией тошноты. Прямо за двое суток до уезда он приковал Астариона к холодной стене псарни, забил его рот жирным полумертвым грызуном, что был покрыт гнойниками и проплешинами, и запечатал это все кляпом. Эльфу через огромное количество часов просто пришлось проглотить животное, даже не испивая его крови толком, а пережевывая зубами, насколько позволял кляп. Желудок разрывало от голода, но он готов был умолять Касадора распороть его брюхо, чтобы достать эту гадость из себя. А тот в свою очередь спрашивал, нравится ли ему и хотел бы он ещё больше, чем вынуждал бедного эльфа лишь кивать и через силу согласно мычать, опаляя собственные щеки горячими слезами от контраста ощущений.       В последнюю ночь он практически не сомкнул глаз. Предстоящее событие волновало, нервировало, но в какой-то степени он был готов к этому. Эльфу не казалось столь ужасным посетить целое сборище извращенцев, ведь он сам грешит любовными похождениями и всегда рад лишний раз поддаться разврату. Всю его голову вскружили мысли, что если все пройдет гладко и он будет послушным в особо острые моменты, то заслужит немного снисхождения от хозяина, хотя бы на недельку. Может ему дадут хотя бы свежую, живую крысу. Однако не похоже было, что Леон что-то получал за подобные случаи. Ничего в принципе и не менялось.       К полудню была подана карета, в которой предстояло пережить время до захода солнца. «Как вычурно», — говорил про себя Астарион, когда уже находился на улице и осматривал внимательным, острым взглядом крышу транспорта. Погода сопровождалась неприятным моросящим дождем, который холодными каплями иногда попадал на чувствительные участки кожи на шее и лице. Но все же спасал незатейливый плащ, с которого капли скатывались вниз по всему пути и спускались на землю. Когда небольшой багаж был загружен и все было готово к отправке, за спиной эльфа показался Касадор в, естественно для него, дорогом пальто с золотой обшивкой на рукавах и подоле. Его украшали те же узоры, что и на камзоле, и в целом было видно, что богач не изменяет себе в привычке показывать свое состояние. В этот момент до Астариона наконец достучалось осознание, что несколько часов он будет вынужден ехать рядом с хозяином. Слишком близко для обыденности, слишком неловко и нелепо. Зарр мог заставить его ехать вместе с багажом, располагаясь в одиночестве в уюте, но этого не случилось. Видимо, мужчине хотелось наблюдать за колкими состоянием его игрушки и ощущать насколько его присутствие в тесном пространстве имеет значение, особенно, не имея возможности покинуть это самое пространство. Юноша уместился в карете только после хозяина и уселся ровно напротив него. На удивление, внутри карета казалась более обширной, нежели снаружи и расстояние между ними составляло около полутора метра. Эльф, как и было положено, не поднимал взгляда на своего хозяина — это даже вошло в привычку. Вскоре, они тронулись с места в молчаливой обстановке.       На протяжении получаса дождь начал отстукивать большими каплями по крыше транспорта, нарушая тишину. Однако даже это не спасало от неловкого молчания между двумя вампирами. Точнее, неловкость испытывал только Астарион, когда как Касадору было слишком все равно на это. Он мог заставить молчать хоть неделю, хоть тут же вызвать на диалог, не предоставляя возможности не ответить. Впрочем, в тишине ему так же не хотелось ехать все часы дороги. — Ты в предвкушении, мальчик мой? Тело эльфа знатно дрогнуло от внезапного голоса хозяина. Он не имел ни малейшего понятия что отвечать, забегав глазами по пространству, но все так же не поднимая взгляда. — Я еду в неизвестность, так что… — он замешкался, пытаясь подобрать слова, но ничего не шло в голову. Он должен был блистать актерским мастерством, давая понять, что он в таком же состоянии, как до момента допроса Леона, — Да, я в предвкушении. Слышимое сглатывание устоявшегося и цепкого кома в горле дотянулось до ушей Касадора. — Ощущать твой страх в воздухе столь же прекрасно, как и видеть тебя в нем, — одна его нога была закинута на другую, а обе руки лежали на верхнем колене в спокойном состоянии, показывая его расслабленность и некую заинтересованость, — Ты ведь знаешь что случается, когда мои любимые и прекрасные детища мне лгут? — Простите, я не понимаю о чем Вы. Сами знаете, что от меня всегда будет исходить подобие страха в Вашем присутствии, — юношу пробило изнутри, а дыхание стало почти тяжелым, почти отсутствовало. Он старался дышать размеренно, не подозревая, что это наоборот выглядело так, что он страшится даже вдохнуть лишний раз. — Стены все слышат. Ты ведь не думал, что Леон может просто так тихо что-то нашептать и не попасться при этом? Умоляю, ты не первый день в моем подчинении, — на последней фразе с бледных губ вырвался смешок. Вампир казался весьма спокойным, и это пугало еще больше. Кажется, Астарион вообще забыл как дышать, а неживое сердце подавало признаки человеческого учащенного стука. — Как великолепны твои трепет и ужас. Видеть тебя подобным образом — лучшее удовольствие. Однако свое ты итак получишь сегодня вечером, а вот насчет твоего брата придется поразмышлять. Было слишком просто проверить его, всего лишь держа тебя в неведении. Тем не менее, уверен, ты усвоил его предупреждения о правилах поведения. Либо ты послушный мальчик, либо позор моего имени и жертва сегодняшней ночи. Но ты ведь итак знаешь, что разочаровывать меня не нужно. Тошнотворная ухмылка на лице повелителя вампиров. Астариону даже не нужно было смотреть ему в глаза, чтобы заметить это. — Поведай мне, каким тебе уже сейчас представляется вечер? — Я не знаю. Собрание как в борделе? Раздался уже более громкий смешок. Ему все кажется забавным и глупым. — По твоему, я буду тратить время на дешевые заведения в подворотнях? Я могу с таким же успехом использовать вас, и, не отстегивая ни гроша, вы не в праве отказать. — Да, Вы правы, — устало выдохнул эльф, даже не пытаясь толком понимать, что нужно его хозяину. Но этим он и любил терзать. — Сегодняшняя ночь — это твоя обязанность проявить всё уважение, всю покорность по отношению ко мне. То, как ты действительно любишь меня и как готов пасть даже в солнечный свет ради меня. — Обещаю, что не подведу Вас, — обреченным тоном выдал юноша, чуть прикрывая глаза полные разочарования и отсутствия надежды.       Касадор все это время продолжал смотреть на свое отродье. Взгляд узких глаз очерчивал лицо эльфа, проходясь по каждой морщинке, изгибу. Наблюдал за состоянием и покорностью. Он ненавидел Астариона и в то же время обожал его всем своим черствым сердцем. Его высокомерный характер, который всегда ломается перед хозяином. Насильная покладистость. Было прекрасно уничтожать существо, которое само хотело бы уничтожать других, ведь дай ему волю и он проявит себя во всей нарциссической и циничной красе, переступая по головам к своей цели. — Покажи сейчас, милый мой, как ты предан мне и живешь только в угоду своему любимому хозяину. Я хочу видеть это в твоих глазах. — Я не понимаю, чего Вы требуете.       Касадор пока что мог использовать магию, и конечно же не упустил эту возможность до приезда в место, где это не входит в правила. Глаза Астариона заполыхали алым. Это говорило о новом приказе, который отдал Зарр, не произнося его вслух. Эльф вновь мелко задрожал, не имея никаких сил противиться своей природе отродья. Он обязан. Рука тянется к собственным штанам, преодолевая путь плаща и расстегивая его до этого. Пуговица за пуговицей, не спеша, но и не слишком медля. Даже в таком месте мужчина нашел повод для своих издевательств. Хищные глаза фиксировали каждое движение, а тем временем, Астарион спустил штаны до середины бедёр, но новый ментальный приказ заставил спустить их до самого пола кареты, оставляя валяться лишь на ботинках. Ледяные от холода пальцы коснулись чувствительной и теплой головки органа, отчего живот содрогнулся и втянулся, а бедра выгнулись. Вскоре вся ладонь полностью накрыла член, и нутро кольнуло что-то похожее на приятное возбуждение, но в то же время и противное, что заставило свести колени ближе друг к другу, но у Касадора были свои планы. Золотой конец его дорожной трости протянулся вперёд и раздвинул ноги эльфа шире, дабы открылась полная картина. — Хороший мальчик. Продолжай.       Хотелось выкинуть этот голос из головы, но он лишь становился громче в сознании, которое было подчинено. Словно в забвении и не контролируя себя трезвым образом, рука юноши стала медленно проходиться по крайней плоти. Пока еще мягкий и не возбужденный полностью орган, но уже постепенно затвердевающий. Это было не самым плохим, что случалось с юношей, поэтому он мало испытывал стыда, но и сильного желания не находилось выполнять подобный похотливый приказ. Касадору нужна была полная демонстрация обожания, вожделения его, настолько, что похоже на обворожение и мощную любовную магию. Хоть повелитель вампиров и не особо был заинтересован в самой любви и ее проявлении, но, как и подобно тиранам, ему необходимы чуть ли не воспевания и обожествления.       Нежная кожа эльфа продрогла от холода, будучи оголенной, и вся покрылась мурашками, а сам Астарион теперь светился пунцовым румянцем даже на кончиках ушей.       Тишину кареты нарушал только звук колёс да ровное, размеренное дыхание Касадора. Ему не нужно было напоминать о своём присутствии — он уже был в каждом изгибе мыслей Астариона, в каждом движении его тела. Даже сейчас, когда юноша опускал голову, пряча взгляд под тенью ресниц, он знал, что Касадор видит его насквозь. Он видел его слабость, видел отвращение, которое Астарион старался спрятать под покорной маской, и ему это нравилось.       Пальцы продолжали двигаться, следуя за чужой волей, но удовольствие было иллюзорным, как призрачный свет луны в мутной воде. Оно не принадлежало ему, не рождалось внутри него. Это был чужой голос в его голове, чужие желания, что сжимали его горло, заставляя дышать чаще, глубже, будто бы он действительно хотел этого. — Громче, — раздался мягкий, ленивый голос Касадора. Астарион вздрогнул. Тот не повысил тон, не приказал — в этом не было нужды. Одного слова хватило, чтобы волна покорности захлестнула тело, вытесняя последние искры разума.       Он знал, что всё это закончится, как только карета остановится. Что, едва они переступят порог этого зала, он станет ещё одной тенью среди таких же, как он. Он знал, что ненависть никуда не исчезнет, что она останется с ним даже тогда, когда его тело окончательно перестанет быть его. Но прямо сейчас, в этой карете, в этом мгновении, он мог только подчиняться.       Карета плавно остановилась, и тишина, прерванная лишь шелестом шин по гравию, казалась зловещей. Снаружи раскинулся огромный особняк, спрятанный в глубине поместья, словно не желающий, чтобы его тайны увидел посторонний взгляд. Высокие чёрные ворота, обвитые декоративными шипами, бесшумно разошлись, открывая дорогу к миру, где не существовало морали — только власть, желания и те, кто был обязан их исполнять.       Особняк возвышался над гравийной дорожкой, ослепляя светом многочисленных фонарей, чьи отблески отражались в позолоченных украшениях фасада. Громадные колонны подпирали нависающие балконы, окна были высокими, почти от пола до потолка, за тяжёлыми шторами угадывались движения, всполохи свечей, смех. Двери — массивные, тёмного дерева, покрытые изысканной резьбой. В этой вычурности было что-то отвратительное, словно само здание было раздувшимся желудком чудовища, поглотившего слишком много разврата и порока.       