Look for the light…

Ни звука, ни дыхания. Только капля, одинокая, падала с потолка на металл с жуткой точностью:

…кап…

…кап…

…кап…

Сара лежала на холодной кушетке. Металл под телом казался живым, он будто втягивал в себя тепло, разум, волю… Ремни туго стягивали запястья и лодыжки, в рот вставлена загубник — чтобы не мешала криками. Они всегда это делали заранее. Она знала, что будет больно. Всегда было больно. За тонкой прозрачной перегородкой стояли фигуры в белом. Лаборанты, учёные, люди без лиц. За стеклом их глаза светились, как у насекомых. Улыбки на их лицах не скрывали их извращенного разума, показывая что в их душах, нет ни капли сожаления. Они наблюдали за ней, как за объектом, а не как за девочкой. — Субъект D-302 готов. Зафиксирована стабильная сердечная активность. Приступаем. Над её головой зажёгся свет. Яркий, резкий, безжалостный. От него хотелось зажмуриться, но веки не слушались. В теле начала ползти дрожь — не от холода, от предчувствия. Одна из фигур подошла ближе. В руках — блестящие инструменты. Стальные. Острые. — Вторичная фиксация нервных связок… делаем разрез. Боль вонзилась в спину. Резкая, прожигающая. Всё тело выгнулось, но ремни держали. Она не могла закричать, только задохнулась. Спина пылала. Казалось, кости ломаются изнутри, будто кто-то вставляет внутрь что-то чужое, нечеловеческое. — Синтетические мышечные волокна интегрируются нормально. Реакция на стимуляцию высокая. Образец уникален. Она слышала это. Уникален. Не “жива”. Не “девочка”. Просто… образец. D-302. Номер на браслете. Номер в архиве. Не имя. А потом начался жар. Невыносимый. Её тело словно плавилось изнутри. Где-то глубоко под кожей зашевелились пальцы хирурга — вставляя крылья, ещё не раскрытые, сырые, как у насекомого. Она чувствовала, как они срастаются , прокладывая себе путь сквозь мышцы, ломая её изнутри. Крик сорвался из её горла не как звук — как взрыв. Он не был похож на обычный плач боли или страха. Это был первобытный, искажённый вопль, такой, будто его вырвали из самых глубин души. Он сотряс лабораторию, ударил в стены, прошёлся холодом по позвоночникам даже тех, кто стоял за стеклом. Он был не человеческим — почти звериным. Открытым, хриплым, срывающим голос на клочья. Сара — D-302 — выгнулась на металлическом столе, ремни врезались в запястья, кровь проступала под ними. Её тело билось в судорогах, из груди вырывались хрип и стон, но именно этот крик был началом конца. Крылья, словно живые, начали рвать себе путь сквозь плоть. Не плавно — жестоко. Мышцы надрывались, кожа лопалась, под слоем крови и тканей расползались длинные, чёрные структуры, холодные и острые, как лезвия. Именно в этот миг крик стал истерическим. Разрывающим горло. Он был не просто от боли — он был от ужаса, от непонимания… Он не утихал. Он дрожал, обрывался на дыхании, превращался в судорожный всхлип — и снова перерастал в вопль. Рот был раскрыт в безмолвной агонии, но звук всё равно рвался наружу, сорванный, натянутый, будто вокальные связки трещали вместе с кожей. Ее взгляд упал ниже, смотря в сторону стекла обезумевшими от боли глазами, зрачок расширялся и сужался. За стеклом кто-то отшатнулся. Один из учёных что-то прошептал, другой записывал данные, словно наблюдал за рождением не человека — а оружия. А она продолжала кричать. Пока не осипла. Пока голос не стал шепотом. Пока крылья не вышли полностью, сочащиеся кровью, тяжёлые, расправленные… кровь хлынула на металлическую поверхность, а крылья резко вырвались наружу, расправляясь, как две окровавленные лезвия.

Всё залило красным.

Свет гаснул.

Все замолкло.