Касадор вышел первым. Он не оглянулся на Астариона, зная, что тот последует за ним без лишних слов. Им не пришлось ждать — двери особняка распахнулись перед ними, и сразу же появились слуги, склонившиеся в низком поклоне. В этом месте хозяева были богами, а их слуги — безымянными тенью, мебелью, вещами, чья ценность измерялась покорностью.       Внутри воздух был густым, почти удушающим от смеси дорогих благовоний, вина и чего-то более тягучего, липкого, что пряталось в глубине аромата. Гости уже прибыли, кто-то прогуливался по залам, кто-то стоял небольшими группами, их разговоры прерывались ленивым смехом. Музыка звучала негромко, лишь фоном, но в ней чувствовалась медленная, томная хищность, подчеркивающая атмосферу.       К каждому хозяину подошёл один из слуг, низко склонив голову: — Господин, Ваши покои готовы. Касадор кивнул, но прежде, чем отправиться в свою личную комнату, перевёл взгляд на Астариона. — Отведи его, — бросил он холодно. — Приведи в порядок.       Слуга, не осмелившись посмотреть в лицо своему повелителю, лишь ещё глубже склонил голову. Затем жестом велел Астариону следовать за собой. Комнаты для слуг находились в отдельном крыле, подальше от роскоши особняка. Это было просторное помещение с простыми, но чистыми кроватями, умывальниками и ящиками для одежды. Вдоль стен шли низкие скамьи, на которых уже сидели другие слуги, приводя себя в порядок. Никто не смотрел друг другу в глаза, никто не разговаривал — здесь не было личностей, только функции.       Ткань, которую ему вручили, была золотой. Не тёплого, солнечного оттенка, а холодного, с металлическим блеском, почти жидкого в движении. Она текла по пальцам, когда Астарион поднимал её, изучая, хотя внутри он знал — ничего нового, ничего неожиданного. Цвет был единым для всех слуг — бесспорный знак их роли в этом вечере, их предназначения. Никто не спрашивал его мнения, никто не давал выбора. Он должен был надеть её.       Одежда была откровенной, сделанной не для комфорта, а для демонстрации. Узкие золотые ленты пересекались на груди, едва прикрывая кожу, соединяясь с тонким, почти невесомым воротником. Спина полностью оставалась открытой, позволяя взгляду скользить вниз — к талии, к бёдрам, к тому месту, где ткань должна была завершаться, но вместо этого едва скрывала самое необходимое. На плечах — почти ничего, лишь узкие ленты, державшиеся на лёгких застёжках. Ткань открывала спину, подчёркивая ключицы, оголяя бёдра так, что едва ли можно было назвать это приличной одеждой. Одна деталь — пояс, украшенный металлом, прохладный на ощупь, и тонкие цепочки, спадающие вдоль бёдер. Они позвякивали при каждом движении, будто заранее предупреждая хозяев о приближении слуг, не позволяя им скрыться, остаться незамеченными.       Астарион держал этот наряд в руках, не торопясь переодеваться. Не потому, что стеснялся — стыд давно перестал быть для него чем-то значимым, он уже привык к чужим взглядам, к унижению, к тому, что его тело не принадлежит ему. Но этот момент… этот короткий отрезок времени, когда он ещё был в своей одежде, в пыльном плаще, в привычных ботинках — был последним осколком чего-то, что можно было назвать собой. Стоило расстегнуть пряжку, позволить тканям соскользнуть на пол — и он вновь становился не человеком, а объектом.       Он смотрел на других слуг. Никто не спорил, никто не показывал эмоций. Кто-то поправлял волосы, заплетая их так, чтобы не скрывать шею. Кто-то мазал губы винной помадой, чтобы сделать их ярче. Они уже привыкли. Астарион вздохнул, прогнал дрожь из пальцев и расстегнул пояс. Затем снял рубашку, и всё остальное.       Холодная ткань легла на разгорячённую кожу. Её гладкость почти ласкала, но эта ласка была обманчивой, насмешливой. Она подчёркивала подчинение, делала его нарядным призраком, оформленным в подарок для чужих рук.       Цепочки чуть дрогнули, звякнув. Он посмотрел на себя в мутном зеркале. Никто. Никто. Никто.       Он даже не натягивал улыбку, не боясь показывать своих переживаний, и вышел из комнаты.       Главный зал был огромным. Свет лампад и свечей отражался в мраморном полу, словно жидкое золото, стекая к высоким колоннам, уходящим ввысь. Потолок терялся в полумраке, скрытый тяжёлыми драпировками, а по стенам тянулись рельефные узоры, изображающие сцены, которые было трудно разглядеть, но в которых угадывалось что-то тревожное — изломанные тела, лица в масках наслаждения и агонии. Здесь всё было слишком — слишком роскошно, слишком вычурно, слишком выверено. Воздух, напоенный густыми благовониями, создавал ощущение удушающей неги, как будто сам особняк пытался опьянить каждого, кто переступал его порог. Посреди зала находились широкие ложи, устланные подушками, с диванами, обитыми дорогими тканями. На них уже расположились гости — богачи, знатные особы Врат Балдура, существа, чьи желания были законом в этих стенах. Некоторые разговаривали, лениво перебирая бокалы с вином, другие наблюдали за входом, оценивая новых прибывших.       Астариона провели сквозь толпу, не дав времени осмотреться, не дав времени задуматься. Он знал, куда его ведут. Касадор находился в одной из центральных лож, на возвышении, откуда можно было наблюдать за залом. Его присутствие ощущалось прежде, чем он стал виден. Даже без магии, без властного шёпота в сознании, без ледяного ощущения чужой воли внутри черепа — он был здесь, и этого было достаточно.       Он сидел расслабленно, вытянувшись в кресле с высокой спинкой, одной рукой придерживая бокал, в другой лениво перебирая цепочку, что висела на его запястье, словно украшение. Лицо его было безмятежным, губы тронула лёгкая, чуть усталая улыбка, как у человека, которому уже наскучило зрелище, но который всё ещё готов дать ему шанс.       Когда Астарион предстал перед ним, слуга, приведший его, склонился в низком поклоне. — Господин, ваш слуга готов. Касадор чуть приподнял взгляд, медленно окинул Астариона взглядом, как бы оценивая. Он мог бы сказать что-то, но не сказал. Просто улыбнулся чуть шире.       Астарион стоял на грани, чувствуя, как каждый взгляд, каждый шорох в этом зале тянет его в центр внимания. Он был в центре, но он не был здесь, как человек, как существо, которое способно выбирать. Он был частью этой игры, частью картины, где каждый акт, каждое движение было заранее определено. А теперь, стоя перед Касадором, он снова ощущал тяжесть того, что терял контроль. Заповедь, прошедшая как ледяной поток через его сознание, пронзала его. «Не сопротивляйся». Легко сказать. Легко слышать, когда нет силы, чтобы выбрать другое.       Он мог почувствовать, как нарастающая влага в его ладонях превращалась в пот, как его сердце забилось немного быстрее. Вдыхая воздух, смешанный с запахами вина и наслаждений, Астарион пытался сохранить спокойствие, но его тело уже знало: сопротивляться — значит только усугубить свою участь. Касадор сидел, как всегда, спокойно, почти лениво, словно не было никакого напряжения в воздухе, будто вся эта сцена была для него лишь частью очередной игры, очередного удовольствия. Он мог бы пренебречь Астарионом, но не делал этого. Он смотрел на него, как художник на свою незавершенную картину. И это было не потому, что он не знал, что делать. Напротив, его взгляд был полон намерения. — Ты знаешь правила, — произнёс Касадор тихо, и его слова, хотя и не требовали ответа, всё равно заставили Астариона почувствовать, как его тело сжалось. — Да, господин, — выдохнул он, не осмелившись поднять взгляд, хотя его тело было уже готово двигаться, двигаться, что угодно, лишь бы не стоять в этой бессильной позе.       Касадор поднял руку, призывая его подойти ближе. И Астарион, несмотря на все внутренние крики, всё равно шагнул вперёд. Он знал, что они оба, он и его хозяин, находятся в этом месте, где полагается быть уязвимым, открытым. И хотя Астарион был вампиром, сильным, старым, его сила здесь ничего не значила. Потому что на этом мероприятии была только одна правда: тот, кто контролирует, тот, кто выбирает. И этот человек был здесь, перед ним, в кресле.       Когда Астарион оказался перед ним, Касадор взглянул на него с такой насмешкой, что кажется, в его глазах было больше развлечения, чем интереса. Он поднял один уголок губ в легкой усмешке. — Подойди ближе, — сказал он, и этот приказ не требовал возражений.       Астарион, подчинившись, подошёл ближе, ощущая, как его грудь сжимает напряжение, не понимая, чего именно он боится больше: своего собственного желания или того, что происходит здесь, в этом месте.       Касадор указал Астариону на кресло рядом с собой, и тот, хоть и не по своей воле, послушно присел. Зал продолжал наполнаться шёпотами и глухими разговорами, но все внимание было приковано к каждому движению. Когда Астарион опустился на место,             Касадор лениво провёл пальцами по его седым локонам, будто оценивая его как красивую, но послушную игрушку. Это было не проявление ласки — скорее, владельческое одобрение, подтверждающее его полную власть над этим существом. — Ты выглядишь хорошо, — тихо произнёс Касадор, не отрывая взгляда от присутствующих в зале. Но для Астариона эти слова означали больше, чем просто наблюдение. Это был приказ, скрытый в спокойном тоне. Ожидание.       Сразу же рядом с ними появились знакомые лица, несколько людей из круга Касадора. Гости начали подходить, поздравляя его с новой «приобретённой драгоценностью». Один из них, старый вампир в дорогом, тёмном костюме, слегка склонял голову в знак уважения, обращаясь к хозяину. — Ваши нововведения всегда столь… интересны, — сказал он, разглядывая Астариона с лёгким любопытством в глазах. — Неужели он действительно… такой же, как ваш предыдущий?       Касадор слегка усмехнулся, не обращая внимания на вопросы гостей. Его глаза сверлили каждого, кто пытался заговорить с ним или с его «питомцем», но в этом взгляде была только тень игры, нежели интерес. — Он относится к слугам, но здесь только на моих условиях, — ответил Касадор, его голос был ленивым и всё ещё содержал в себе скрытую угрозу.       Астарион, не поднимая головы, знал, что такие разговоры были лишь предвестием того, что ждёт его. Тут, среди этих людей, он был не более чем частью собственности, и даже если его бы взглянули, он не должен был ждать сочувствия. Никакого внимания на себя. Только полное подчинение.       Некоторые гости бросали взгляды, оценивая его, как если бы он был экспонатом, выставленным на показ. Шепот между ними усиливался, и хотя Касадор обычно был с ними осторожен, его «друзья» начинали делиться любопытными комментариями. еще один из твоих игрушек? — осведомился один молодой человек, чей голос был слишком громким и отчётливым.       Астарион ощущал, как его взгляд тянет вниз, не позволяя подняться. Он знал, что в этот момент все они играли свою роль, и именно роль подчинённого и «питомца» была для него единственной возможной. — Да, — ответил Касадор, и его слово было решающее. — Он будет отличным спутником для нашей следующей игры.       Разговоры продолжались, и Астарион понимал, что его статус на этих вечерах был ничтожным. Он был не более чем частью коллекции, частью декорации, которая должна украшать эту картину. все в зале продолжали расслабляться, готовясь к вечеру, который вот-вот начнётся, а       Астарион сидел рядом с Касадором, зная, что это лишь начало. Всё, что происходило вокруг, было лишь предлогом для того, что должно было наступить позднее, когда все напряжение, скопившееся за этот вечер, выплеснется наружу.       Свет в зале начал тускнеть, и внимание гостей, как по сигналу, сосредоточилось на центральной части. Место на балу ещё не было подготовлено для основного представления, но его начало было уже близко. Всё должно было быть выверено и идеально — так же, как и сама игра, в которой они все участвовали.       Представление, которое начиналось в этот момент, носило название «Танец расплаты». Это было театрализованное представление, не имеющее себе равных в мире — интригующее и диковинное, подобное танцу, в котором исполнители становились игрушками на ниточках, а зрители — всемогущими судьями. Участники должны были развоплотиться в своих самых потаённых желаниях и страстях, изображая страдание и наслаждение, поглощая друг друга до самого конца.       Пока другие гости стояли, развлекая себя разговорами или делая небольшие комментарии, те, кто мог позволить себе более активное участие, направлялись к месту, где готовился первый акт.       В этот момент внимание всех собравшихся сосредоточилось на Касадоре, который вёл Астариона, словно марионетку, за руку. Он провёл его через зал, и каждый взгляд на этого вампира, его «питомца», мог бы стоить целого состояния. Всё, что он был обязан делать — это следовать. Он был просто предметом для игры, частью представления, как и все остальные слуги.       Когда они подошли к центральной части, Астариона мягко поставили на колени перед несколькими главными фигурами в зале — самыми влиятельными. Это был своего рода жест почтения, своего рода демонстрация того, что он, как и все прислуги, являлся всего лишь частью великого спектакля. С ним и с другими слугами нужно было вести себя соответствующим образом.       Касадор, наблюдая за этим, сидел неподалёку, и хотя он был хозяином этой сцены, он наблюдал, не вмешиваясь в действия других гостей. Это было частью изысканного обрядового контроля, который был неотъемлемой частью всех таких мероприятий. — Он мой, но, — Касадор оглядел своих гостей, его взгляд остановился на Астарионе, — его тело сегодня в вашем распоряжении.       Как только эти слова были произнесены, один из гостей, мужчина средних лет в роскошном бархатном костюме, поднялся и подошёл к Астариону. Он не спрашивал, не осматривал его — всё было решено заранее. Слуга не мог отказаться. Астарион чувствовал, как его тело напряглось, но ему не оставалось ничего, кроме как выполнить свою роль. Он опустил голову, стараясь не встречаться с глазами этого мужчины.       Гости начали подходить, и каждый мог прикоснуться, осматривать, брать себе то, что ему угодно. Астарион ощущал, как его тело становится объектом желания, но он не мог вырваться, не мог сказать «нет». Это была его роль. Он был предметом, не более того. Танец продолжался, гости останавливались, чтобы отдать свои привилегии друг другу, не стесняясь и не скрывая ничего. Астарион знал, что этот вечер принесёт ему не только физическое унижение, но и тяжёлые внутренние испытания. Но, как и всегда, он должен был подавить свои чувства, подчиниться, как кукла на ниточках.       С каждой минутой он ощущал, как его тело теряет контроль, как чужие руки исследуют его, но и в этом Астарион знал, что всё будет проходить с полным согласиям хозяина, потому что здесь он был только продолжением воли Касадора. Он был здесь не для себя, а ради другого.       Со временем, когда ночь набирала обороты, Астарион уже не мог игнорировать, как гости становились всё более настойчивыми. Он чувствовал, как их взгляды терзают его, как руки тянутся к нему с каждым минутой, как если бы его тело было предназначено для их наслаждения. Их дыхание стало всё ближе, и порой даже невольно ощущение безличности, что он был не более чем вещью, вытеснялось под тяжестью уколов гордости, которые пытались подняться из глубины его существа.       Он заметил, как несколько гостей начали поднимать голос, обсуждая, как небрежно он себя ведёт. В их взглядах мелькала не только заинтересованность, но и лёгкая насмешка, а сам Астарион всё больше ощущал, как неумолимая воля их общества давит на него. Он пытался скрыть раздражение, но внутри него бурлило что-то болезненно острое — противоречие его природы и окружающего мира.       В какой-то момент он даже не мог скрыть своей реакции, когда один из гостей осмелился дотянуться до его лица, проводя пальцем по коже с явным намерением. Гнев вспыхнул в груди, но тут же за ним пришла волна презрения, которую Астарион едва смог удержать. Он лишь покачал головой, пытаясь, в последний момент, сдержать бурю, которая готова была прорваться наружу.       Его взгляд пересёк взгляд одного из мужчин — крупного аристократа, с вкрадчивой улыбкой на губах, который остановился перед ним. Он нахмурился, немного коснувшись пальцами подбородка, прежде чем произнести с тихим насмешливым тоном: — Ты, похоже, забыл, зачем ты здесь. Странно, что Касадор выбирает таких упрямых.       Астарион почувствовал, как его челюсти сжимаются, а гнев поднимался с каждым словом этого человека. Он снова осознал, что противостоять им — значит обречь себя на куда более жестокие последствия. Но даже несмотря на это, его гордость и характер поднимались с отчаянной силой. — Я не забыл, — прохрипел Астарион, пытаясь удержать голос на уровне. Ответ этого типа был быстрым и холодным: — У нас тут не место для твоего презрения. Молчи, если не хочешь, чтобы твои слова имели последствия.       Астарион мгновенно понял, что переступил невидимую черту. В этот момент он ощутил, как воздух в зале изменился — тонкая угроза, скрытая под вежливостью, стала очевидной для всех. Мужчина вежливо кивнул, и вокруг несколько гостей настороженно обменялись взглядами. Но этот взгляд был не тот, который мог бы оставить Астариона в покое. Все присутствующие начали чувствовать, что его непокорность становилась не просто нарушением, а источником неудовольствия.       Касадор, сидя на своём месте и наблюдая за этим, не вмешивался, но его глаза сверкали в свете факелов. Астарион не мог не заметить, как его хозяин слегка наклонился вперёд, наблюдая за этим «маленьким спектаклем». Ему оставалось только надеяться, что это не приведёт к ещё более неприятным последствиям.       Тот самый мужчина, который несколько минут назад поднимал голос, теперь с ухмылкой шагнул ближе, намеренно нарушая личное пространство. Он нагло провёл пальцем по груди Астариона, его жест был не столько сексуальным, сколько подавляющим. — Ты ещё многому учишься, — сказал он, его голос был проникнут холодным смехом. — Но не забывай, что здесь никто не будет терпеть твою гордость. Астарион едва сдержал свой внутренний протест, но он понимал — в этом месте не было места гордости. Это была игра на выживание.       Астарион ощущал, как тяжесть взгляда каждого гостя становилась всё ощутимее. Каждый шаг в его сторону, каждый взгляд был как удар. В какой-то момент, когда несколько мужчин и женщин начали собираться вокруг Касадора, разговор стал нарастать. Люди начали спрашивать, с лёгкой насмешкой в голосах: — Почему ты привёл его? Это твой новый «питомец»? Он выглядит слишком упрямо для такой игры, — сказал один из гостей, с явной иронией. — Подобный неукротимый нрав может испортить всё, что ты пытаешься построить здесь. Другой, более молодой мужчина с тёмными глазами, добавил: — Касадор, ты же знаешь, что здесь терпят только полную подчинённость. Неужели он не понимает, где оказался? Ты бы не привёз кого-то подобного, если бы знал, что он не умеет подчиняться.       Астарион почувствовал, как его гордость вновь начинает бушевать в груди, но он сдерживался. Он знал, что в этом месте, среди этих людей, не место для того, чтобы высказывать недовольство. Всё, что он мог — это молчать и принимать, хотя внутренне ощущал всё большее унижение. Но на этот раз его мучила не только боль от унижения — его тронуло то, что его привели в такую ситуацию, где его даже не пытались защищать. Касадор сидел, облокотившись на руку, его лицо было спокойным, но в его глазах читалась холодная уверенность. Он не ответил сразу, давая момент, чтобы его слова нашли своё место в общем напряжении зала. Он не был здесь для оправданий. Когда гости продолжили вопросы, его ответ был лёгким, но с намёком на угрозу. — Он не мой первый выбор, — сказал Касадор, почти безразлично, но не скрывая своего презрения к Астариону. — Но это лишь вопрос дисциплины. Я сам решаю, что с ним будет, а если кто-то из вас считает, что мне нужно обучить его должному поведению, — его взгляд резко перешёл к Астариону, — то пусть это будет на ваших условиях.       Его слова заставили некоторое замешательство в зале, но вскоре они начали шептаться между собой. Присутствующие видели, что Касадор не просто поддаётся давлению, но и использует ситуацию, чтобы продемонстрировать своё полное господство. Он отрекался от Астариона, словно показывая, что эльф был лишь временным объектом для наказания, который должен был научиться своей роли. Астарион почувствовал, как ему вновь затягивает в груди. Касадор не объяснялся, не оправдывался — он просто позволил всем желающим «проучить» своего подчинённого. Он был уверен в своём контроле, и, похоже, был готов позволить гостям завершить начатое. — Он должен учить урок, — продолжил Касадор, спокойно откидываясь на спинку кресла. — Я предупредил его заранее, что последствия будут неприятными для него, если он не научится подчиняться. Так что решайте сами, как хотите с ним поступить.       В его словах не было ни жалости, ни угроза. Он говорил это так, как если бы его подчинённый был просто очередной игрушкой, которую он позволил использовать другим, чтобы продемонстрировать свою власть. Но для Астариона это было нечто куда более горькое. Это было предательство, пусть и скрытое, но реальное. Он был оставлен без защиты, как в клетке, и все знали, что теперь это было в их руках. Гости начали подходить ещё ближе, их шаги звучали тяжело, но в этот раз все воспринимали ситуацию с каким-то особым интересом. Астарион почувствовал, как его сердце сжимается, а страх вползал в душу.       Астарион знал, что это был момент истины. Его окружали, словно хищники, почуявшие запах крови. Их взгляды, изучающие и голодные, скользили по нему, оценивая, с чего стоит начать. Никто не спешил. Они смаковали этот миг, наслаждаясь чувством полной власти, ведь теперь Астарион был оставлен без защиты, и даже Касадор, его повелитель, не собирался вмешиваться.       Кто-то взял его за подбородок, грубо поднимая лицо вверх, заставляя смотреть прямо в глаза. — Гордость в тебе ещё есть, — протянул один из мужчин, ухмыляясь. — Но это не страшно. Здесь никто не уходит с гордо поднятой головой.       Его пальцы скользнули вниз, вдоль линии челюсти, затем к горлу, словно оценивая, как бьётся пульс. Астарион стиснул зубы, но ничего не сказал. Он знал, что слова здесь ничего не изменят. Они будут лишь поводом для новой издёвки, для новых «уроков». — Ты ведёшь себя так, будто имеешь право на мнение, — с лёгким смехом добавила женщина в бархатном платье, её ногти слегка впились в кожу на его плече. — Какое забавное заблуждение.       Они касались его так, как если бы он был просто предметом, красивым аксессуаром, который можно преподнести на вечер, чтобы развлечь гостей. Астарион чувствовал, как внутри него нарастает волна ярости, но страх держал её под контролем.       Из-за спины послышался другой голос, более низкий и ленивый: — А может, он просто ещё не понял, как здесь всё устроено? Упрямство — это признак плохого воспитания. Может, Касадор и не справился с ним как следует. Это прозвучало как обвинение, но Касадор даже не дрогнул. Он лишь слегка усмехнулся, сложив руки перед собой. — Если кто-то из вас хочет проучить его, не стесняйтесь, — сказал он спокойно, как будто обсуждал выбор вина на вечер. — Пусть поймёт, что такое настоящая дисциплина.       Гости оживились. В зале словно повисло напряжение, в котором смешались азарт, предвкушение и властное удовольствие. Кто-то взял Астариона за запястье, другие рассматривали его, будто решая, с чего лучше начать. В его глазах отражался страх, но он не мог позволить себе слабости. Он знал, что каждое проявление эмоций здесь было лишь топливом для их игр.       Астарион медленно перевёл взгляд на Касадора, надеясь увидеть в нём хоть тень удовлетворения — какой-то намёк на то, что всё это лишь часть его проверки, что это должно закончиться, если он просто проявит покорность. Но Касадор оставался неподвижным, лишь чуть приподняв бровь, словно спрашивая: *Ты ещё не понял? * Нет, он понял. Он понял это в ту самую секунду, когда Касадор позволил им приближаться. Он знал, что теперь у него нет права на отказ. И если он проявит недостаточную покорность — будет только хуже.       Астарион ощущал, как вокруг него сжимается кольцо. Каждый взгляд, каждое прикосновение отзывались в его сознании, словно невидимые кандалы, что стягивали его всё сильнее. Он слышал их смешки, чувствовал их оценивающие взгляды — и понимал, что они наслаждаются этим моментом. Они смаковали его уязвимость.       Кто-то наклонился ближе, их дыхание коснулось его шеи. — Может, всё-таки признаешь своё место? — раздался шёпот, пропитанный лживой ласковостью. — Или тебе нужно напомнить, зачем ты здесь?       Астарион не ответил. Он смотрел перед собой, стараясь не выдавать эмоций, но с каждым мгновением сдерживать себя становилось всё труднее. Его толкнули чуть вперёд, не слишком сильно, но достаточно, чтобы напомнить: он здесь не более чем вещь, и вещи не сопротивляются.       Касадор наблюдал за происходящим, не вмешиваясь. Он откинулся на спинку кресла, одной рукой небрежно касаясь подлокотника, другой же лениво касаясь своего бокала с вином. Он знал, что именно сейчас решается будущее Астариона — и его устраивал любой исход.       Если Астарион сломается, если примет всё без единого намёка на сопротивление, значит, урок усвоен. Если же он вновь проявит характер, если попытается защитить себя — его ждёт расплата, и тогда уже Касадор сам покажет ему, что значит подчинение.       И это понимал не только он. Остальные гости тоже чувствовали, что эта ночь — испытание. И каждому из них не терпелось увидеть, как именно «питомец» Касадора будет вести себя дальше. — Ты молчишь, но это не делает тебя покорным, — раздался новый голос. — Разве Касадор не учил тебя правильным манерам?       Астарион не выдержал и поднял взгляд. В его глазах вспыхнула тень той самой ярости, которую он так отчаянно пытался подавить. Это было мгновение — но его заметили. Кто-то усмехнулся, кто-то насмешливо покачал головой. — Посмотрите-ка, он всё ещё не сломлен. — Какой упрямый. — Ну что ж, это можно исправить.       Касадор не сказал ни слова, но этого и не требовалось. Его молчаливое согласие уже давало понять: гости могут делать с его подчинённым всё, что захотят. Это был не просто урок — это было представление.       Он знал, что будет дальше. Знал ещё тогда, когда Касадор спокойно откинулся в кресле, позволяя гостям делать с ним всё, что они пожелают. Но одно дело — понимать, и совсем другое — столкнуться с этим лицом к лицу.       Первый шаг всегда самый трудный. Его толкнули вперёд, заставляя опуститься ниже, опрокидывая в унижение. Касадор предупреждал его, и теперь Астарион мог винить только себя. Он пытался бороться с отвращением, пытался отключиться, но каждый миг напоминал, что это реальность, и от неё не сбежать.       Первый удар был быстрым и беспощадным, жестокий пинок, от которого Астарион рухнул на пол. Он вскрикнул от боли, его тело выгнулось в агонии, когда мужчины занесли следующий удар. Взметываются кулаки, раздаются удары сапог, и звуки ударов о плоть напоминают симфонию страданий, когда Астариона заставляют подчиниться. Но даже когда физическая боль угрожает поглотить его, разум Астариона восстает против своих мучителей. Он помнит сказанные им слова, тот вызов, который принес ему такую судьбу, и он знает, что не должен сломаться.       Смех. Голоса. Их радостное возбуждение от собственного господства. Он ощущал взгляды, чувствовал их наслаждение от его покорённости. В нём вспыхивала злость — но куда ей было деться? Она разжигала в груди огонь, но не давала никакого выхода. Пальцы. Холодные, чужие, блуждающие по его телу, изучающие, проверяющие, словно он был всего лишь холстом, а они — художниками, что оставляют на нём следы. Боль. Она разрасталась, не только в теле, но и глубже — в самом сознании, отравляя разум. Астарион хотел бы сказать, что боль отрезвляла. Что она напоминала ему, кто он такой, что она придавала сил. Но это было ложью. Здесь, в этом зале, боль была лишь инструментом. Она учила, ломала, переписывала сознание.       Он не знал, как долго это продолжалось. Время здесь растягивалось, растворялось в шуме голосов и приглушённом свете свечей. Он не осознавал, в какой момент слёзы навернулись на глаза — от боли, от ярости, от бессилия. Он не позволял им упасть. Но хуже всего было смотреть на себя. Смотреть и видеть нечто чужое, искажённое, подчинённое чужой воле. Видеть следы их рук, их власти, их жестокого искусства. Он не был человеком, не был даже вампиром — он был произведением. Они сделали из него то, что хотели видеть.       И Касадор наблюдал. Спокойный, непоколебимый, всё ещё держащий в руках свою судьбу. Ты сам выбрал это, говорил его взгляд. Ты знал, что будет, если не подчинишься. И самое ужасное — он был прав.       Астарион чувствовал, как холодный пол царапал кожу, как его тело теряло остатки достоинства под пристальными взглядами гостей. Они наблюдали за ним, смакуя момент, изучая, насколько далеко он готов зайти в своём падении. — Вот так, — чей-то голос прозвучал над ним, насмешливо-ласковый, как у человека, приучающего пса. — Ты уже начинаешь понимать своё место.       Чьи-то ботинки мелькнули перед его лицом, блестящие, отполированные, с лёгким запахом дорогой кожи. Грязь с мраморного пола прилипала к его пальцам, но никто не позволил бы ему встать. — Давай, покажи, как сильно ты благодарен за этот урок, — продолжил тот же голос, а затем последовал толчок — не грубый, но подчёркивающий власть.       Он знал, чего от него ждут. Знал, как именно должен себя вести, чтобы закончить это быстрее. Но каждый порыв, каждая внутренняя струна души протестовала. Он мог сделать это. Но мог ли он простить себя после?       Взгляд скользнул вверх, на Касадора. Тот не отводил глаз, наблюдая с тем же безразличным спокойствием, каким он сопровождал всё происходящее. Ему было неважно, сломается Астарион сейчас или позже. Итог всё равно был неизбежен.       Вокруг слышались смешки, подначки, лёгкие удары ногой в бок, не причиняющие боли, но каждый из них — напоминание: он здесь не более чем вещь.       Ты сам выбрал это.       И он склонился.       Пол был холодным, липким, пропитавшимся тем, чем наполнялся этот зал из ночи в ночь. Тело дрожало — не от холода, а от осознания собственной беспомощности. Ботинки перед ним оставались неподвижны, но он чувствовал нетерпение их владельца. Чувствовал, как гости ждали — кто-то с развлекательным интересом, кто-то с раздражением. Они были здесь, чтобы увидеть не просто сломленного слугу, а осознавшего свою ничтожность. — Тебе нужна помощь? — раздался голос, полный насмешливой заботы. — Или ты всё же знаешь, что делать?       Рука зарылась в его волосы, дернув голову назад. Боль была мгновенной, но недостаточной, чтобы сбить дыхание. Ещё одна проверка. Ещё одно напоминание. Астарион не видел своего отражения — оно бы и не появилось в этом зеркальном блеске кожаных ботинок. Но он видел себя в чужих глазах. Видел, как они наслаждаются, как питаются каждым мгновением его падения.       Он прикоснулся губами к коже ботинка, едва ощутимо, но этого хватило, чтобы комната наполнилась довольными вздохами. — Вот так… — почти с нежностью произнёс кто-то. — Намного лучше. Вкус был омерзителен, но его рвота сейчас никого не волновала. Его продолжали толкать вниз, не давая подняться.       Касадор молчал. Он лишь смотрел, позволял, наблюдал, и в этом молчании было больше власти, чем в любых словах. Он даже не нуждался в приказах. Мир сам учил Астариона тому, что значит неподчинение.       Влажные следы остались на полу, когда он вновь прижался к нему щекой. И самое страшное — он уже не был уверен, где кончается чужая воля и начинается его собственная.       Комната тускло освещена, воздух насыщен запахом пота и боли. Астарион лежит беспомощный на холодном каменном полу, его тело открыто жестоким прихотям его мучителей. Они двигаются с точностью, их руки искусны в пытках, когда они приступают к созданию своего изощренного шедевра.       Один из мужчин заметил на спине Астариона неизвестный ему символ. он оглянулся на Касадора, сидящего в полутьме неподалёку. — А, вы заметили. К сожалению, господа, я не в праве объяснять вам свое искусство на спине моего отродья. Это личное. Поэтому, прошу вас, извольте бить аккуратнее, не задевая ничего. Это моя единственная просьба.       Мужчина и остальные кивнули на его слова, осматривая тело Астариона. Первый удар наносится быстро и уверенно, острое, как бритва, лезвие рассекает кожу на спине Астариона, ближе к плечам, оставляя за собой багровый след. Он кричит от боли, его тело выгибается в агонии, а кровь свободно стекает по позвоночнику. Мужчины приближаются, их руки двигаются с привычной легкостью, вырезая свой рисунок на плоти Астариона, при этом планируя отыграться на всем его теле и ниже.       Каждый надрез точен, каждый штрих продуман, когда они создают свое изощренное произведение искусства. Они режут, и звук лезвия, вонзающегося в плоть, эхом разносится по комнате, словно симфония страдания. Тело Астариона — это холст, его кожа — чистый лист, ожидающий превращения в шедевр боли. А затем, словно для того, чтобы добавить последний штрих к своему творению, они окатывают тело Астариона струей обжигающей воды, и агония горящей плоти смешивается с болью от порезов, становясь практически нереальной.       Наконец, они отступают, завершив свою работу, и Астарион остается созерцать плоды своего труда. Его тело — это карта боли, топография страданий, выгравированная на его коже. Он смотрит на себя, его глаза задерживаются на причудливом узоре, который теперь украшает его тело.       Мужчины и женщины собираются вокруг, их лица искажены жестокими ухмылками, они ждут реакции Астариона. Они хотят, чтобы он страдал, чтобы он почувствовал всю тяжесть их жестокости. Они хотят, чтобы он знал, что он — не более чем произведение искусства, холст, ожидающий превращения в шедевр боли. И поэтому они заставляют его смотреть, пристально вглядываться в отражение своего истерзанного тела, видеть ту боль, которую они ему причинили. Они хотят, чтобы он почувствовал всю тяжесть их жестокости, понял, что он не более чем игрушка, которой можно быть.       Время растекалось, теряя свою форму. Оно перестало существовать как последовательность мгновений, превратившись в ощущение — липкое, тяжёлое, пропитанное чужими голосами и прикосновениями.       Пол под ним был твёрдым и безразличным. Он уже не чувствовал холода, только болезненную пульсацию в местах, куда приходились чужие толчки, поддёвы носком сапога, прихотливые ласки, что не имели ничего общего с нежностью. — Ты уже почти в своей стихии, — раздался чей-то голос, мурлыкающий, удовлетворённый. — Может, ты всегда был создан для этого?       Астарион не ответил. Он чувствовал, как его рот наполняется вкусом пыли, грязи, чужого превосходства. Ему не нужно было говорить — его тело уже отвечало за него. Послушное, сломленное. Или, по крайней мере, так им казалось.       Рука снова зарылась в его волосы, на этот раз не резко, а скорее лениво, словно пробуя, как далеко можно зайти. — А ты когда-нибудь благодаришь за уроки? — насмешливо бросили сверху. — Или твой хозяин не научил тебя даже этому?       Они хотели слов. Хотели, чтобы он произнёс вслух то, что делало бы его ещё меньше, ещё ничтожнее. Хотели услышать подтверждение своей власти.       Он медлил. Возможно, слишком долго. — Похоже, наш новый гость всё ещё не до конца понимает своё положение, — протянул другой голос.       В этот раз боль пришла быстро, без предупреждения. Не сильная, но достаточная, чтобы напомнить: каждое сопротивление здесь обходится дороже, чем подчинение.       Он зажмурил глаза. Не от боли. От ярости. От того, что где-то глубоко внутри до сих пор теплился голос, который кричал, что это неправильно. Но этот голос тонул в чужом смехе.       Комната наполняется тревожной тишиной, единственным звуком является тихое жужжание оживающего пыточного устройства. Астарион лежит беспомощный, его тело открыто жестоким прихотям его мучителей. Они двигаются с точностью, их руки искусны в искусстве пыток, когда они приступают к своей изощренной игре.       Первое прикосновение звучит как шепот, нежная ласка, от которой по спине Астариона пробегает дрожь. Это мягкое перышко, легкое, как летний ветерок, но его прикосновение никак нельзя назвать нежным. Оно касается самых чувствительных частей тела Астариона, тех мест, которые обычно доставляют ему удовольствие и смех. Но сейчас это не что иное, как источник боли, напоминание о его бессилии.       Перо танцует по его коже, дразня и мучая его своим легким прикосновением. Это сводящее с ума ощущение, от которого Астариону хочется кричать от разочарования. Он пытается пошевелиться, чтобы избежать пыток, но путы крепко держат его. Он в ловушке, во власти своих мучителей.       По мере продолжения пытки Астарион начинает терять контроль. Его тело реагирует на прикосновения пера, мышцы напрягаются и расслабляются в отчаянной попытке избавиться от боли. Но это бесполезно, он в ловушке, во власти своих мучителей. Перышко продолжает танцевать по его коже, посылая волны боли и удовольствия по всему телу.       Пером провели по плечу, затем медленно опустили вниз, туда, где кожа была натянута, где ещё жгло от свежих порезов. — Чувствительно? — голос звучал с ленивым интересом, словно говоривший лишь изучал его реакцию.       Астарион сжал зубы, не давая себе даже дёрнуться. Это была новая игра, новый виток их развлечения. Им нравилось наблюдать, как тело само себя выдаёт, как оно реагирует помимо воли. — Гляди-ка, как дрожит, — раздался другой голос, уже с откровенной насмешкой. — Может, ему даже нравится?       Перо пробежалось по ребрам, по животу — в местах, где он чувствовал себя особенно уязвимым. — Ну, скажи нам, — голос приблизился к его уху, горячее дыхание обожгло шею. — Тебе приятно?       Астарион хотел бы что-то ответить, что-то колкое, злое, но язык словно прилип к нёбу. Он знал, что любой ответ будет использован против него. Скажет «нет» — его поддразнят сильнее. Скажет «да» — это станет приглашением продолжать. Он не успел решить, прежде чем его снова заставили содрогнуться от этого несносного лёгкого прикосновения по свежему порезу. Боль не была сильной. Она была тонкой, изощрённой. — Глупо было надеяться, что Касадор привезёт кого-то воспитанного, — вздохнул кто-то, словно разочарованный. — Он даже не умеет отвечать.       При этом имени все взгляды скользнули к его хозяину, к фигуре, что так и не пошевелилась за весь вечер. Касадор сидел в той же расслабленной позе, что и в начале, но теперь в его глазах читалось нетерпение. — Я предупреждал, — спокойно сказал он. — Если он вас не устраивает, проучите его как следует.       Астарион поднял глаза, и в груди кольнуло что-то похожее на обречённый страх. Властитель вампиров даже не удосужился сделать вид, что защищает его. Но ведь он и не должен был.       И тут перо находит новую цель, от которой глаза Астариона расширяются в агонии. Это место обычно ассоциируется с удовольствием, но сейчас оно не что иное, как источник боли. Перышко задевает его, посылая электрический разряд по телу Астариона. Он задыхается, пытаясь отдышаться, когда это ощущение захлестывает его.       Мужчины приближаются, их лица искажены жестокими ухмылками, когда они продолжают свою извращенную игру. Они используют перо, чтобы дразнить и мучить Астариона, заставляя его танцевать по коже, вызывая сводящие с ума прикосновения. Это ощущение одновременно приятное и болезненное, от которого у Астариона кружится голова.       Перо продолжало свой путь, скользя по его телу с таким издевательским изяществом, что это было невыносимо. Оно касалось свежих ран, заставляя его каждый раз вздрагивать, но настоящая пытка началась, когда оно переместилось в более запретные области.       Астарион изо всех сил старался держать себя в руках. Он не мог позволить им увидеть, насколько это воздействовало на него, насколько тело предавало его. Но мышцы предательски дёргались, а дыхание сбивалось, и он не был уверен, что сможет сдержать себя ещё долго. — О, да он чувствительный, — протянул один из гостей, с интересом наблюдая за его реакцией. — Забавно. Кто бы мог подумать? — Держится, но не до конца, — добавил другой, водя пером медленно, методично, исследуя его границы. — Смотри, смотри, как губы кусает…       Они насмехались, развлекались, словно играя с новым зверьком, проверяя, насколько далеко можно зайти, прежде чем тот сломается.       Астарион зажмурил глаза, цепляясь за последние крохи самоконтроля. Он не мог, не должен был позволить себе хоть какой-то звук. Но даже его дыхание уже выдавало напряжение. — Давай, будь хорошим мальчиком, — раздался мурлыкающий голос, и перо снова скользнуло по самой грани дозволенного, заставляя его согнуться, дрогнуть.       Он был на грани. Смех рвался наружу, перемешиваясь с отчаянием. И это было ужасно. Потому что в этой комнате никого не интересовало, насколько ему было мучительно. Их забавляло лишь то, как долго он сможет продержаться.       Взгляд Астариона всё чаще метался по залу, пытаясь найти хоть малую спасительную искорку, хоть где-то — отголоски его прежней силы. Но все они были поглощены игрой.       Он чувствовал, как перо снова опускается на его кожу, в этот раз его движения более наглые, провокационные, медленно передвигаясь в том месте, где даже одна из самых лёгких прикосновений могли заставить его издать звук, который он так отчаянно пытался скрыть. — Ах, как же ты любопытен, — послышался голос, и перо, снова проникшее в запретную территорию, заставило его еле сдержать короткий вздох. — Ты даже не хочешь показывать, что тебе это нравится, да?       Тонкие, почти невидимые касания проводили по его животу, его бедрам, и Астарион едва мог сдержать себя. Он чувствовал, как его тело даёт слабину, и его разум яростно боролся с этим предательским желанием. — Он сам не знает, чего хочет, — сказал кто-то из гостей, его взгляд охотничьей жертвы теперь был прикован к Астариону. — Он, наверное, сам даже не осознаёт, как сильно нуждается в этом.       Каждое слово вгоняло его в состояние растерянности. Но он знал — чем больше он сопротивляется, тем хуже будет для него. Он должен был молчать, быть послушным, но внутри его бушевала буря. — Касадор, — раздался вопрос из толпы, — почему твой новый «питомец» такой… неприязненный? Мы ожидали большего. Вампир не спешил отвечать. Его глаза не отрывались от сцены, что разыгрывалась перед ним. Он молчал, как всегда, предоставляя другим решать, как игра будет развиваться дальше.       Астарион ощущал, как его тело перестаёт ему подчиняться. Он пытался отстраниться, но каждый жест, каждое движение этих людей становились для него новым испытанием. Он всё глубже погружался в этот кошмар, в котором не было ни избавления, ни возможности сбежать. — Ты так не хочешь, правда? — спросил кто-то, перо вновь, в самый последний момент, скользнуло по его коже. — Но, как бы ты ни сопротивлялся, тебе всё равно придется.       Его собственные чувства начали предавать его, и Астарион не знал, что в его теле происходит больше — стыд или страсть, унижение или подчинение. Но, пожалуй, именно это и становилось самым страшным — невозможность понять, что из этого он на самом деле ощущал.       Астарион ощущал, как его тело всё ещё дрожит от боли, а его разум пытается справиться с тем, что он пережил за последние часы. Он не мог избавиться от ощущения, что был чем-то большим, чем просто жертва, но вся эта уверенность медленно угасала, как туман, когда перед ним вновь разыгрывалась сцена унижения. Гости продолжали свои игры. Ожидание и напряжение нарастали, и с каждым новым взглядом или жестом они поглощали его, как пламя поглощает сухие листья. Касадор сидел рядом, его глаза не покидали Астариона, но в них не было того привычного властного блеска, как раньше. Он наблюдал, как его «питомец» всё больше погружается в эту атмосферу.       Кто-то из гостей заметил, что он не поддался до конца. Это замечание не прошло незамеченным, и вскоре один из них сделал шаг в сторону Астариона, разглядывая его с интересом. — Он так старательно избегает… — произнёс голос с насмешкой. — Наверное, думает, что это его спасёт. Не получится.       Смех, сдержанный, но насмешливый, прошёл по кругу. Тот, кто стоял рядом, наклонился к Астариону, держа в руках что-то, что на первый взгляд показалось обычной едой. Он поднёс её ближе, заставляя эльфа смотреть. — Ты не хочешь попробовать? — спросил он, будто удивляясь. — Приятного аппетита, питомец.       Астарион не знал, что сказать. Он просто стоял, втиснутый в своё молчание, пока его взгляд не упал на еду, лежащую на полу. Его тело сразу же отреагировало на запах — смесь кисло-сладкого и чего-то гораздо более отвратительного. — Разве не хочешь попробовать? — повторил человек, а затем бросил кусок прямо в грязь, перед тем как плевать сверху, заливая грязью и слюной то, что должно было быть едой. — Видишь? Мы не можем позволить тебе уйти от этого, маленький эльф.       Тонкая ирония в голосе лишь усилила унижение. Астарион чувствовал, как его лицо краснеет от стыда, но он знал, что отказаться — значит только ухудшить ситуацию. Он медленно опустился на колени, сдерживая дыхание, чтобы не выдать свою слабость. Ему не было нужно приказов. Он знал, что если не сделает это, если не подчинится, всё станет ещё хуже. Он потянулся к грязной пище, ощущая её ужасное прикосновение к пальцам, но в конце концов заглотил первый кусок, заставляя себя проглотить то, что невозможно было назвать едой. — Мм, какой послушный, — послышался довольный голос одного из присутствующих, а смех прокатился по комнате. — Но это не так уж и вкусно, правда? Скучный ужин. Астарион не мог больше молчать, но не решался ответить. Пища была отвратительной, но, несмотря на всё, его организм переживал это, как ещё одно унижение. Он не мог думать о чём-то другом. Только о том, чтобы пережить это.       Астарион почувствовал, как его тело сжалось от позора, когда он заставил себя проглотить очередной кусок. Он знал, что будет только хуже, но не мог остановиться. Его сознание было затуманено, всё внимание сосредоточено на том, чтобы не выдать своё отчаяние, не поддаться желанию воскликнуть или протестовать. Он был настолько поглощён унижением, что уже не различал, где заканчивается его боль, а где начинается раздражение.       Из-за того, что окружающие продолжали наблюдать, он не мог игнорировать каждое движение их глаз, каждое слово, брошенное в его сторону. Кто-то из гостей продолжал весело комментировать его поведение, восхищаясь тем, как он «учится быть послушным». Вся эта ситуация превращалась в какую-то игру, где Астарион был пешкой, вынужденной подчиняться, а те, кто ему не равен, могли наслаждаться его страданиями. — Ещё один кусочек, милый эльф, — голос звучал с ноткой издевки, пока кто-то подносил ещё одну порцию пищи, испещрённую грязью, перед его лицом.       Он не осмеливался поднять взгляд. Не мог. Его гордость была подавлена этим местом, этим моментом. Он знал, что его хозяин — Касадор — был где-то рядом, наблюдая за этим спектаклем. Но даже несмотря на это, он не мог позволить себе даже попытаться восстать. Это было невыносимо. — Ты лучше возьми это. Будь послушным. — Гость снова сделал шаг вперёд, заставив Астариона принять угощение, в этот раз уже грязное до невозможности. Но, несмотря на его отвращение, он снова стиснул зубы и не отстранил руку.       Его пальцы медленно тянулись к еде. Он ощущал, как внутри всё кричит от гнева, но его тело не слушалось. Молча и с трудом, он поднёс очередной кусок к губам, стараясь не делать лишних движений. Внутренне он чувствовал, как каждый его шаг приближает его к пределу, к точке, где он больше не мог удерживаться от какого-либо проявления недовольства. Но до этой точки ещё было далеко.       Затем он с трудом проглотил и посмотрел на тех, кто был рядом, а затем на Касадора. Тот, как всегда, сидел в стороне, наблюдая, как его «питомец» переживает эту пытку. Он не вмешивался, не помогал, не проявлял эмоций.       Астарион отчаянно хотел верить, что есть хоть что-то, что ему поможет вырваться из этого ада, но в его глазах были только тени безнадёги. Белокурый эльф ощущал, как его желудок противился самому факту того, что он мог бы попробовать эту еду. Он не был столь жестоким, чтобы в его мыслях не возникали образы свежей крови, той самой, которой он наслаждался бы в идеальных условиях. Однако сейчас его окружали не те условия, о которых он мог бы мечтать. Вместо живой крови, которую он мог бы извлечь из существа, у него было нечто гораздо более кошмарное.       Перед ним стояла тарелка, идеально украшенная, с чудесными, на первый взгляд, изысканными яствами, словно созданными для того, чтобы манить его. В её центре было нечто, что, казалось, должно было быть блюдом, идеальным на вид — нежное мясо, залитое соусом, окружённое зеленью и ягодами. Но при ближайшем рассмотрении, Астарион сразу почувствовал неладное.       Сделав первый шаг, он выдвинул вилку и, сдерживая остриё, аккуратно поднёс её к мясу, но при этом заметил, как странно оно прогибается, словно под кожей скрываются невообразимые формы. Он на секунду задумался, почувствовав неприятную волну тошноты, но решив всё-таки попробовать, он откусил кусочек.       Как только он проглотил, его лицо исказилось от немыслимого вкуса. Мясо не имело ни текстуры, ни вкуса, которые он мог бы ожидать от свежего продукта. Вместо этого его рот наполнился ужасным ощущением, как будто он проглотил нечто живое, что шевелилось внутри. Вдруг он почувствовал, как под его зубами начинают шевелиться крошечные существа, и едва сдержал рвоту, когда что-то скользнуло по его горлу, оставляя привкус разложения.       Скользящие по языку личинки или мелкие жуки, заполнившие каждый уголок блюда, отчаянно пытались вырваться из его горла. Это было почти невыносимо. Внезапно внутри мяса показались мелкие кусочки, похожие на стекло — оно ощущалось в горле, как осколки, которые заставляли его запнуться.       Гости продолжали наблюдать, весело переговариваясь и посмеиваясь, в то время как Астарион, стиснув зубы, пытался подавить дрожь. В его глазах мелькало отчаяние, но он понимал, что нельзя отступать. Он не мог позволить себе нарушить правила, не имея ни права, ни силы сопротивляться. Боль была знакомой, но всё, что он мог сделать — это молчать, подавлять свою реакцию и продолжать.       Его взгляд упал на Касадора, который, как всегда, сидел на своём месте, с невозмутимым видом наблюдая за происходящим. Хотя он был полностью способен вмешаться, он просто следил, позволяя Астариону быть наказанным за своё поведение. Это было даже хуже — в этом месте он был ничем иным, как игрушкой в руках хозяина, и никакие его попытки справиться с этим кошмаром не могли изменить ход событий. Словно наслаждаясь его мучениями, гости начали заказывать дополнительные блюда для него, подначивая его принять ещё больше. Но Астарион не мог больше смотреть на еду — ему казалось, что она будет стоить ему жизни, если он не остановится. Его чувства были на грани срыва. Но, несмотря на это, он продолжал сдерживаться, потому что знал: не хватит силы ослушаться.       Астарион с трудом сглотнул, ощущая, как его тело едва сдерживает рвотный позыв. Он откинул голову назад, пытаясь дать себе передышку, но крики гостей и их ухмылки заставляли его снова и снова смотреть на тарелку перед собой. Всё внутри него кричало о том, чтобы он встал и покинул это место, но даже самая мысль об этом была немыслимой. Как бы он ни страдал, он не мог позволить себе выйти из игры, даже если все вокруг не понимали боли, которую он испытывал.       Гости продолжали осуждающе смотреть на него, и один из них, вероятно, старший, с ухмылкой обратился к Касадору, игриво пожав плечами: — Ну, посмотри на него! Этот мрачный юноша явно не понимает, как полагается вести себя в таких местах, не так ли? Ты же его обучал, Касадор? Почему он такой упрямый?       Голос был насмешливым, в нем звучала издевка. Гости за его спиной подхватили тему, начиная шептать друг другу, и Астарион ощущал, как напряжение в его теле нарастает с каждой минутой. Его ноги ослабели, дыхание стало тяжёлым, но он не мог отвести взгляд от Касадора. Вампир сидел, казалось, равнодушным к происходящему, его взгляд был холоден, но в глубине его глаз скрывалась едва заметная усмешка. Он наблюдал, ожидая, что Астарион сдастся. — Он ещё учится, — холодно ответил Касадор, его голос был ровным и бесстрастным. — Но научиться нужно, и боль здесь — лучший учитель.       Гости переглянулись, из их взгляда было видно, что они ждут, когда его терпение окончательно сломается. Это было для них частью удовольствия — не просто видеть мучение, но и наслаждаться его медленным разрушением.       Гостям было недостаточно того, что он молчал и сдерживал свою реакцию. Один из них, кажется, более нетерпеливый, встал и подошёл к Астариону, вглядываясь в его лицо с откровенным интересом. — Ты уж не будешь слишком упорным, правда? — сказал он с сарказмом, наклоняясь, чтобы рассмотреть эльфа поближе. — Ты можешь выглядеть гордым, но твой хозяин… как я понимаю, умеет быстро показать тебе твое место.       И, не дождавшись ответа, его рука медленно опустилась к столу, вытягивая кусочек того же блюда и поднося его прямо к губам Астариона. Эльф инстинктивно отшатнулся, но сил сдерживаться было всё меньше. Всё, что он мог — это принять предложенное и забыться в горечи отвращения, которое заполнило его до краёв. — Ты не сможешь выбраться, Астарион. Ты не один в этом мире, — произнёс Касадор, его глаза не сводились с эльфа, но в его голосе звучала едва заметная угроза. — Ты останешься, даже если тебе будет больно.       Астарион не знал, сколько ещё он сможет выдержать, но одно было ясно: он не мог разочаровать своего хозяина.       Он чувствовал, как ком в горле становился всё тяжелее. Весь этот зал, наполненный голосами, смехом и насмешливыми взглядами, давил на него, словно стены замка, которые вот-вот рухнут, погребая его под собой.       Гости не сводили с него глаз. Они ждали, наблюдали, подмечали малейшие движения, будто он был зверем, загнанным в клетку. Их интерес казался бесконечным, но в то же время хищным — они ждали его слабости, ждали, когда он оступится. Астарион знал, что любая неловкость, любой признак отвращения или неповиновения приведёт только к худшему.       Касадор сидел поодаль, величественный и невозмутимый. Он не вмешивался, не говорил ничего, что могло бы избавить Астариона от этого испытания. Вампир словно ждал, когда эльф сам сделает правильный выбор, подчинится без остатка. Это было проверкой, очередным уроком, который Астарион должен был пройти.       В какой-то момент кто-то приблизился слишком близко, заставляя Астариона задержать дыхание. Он чувствовал взгляд этого человека, ощущал его присутствие, но не смел посмотреть вверх. Внутри него бушевала усталость, смирение, тревога — всё это смешалось в коктейль эмоций, которые он не мог выразить.       Гул голосов в зале становился всё громче, а обстановка — всё более раскрепощённой. Вино лилось рекой, и гости, окрылённые атмосферой вечера, становились всё более изобретательными в своих забавах. Взгляды снова и снова возвращались к Астариону, который уже не был просто гостем при Касадоре — он стал центром чужого внимания, объектом для их развлечения. — Кажется, твой мальчик совсем заскучал, Касадор, — раздался чей-то голос, ленивый, насмешливый, но с явно скрытым азартом. — Почему бы не сделать его частью праздника?       Астарион внутренне напрягся, но не поднял глаз. Он чувствовал, как чей-то задумчивый взгляд скользит по нему, оценивая, подбирая подходящую роль для новой игры. — Да, например… — голос сделался чуть более оживлённым, и его обладатель сделал несколько шагов вперёд, став ближе. — Он был бы прекрасным дополнением к нашему столу. Думаю, он вполне справится, если немного постарается.       Вокруг раздались приглушённые смешки, кто-то одобрительно кивнул, подхватывая идею. Астарион не нуждался в пояснениях — смысл был ясен, как и неизбежность происходящего. Он украдкой взглянул на Касадора, но тот лишь сдержанно улыбнулся, позволяя ситуации развиваться. — Покажи, что ты умеешь, — раздался чей-то голос рядом.       Холодный каменный пол под ладонями, напряжение в спине, необходимость сохранять равновесие — всё это стало новой реальностью, в которой он оказался. Над ним снова раздался смех, перешёптывания, негромкие обсуждения. Это было испытание, очередное напоминание о границах, которые он не мог переступить.       Ему следовало оставаться совершенно неподвижным. Это было главным условием, единственным способом избежать худшего. Но гости явно не собирались облегчать ему задачу. Чьи-то пальцы скользнули по его коже, неспешно, изучающе, с откровенной провокацией. Кто-то лениво обронил замечание, что он выглядит слишком напряжённым, что, может, его стоит немного «развеселить».       Астарион стиснул зубы, глядя в одну точку, отгоняя раздражение, смятение, унижение. Всё, что ему оставалось — выдержать.       В какой-то момент к гостям вынесли миску, словно собачью. Их ухмылки на лице сверкали, а Астарион лишь гадал чего они хотят от него. — О, ну что же ты поник в испуге? Это поможет тебе понять свое место.       Беспорядочный смех разразился среди гостей, которые понимали что будет дальше, ведь они часто такое практиковали. Как только миска оказалась на полу, несколько мужчин спустили свои штаны, приступая самоудовлетворять себя. Практически перед лицом эльфа. Мерзкие половые органы, укрытые обилием кожи вокруг, подергивались и постепенно достигали эрекции как следствие всего того, что доставлял им Астарион визуально. Юноша не хотел смотреть на это все, ведь ему уже достаточно того факта, что сейчас на него мастурбируют как на шлюху, которая не достойна работы даже в «Ласке Шаресс». Проходили минуты и миска начинала противно наполняться мерзким семенем разного происхождения: от колдунов до дварфов. Спасибо, что гиты не присутствовали во Вратах Балдура, потому что Астарион даже думать не хочет о их природных выделениях.       Вскоре миска была полной до краев. Так омерзительно, так отталкивающе. Лицо Астариона искривилось, а горло неприятно стянулось словно уже чувствуя этот вкус. Гости все не замолкали. Один из зачинщиков осторожно поднял миску и поднес ее к голове Астариона, но эльф рефлекторно отвернулся. — Не будь таким неблагодарным. Знаешь как на войне говорят? Бери, пока дают и пока есть что давать.       После этих слов Астарион думал, что его заставляя глотать содержимое, но, к счастью, или сожалению, планы были другие. Мужчина поставил миску на белокурую голову, заводя его в ловушку, в которой лишний вдох — ты пропал. Астарион замер, понимая свое положение.       Проходили минуты, которые казались часами. Астарион чувствовал, как холодная жидкость в неглубокой миске на его голове постепенно становилась тяжелее, её запах с каждой секундой становился всё более удушливым. Вино в бокалах, осторожно расставленных на его спине, покачивалось при каждом малейшем движении, а гости с азартом следили за тем, чтобы он не пошатнулся. — Кажется, он слишком хорошо держится, — раздался чей-то игривый голос, полный лёгкой насмешки. — Разве ему не нужна… небольшая помощь?       Кто-то обошёл его сбоку, неспешно, неторопливо, наслаждаясь моментом. Пальцы — лёгкие, изучающие, но с явным намерением — скользнули по его запястью, словно проверяя, насколько он напряжён. — А если вот так? — Другие руки коснулись его плеч, надавливая едва ощутимо, как будто проверяя границы.       Астарион не реагировал. Он сосредоточился на дыхании, на ощущении ровного пола под ладонями, на пустоте в голове. Он не мог позволить себе даже малейшего движения. Но вокруг него собравшиеся не намеревались останавливаться. Они говорили, смеялись, обсуждали его, как предмет, как часть интерьера, который неожиданно приобрёл развлекательную функцию. — О, кажется, вот-вот… — кто-то из гостей театрально ахнул, едва тронув его пониже спины.       Астарион сжал зубы. Он знал, что именно от него хотят. Знал, что им нужна не просто его покорность, но и ошибка — момент, когда он дрогнет, когда что-то опрокинется, когда он не сможет соответствовать возложенной на него роли. И всё же он продолжал стоять на своём, сохраняя позу, даже когда кончики пальцев чужих рук проходились по его коже, даже когда ему становилось всё тяжелее сдерживать непроизвольные движения. — Ну же, сломайся, — шепнул кто-то совсем рядом, но Астарион не дал им этого удовлетворения. Пока что.       Чужие голоса смешивались с гулом зала, превращаясь в единый фон, но Астарион всё ещё слышал каждое слово, каждую насмешку, каждый обрывок фразы, сказанной с предвкушением. Он чувствовал, как вино в бокалах на его спине колыхалось при каждом новом прикосновении. Кто-то провёл пальцем по его ключице, словно невзначай, но он знал, что это сделано с намерением. Кто-то скользнул ладонью по его бедру, слишком медленно, чтобы это можно было назвать случайностью. Всё это было частью игры.       Миска на его голове тяжело покачнулась, и он едва сдержался, чтобы не вздрогнуть. Запах густой, вязкой жидкости становился всё нестерпимее, пробираясь в ноздри, оставляя неприятную липкость в воздухе. Смешки вокруг становились всё более громкими. — Он держится, но как долго? — спросил кто-то с ленивым интересом. — Пожалуй, стоит проверить, — прозвучал другой голос, и прежде чем Астарион успел осознать, что именно собираются сделать, кто-то коснулся его лица, большим пальцем медленно проведя по губам.       Ему пришлось стиснуть зубы, чтобы не отшатнуться. Это было уже слишком. — Ох, а он упрямый, — усмехнулся один из гостей.       Астарион застыл, позволяя им смеяться, позволил их забавам дойти до апогея, пока в груди поднималась волна глухой ярости, почти инстинктивного вампирского желания сбросить оковы и показать им, на кого они насмехаются. Но он не мог. Он не имел права. Всё, что он мог — это снова опустить голову.       Касадор всё это время наблюдал за происходящим с тем же ленивым безразличием, что и всегда. Он сидел, удобно расположившись в своём кресле, с бокалом в руке, и даже не удосужился взглянуть на Астариона, пока тот стоял на коленях, испачканный, униженный, омытый чужими насмешками. — Ну же, разве так полагается вести себя слуге? — его голос раздался спокойно, но в этой спокойствии слышалась скрытая угроза. — Разве тебя не учили держать баланс?       Он не повысил тон, но для Астариона этих слов было достаточно. Холодная волна прошлась по его спине. Это не было прямым наказанием, но он знал, что за публичный провал расплата будет позже. — Он выглядит просто жалко, — усмехнулся один из гостей, задумчиво осматривая эльфа, словно вещь, не оправдавшую своих ожиданий. — Может, ему стоит дать шанс искупить свою неуклюжесть? — О, это чудесная мысль, — раздался голос женщины в изысканном наряде, её взгляд светился азартом. — Но как?       Кто-то уже подал новый бокал вина, который аккуратно поставили на спину Астариона, словно проверяя, выдержит ли он снова. Но на этот раз ему не позволяли просто стоять смирно. — Пусть ползёт, — предложил один из гостей с усмешкой. — Раз он не может даже держать посуду на себе, пусть хотя бы покажет, что не зря здесь. — По полу? — раздался наигранно удивлённый голос. — Ах, ну конечно, это будет зрелище.       Астарион почувствовал лёгкий толчок в бок, словно намёк. Ему не оставалось ничего, кроме как подчиниться. Сначала медленно, осторожно, но этого, конечно, было недостаточно. — Быстрее, — бросил кто-то, и каблук чужого сапога опустился на его плечо, заставляя ускорить движения.       Гладкий пол, зеркально отражающий свет люстр, теперь был единственной поверхностью, к которой он прижимался. Вино плескалось в бокале, неустойчивом на его спине, а вокруг продолжался гул голосов, сливаясь с новым взрывом смеха. — Глупый щенок, — донёсся голос из-за спины. — Смотри, как он старается.       Касадор не вмешивался. Он не остановил их, не бросил даже слова в его сторону. Он просто пил вино и позволял им забавляться.       Астарион чувствовал каждую секунду этого унижения, каждый взгляд, каждый смешок, каждый толчок в спину, заставляющий двигаться быстрее. Вино в бокале дрожало, грозя пролиться в любой момент, а он знал: если это случится, наказание станет ещё жестче.       Ему пришлось ползти дальше, всё быстрее, всё ниже прижимаясь к полу, пока кто-то не выставил перед ним ногу, вынуждая остановиться. — Какой упрямый, — лениво произнёс мужчина, наклоняясь, чтобы разглядеть эльфа получше. — Смотри-ка, даже сейчас держится. — Но ненадолго, — усмехнулся другой, и прежде чем Астарион успел отреагировать, на его спину опустилось лёгкое, едва заметное нажатие. Этого было достаточно. Бокал качнулся, и вино разлилось, пропитывая его одежду липкой влагой. Но куда хуже было другое — миска, балансировавшая у него на голове, подалась в сторону и с тихим чавкающим звуком накренилась, выливая своё содержимое ему прямо на волосы и лицо. Смех в зале вспыхнул мгновенно. Астарион чувствовал, как липкая субстанция течёт по вискам, стекая к шее и дальше, заливая всё. Он едва мог дышать — запах был невыносимым. — Вот это зрелище, — протянула женщина в дорогом платье, игриво обмахиваясь веером. — Не зря пришла.       Касадор в этот момент сделал последний глоток из своего бокала, отставил его в сторону и, наконец, поднялся с места. — Жалкое зрелище, — произнёс он холодно, подходя ближе. — Даже не смог удержать простую миску.       Он не спросил, как Астарион себя чувствует. Не проявил даже намёка на сочувствие. Только склонился ниже, взял его за подбородок, вынуждая поднять голову и встретиться взглядом. — Надеюсь, ты усвоил урок, — сказал он спокойно, прежде чем вытер свой палец о золотую ткань испачканного наряда. — Ты выглядишь отвратительно.       Вокруг раздались одобрительные смешки, кто-то уже предлагал новые развлечения, а кто-то просто наслаждался тем, что увидел. Астарион закрыл глаза. Это было ещё не конец.       Касадор наблюдал за происходящим с ленивым безразличием, словно перед ним разыгрывалась пьеса, поставленная исключительно ради его развлечения. Его бокал вновь наполнили вином, но он даже не притронулся к напитку, не сводя взгляда с фигуры, которая некогда была гордой, дерзкой, непокорной.       Астарион сидел на полу, волосы прилипли к лицу, кожа была покрыта липкой мерзкой жидкостью, стекавшей по его ключицам и груди. Одежда пропиталась насквозь, оставляя ощущение холода и позора. Он был мокрым, испачканным, униженным, но даже сейчас в его взгляде теплилось что-то, что раздражало Касадора. Как долго он ещё намеревался сопротивляться?       Повелитель вампиров лениво провёл пальцем по краю бокала, вслушиваясь в тихий звон. Этот взгляд, эта слабая искра упрямства — она была бы забавной, если бы не казалась такой нелепой. Он ведь сам знал, чем всё закончится. Касадор чуть приподнял руку, даже не глядя в сторону гостей, но его жест был понят правильно. В следующий же миг шум и движение возобновились. Кто-то снова толкнул Астариона, кто-то ухватил его за подбородок, заставляя поднять голову, кто-то пренебрежительно провёл пальцем по его мокрому лицу, словно проверяя, насколько глубоко пропиталась смесь на его коже.       Развлечение продолжалось, перетекая из одной формы унижения в другую. Голоса гостей сменялись смехом, заигрывания — грубостью, прикосновения — сильными рывками, заставляя Астариона раз за разом доказывать, насколько он слаб перед их прихотями. Время тянулось мучительно долго.       Только когда один из гостей с досадой бросил, что это становится скучным, раздался звон хрупкого стекла, падающего на пол.       Комната на миг замерла. Касадор медленно поднялся. Тишина была почти оглушающей.       Взгляд его лениво скользнул вниз, останавливаясь на Астарионе. — Какой бесполезный, — произнёс он негромко, но в его голосе не было ни гнева, ни разочарования — лишь лёгкая насмешка.       Он чуть склонил голову, оценивающе изучая эльфа, и наконец позволил себе едва заметную усмешку.       Касадор медленно обошёл стол, его шаги были неспешными, размеренными, полными ленивого превосходства. Он смотрел сверху вниз, как будто даже не на живое существо, а на что-то менее значительное, что запачкало пол этого великолепного зала своим жалким присутствием.       Астарион, опустив голову, тяжело дышал, чувствуя, как липкая смесь продолжала стекать по его коже, смешиваясь с потом и позором. Он не осмеливался поднять взгляд, но даже без зрительного контакта он чувствовал, как Касадор смотрит на него. — Какой же ты жалкий, — тихо, но отчётливо произнёс повелитель вампиров, наклоняясь ближе. — Позор. Пустая трата времени. Ты хоть понимаешь, в какой позе провёл весь вечер? Какое впечатление произвёл?       Он с усмешкой обвёл взглядом собравшихся, как будто приглашая их высказаться. Кто-то усмехнулся, кто-то пренебрежительно пожал плечами, а кто-то даже сплюнул на пол в явном выражении презрения.       Касадор снова посмотрел на эльфа, чуть склонив голову набок, словно размышляя, стоит ли продолжать разговор с существом, настолько ничтожным. — И ты ещё смеешь называться моим отродьем? — в его голосе послышалась усмешка, в которой сквозило что-то холодное, что-то глубоко уничижительное. — Я привёз сюда проклятого мальчишку, который даже не способен выполнить простейшую задачу.       Он разочарованно вздохнул и выпрямился, небрежно протирая пальцы платком, будто сам факт того, что ему пришлось на тебя взглянуть, был чем-то отвратительным. — Уберите это, — наконец произнёс он, обращаясь к слугам, словно Астарион был всего лишь мусором на полу. — Отмойте его. Приведите в мою гостевую комнату. Я сам разберусь с ним.       Голоса в зале снова наполнились развеселёнными перешёптываниями, смехом. Слуги быстро бросились выполнять приказ. Холодная вода, грубые руки, резкие движения — всё слилось в один поток ощущений, пока Астарион, дрожа от холода и унижения, позволял себя очистить, зная, что худшее ещё впереди.       Астариона уводили, но он почти не чувствовал ног под собой. Его вели длинными коридорами особняка, и каждый шаг отдавался тяжестью в теле. Влажные пряди волос липли к лицу, холодная вода стекала по коже, но ему было не до этого. Его мысли были затянуты вязкой, удушливой тревогой, ощущением неизбежности.       Слуги не были бережны. Их хватка была твёрдой, почти грубой, но при этом бесстрастной — они просто выполняли приказ, не испытывая ни жалости, ни интереса. Астарион не сопротивлялся. Он знал, что бессмысленно. Коридоры были длинными и плохо освещёнными. Казалось, особняк сам жадно поглощает шаги, делая пространство ещё более давящим. Запахи вина, ладана, пряных духов и чего-то более тяжёлого, более приторного всё ещё витали в воздухе, оставляя после себя привкус на языке.       Когда они остановились перед массивной дверью, один из слуг постучал, а затем толкнул створку внутрь. — Войдите, — раздался голос Касадора.       Слуги больше не смотрели на Астариона. Они просто подтолкнули его вперёд, а затем, не сказав ни слова, скрылись за дверью, оставив его наедине с тем, кто ждал внутри.       Комната была просторной, но в ней царил полумрак. Тяжёлые портьеры, массивная мебель, приглушённое свечение ламп — всё выглядело безукоризненно роскошным, но холодным, как и сам её хозяин.       Касадор сидел в кресле, небрежно откинувшись на спинку. Одна рука покоилась на подлокотнике, пальцы неторопливо касались подушечки кресла, вторая — поддерживала бокал с вином, содержимое которого отражало огонь свечей, отбрасывая красноватые блики.       Он не сразу заговорил. Сначала медленно перевёл на Астариона взгляд, окинул его с головы до ног, словно оценивая. Затем сделал неторопливый глоток, пригубив вино, и лишь после этого произнёс: — Закрой дверь. И подойди ближе.       Голос его был спокоен, но в этом спокойствии таилась сила. Астарион знал: отныне каждый шаг, каждое движение будут зависеть только от милости Касадора. Астарион молча закрыл за собой дверь. Щелчок замка отозвался в комнате оглушающе громко, словно отсекая последний путь к отступлению. Он сделал несколько шагов вперёд, ступая осторожно, будто сам воздух вокруг него стал плотнее, тяжелее. Касадор медленно поставил бокал на небольшой столик рядом с креслом и откинулся назад, упираясь пальцами в подлокотники. В его взгляде скользнуло что-то похожее на отвращение, но слишком ленивое, слишком показное — не более чем тщательно отрепетированная маска. — Посмотри на себя, — протянул он, чуть склонив голову. — Ты — жалкое зрелище. Астарион не ответил. — Грязный, с позором на лице. Как ты выглядел среди них? Как последний уличный пес, за которым не ухаживают, которого бросили умирать в канаве?       Он говорил спокойно, даже неторопливо, словно смакуя каждое слово. Астарион стоял перед ним, не двигаясь. — Я дал тебе шанс. И что ты с ним сделал? — Касадор покачал головой, на лице мелькнуло разочарование. — Ты так ничего и не понял.       Он встал, плавно, без спешки. Его шаги были лёгкими, почти бесшумными, когда он приблизился, нависая над Астарионом. — Или ты думал, что сможешь меня осрамить? — Касадор склонился чуть ближе, его голос понизился, став почти ласковым. — Ты хоть понимаешь, к чему это могло привести? Астарион сжал челюсти. — Никакого ответа? — Касадор усмехнулся, наклоняя голову. — Как удобно.       Он протянул руку, взял Астариона за подбородок, заставляя приподнять лицо. Пальцы были холодными, но хватка — железной. — Ты всегда был самым упрямым.       Он резко отпустил его подбородок, словно лишённый всякого интереса. Затем, почти без предупреждения, его пальцы скользнули к горлу Астариона, обхватывая его шею. Хватка сначала была неторопливой, словно изучающей, как кошка, играющая с добычей. — Сколько раз мне приходилось напоминать тебе, что твой дух — лишь иллюзия? — Касадор наклонился, приближаясь к уху Астариона. — Ты не более чем инструмент, и если он не работает как надо, его либо исправляют, либо ломают.       Пальцы сжались крепче. Давление нарастало, сперва терпимое, затем ощутимо жёсткое, и вот уже грудь Астариона сотрясла судорожная попытка вдоха. Глаза расширились, но он не пытался вырваться — знал, что это бесполезно. — Ты даже в этом жалок, — выдохнул Касадор, наблюдая, как краска отступает с лица эльфа. — Ни гордости, ни силы. Только пустые попытки сопротивляться тому, что неизбежно.       Наконец, он ослабил хватку, словно разочаровавшись. Астарион рухнул на колени, хватая ртом воздух, но Касадор лишь ухмыльнулся, наблюдая за ним сверху вниз, как за существом, едва заслуживающим внимания.       Касадор стоял, как статуя, без движения, пока Астарион не оправился от тяжёлого приступа удушья. Эльф, с лицом, исказившимся от боли, опирался руками на пол, его тело дрожало, но он не осмеливался поднять взгляд. Вампир наблюдал за ним, не выказывая ни жалости, ни интереса, лишь тихо посмеиваясь, как будто видя в этом моменте нечто захватывающе убогое. — Ты всегда был слабым, Астарион, — наконец сказал он, голос его был по-прежнему холоден и безразличен. — Но я не думал, что ты будешь настолько жалким. Даже животное могло бы оказать больше сопротивления, чем ты. Ты должен быть мне благодарен, что я ещё позволяю тебе существовать, — его голос стал громче, и в этих словах звучала угроза, чёткое напоминание, кто здесь хозяин.       Касадор сделал шаг вперёд, и его тень нависла над Астарионом. Он снова наклонился, его пальцы медленно скользнули по волосам эльфа, его дыхание почувствовалось в ушах. — Ты думаешь, что можешь сделать что-то, чтобы изменить свою судьбу? — его взгляд стал проницательным, и в нём читалась зловещая искра. — Ты всего лишь марионетка. И когда я захочу, я могу обрезать нити, которые тебя держат.       Астарион, стиснув зубы, поднял взгляд, но не осмеливался встречать его прямо. Он знал, что любое проявление дерзости приведёт к ещё большему унижению. Его гордость была разрушена, но внутри всё ещё горела искра сопротивления. — Ты не сможешь сбежать от своей судьбы, Астарион. Даже если ты и думаешь, что в тебе есть что-то, что заслуживает свободы, ты никогда не будешь выше того, что я дал тебе.       В его голосе не было ни зла, ни ярости — лишь холодное, спокойное осознание собственной власти, лишённое всякого сомнения.       Касадор неторопливо устроился на диванчике снова, откинувшись на мягкую обивку. Его движения были уверенными и величественными, как у существа, которое привыкло к абсолютной власти. Он поднял бокал с вином и лениво обвел взглядом Астариона, который стоял, не решаясь поднять голову.       Касадор устроился поудобнее, словно зрелище перед ним было не более чем развлечением. Он наслаждался каждой секундой, каждым движением, каждым жестом, в котором отражалась покорность Астариона. Это было не просто подчинение — это было напоминание. Напоминание о том, кто здесь главный, кто держит поводок, а кто вынужден на нём быть. — Где же тот задор, та вспышка дерзости, что ещё недавно пыталась сопротивляться? Исчезла? Умерла? Или, может быть, ты наконец понял своё место? Астарион ничего не ответил, зная, что слова здесь были бессмысленны. Он чувствовал себя так, словно был заключён в золотую клетку, из которой нет выхода. — Подойди ко мне, — его голос был тихим, но безапелляционным. — Ползи.       Астарион застыл на месте, но понимал, что это не просто приказ. Это был жест унижения и подтверждения того, кто здесь настоящий хозяин. Он медленно опустил колени на пол, пытаясь скрыть дрожь в теле, и, глубоко вздохнув, подполз к дивану, чувствуя, как каждый шаг приближает его к своей участи.       Касадор наблюдал за ним, его взгляд был спокойным, как у хищника, следящего за своей добычей. Он не спешил, наслаждаясь моментом, как бы напоминающим Астариону, что его воля — это закон.       Когда Астарион оказался у его ног, Касадор наклонился и коснулся его подбородка, заставляя поднять голову. Его взгляд был холодным и властным. — Ты принадлежишь мне, — произнёс Касадор, его голос был почти ласковым, но в нём сквозила угроза. — И ты будешь выполнять свои роли до конца.       Касадор протянул руку и небрежно провёл пальцами по его щеке, затем скользнул ниже, к шее, словно изучая каждую жилку под кожей. Его прикосновения были неторопливыми, почти ласковыми, но в этом жесте не было тепла — только игра, только наслаждение властью. — Твоя кровь всегда была особенной, — сказал он, наклоняясь ближе. — Ты знаешь, почему я люблю её?       Астарион не двигался, даже когда почувствовал холодное дыхание у своего горла. — Потому что она принадлежит мне. Как и ты. Острые клыки легко прокололи кожу, и по телу разлилось болезненно-сладкое ощущение. Это не было жестокой жаждой, это не было голодом. Это было чем-то иным. Напоминанием. Меткой. Подтверждением его власти.       Касадор пил неторопливо, с тем изощрённым удовольствием, которое могло позволить себе только истинное превосходство. Когда он наконец отстранился, его губы были окрашены алым, но на его лице играла лишь лениво-довольная усмешка. — Как же мне нравится, когда ты ведёшь себя правильно, — почти прошептал он, откидываясь назад. — Если бы ты всегда был таким послушным, нам не приходилось бы проходить через всё это снова и снова.       Он провёл пальцем по укусу, наблюдая, как тонкие капли крови стекают вниз, и улыбнулся. — А теперь, будь хорошим мальчиком и останься там, где тебе и место.       Астарион тяжело дышал, чувствуя, как последние силы покидают его. Он знал, что игра никогда не закончится, что власть Касадора останется неизменной, как и его роль в этой вечной тени.