…кап…

…кап…

…кап…

За тонкой, металлической дверью раздался резкий голос: — Подъем! Две минуты на сбор, живо! Сара дернулась. Это Капитан… Сон рассыпался, как осколки стекла. Казарма оживала — скрипели кровати, гремели сапоги, кто-то матерился в полголоса. Сквозь щели в двери просачивался свет из коридора — холодный, ровный, как дыхание казенной системы. Комната была крохотной: узкая койка с серым одеялом, старый деревянный комод, стол, покрытый вмятинами и царапинами от времени и чужих рук. На столе — аккуратно сложенная форма: рубашка, брюки, ремень, перчатки. Все в идеальном порядке, как учили. Сара смотрела на неё с тяжелым сердцем. Сегодня — первый выход на тренировочное поле. Сегодня — впервые с другими. Она села на кровати. В спине — легкая боль. Привычная. Она не чувствовала ее постоянно, только в моменты, когда волновалась… как сейчас. Крылья, светлые, с серебристым отливом, были сложены, как у птицы перед бурей. Ткань формы никогда не касалась их — специально сшито под неё, словно и не человек вовсе. Сара вздохнула — и крылья едва заметно дрогнули. Она одевалась медленно, почти церемониально. Рубашка легла на плечи, крылья вышли сквозь специальные разрезы. Она затянула ремень, поправила воротник. Сапоги звякнули, когда она встала. В зеркале, что висело над комодом, она увидела отражение: высокая, худая, с прямой осанкой и острыми чертами лица. Но глаза выдавали тревогу. И крылья — чуть расправленные — словно чувствовали приближение боя. В коридоре снова крик капитана: — Сорок секунд! Где вы, черт побери?! Солдаты выстроились в ровную линию вдоль стен — стройные ряды серых фигур в одинаковых формах, блестящих от дисциплины и утреннего пота. Воздух был натянут, будто струна, каждая мелочь казалась громче обычного: хруст подошв, щелчки пряжек, стук ног по линолеуму. Свет над головой — тусклый, люминесцентный, создавал резкие тени, от которых лица казались чужими. Сара встала в строй последней. Спина выпрямлена, плечи ровные. Крылья — сложены, прижаты к лопаткам, будто пытались исчезнуть. Но они не исчезали. Их невозможно было не заметить. Из вырезов на спине формы медленно выступали края пера, словно лезвия, загнутые внутрь. Даже в спокойствии они казались живыми. Солдаты косились. Кто-то — исподтишка, кто-то открыто. Пары глаз прожигали её спину, словно сканировали. Шёпоты ползли по строю: — “Это она? Та самая?” — “Говорят, ей крылья вшили...” — “Чудовище. Даже не человек.” Сара молчала. Стояла, как училась. Как умела. Внутри всё сжималось — не от стыда, а от обнажённости. Она чувствовала себя не солдатом, а мишенью. И вдруг — голос. Громкий, как выстрел. — Эй! Капитан Прайс. Он шёл вдоль строя уверенно, с тяжёлой походкой, как тот, кто прошёл и пламя, и сталь. Глаза — острые, синие, будто сквозь неё смотрели. Он остановился рядом с ней, провёл взглядом по ряду — от одного солдата к другому. Все моментально выпрямились, тени шёпота исчезли. — Кто-то из вас забыл, где находится? Пауза. Тишина. Ни одного движения. — Повторяю для тех, кто туго соображает: каждый, кто стоит в этом коридоре, — солдат. Он повернулся к ней. Кивнул — коротко, по-своему. — И кто продолжит это дерьмо — пойдёт драить сортиры до следующей ротации. Вопросы? Ни звука. Сара стояла, не дыша. Но внутри — будто что-то треснуло. Стало легче. Не совсем. Но чуть-чуть. Прайс не приласкал. Он поставил её наравне. А это было важнее. — Вперёд шагом! Задний двор. Готовность к полевой тренировке. Быстро. Колонна двинулась. Сара шагала в хвосте. Коридор тянулся, как кишка старого зверя: трубы на потолке, облупленные стены, на которых следы прошлых поколений. Вдоль стены — двери в помещения солдат. Все одинаковые: по два койко-места, пара шкафов, умывальник. Спартанские и тесные. Из-под некоторых дверей струился тусклый свет, откуда-то доносился звук радио. Сапоги глухо стучали по металлическим ступеням. Лестница вела вниз, вглубь бетонного корпуса, и каждый шаг отдавался эхом, будто сама казарма наблюдала за ними. Запах сырости и металла витал в воздухе, смешиваясь с запахом промасленной формы и напряжения. Сара держалась чуть позади, глядя на спины солдат перед собой. Крылья касались перила, неуклюже шуршали по стене — не привыкли к тесным углам. С каждым витком лестницы тревога сжималась крепче. Всё тело было в напряжении: дыхание сбивалось, сердце стучало в висках. Она боялась не упасть. Она боялась выглядеть глупо. Показать, что не знает, как быть “одной из них”. Выход на улицу резанул холодом. Яркий утренний свет ослепил — не теплый, а жёсткий, резкий, как на плацу и должно быть. Воздух пропитан пылью и потом. Асфальт на заднем дворе — потрескавшийся, утоптанный временем и ботинками сотен таких, как они. По краям — мишени, полосы препятствий, стены для лазания. Солдаты быстро построились в ровный ряд, точно, слаженно. Сара заняла место в конце, как её научили. Крылья она прижала, сжав плечи, стараясь занять как можно меньше места. Но их не спрячешь — тень от них чётко падала на бетон, не позволяя забыть, кем она стала. Капитан Прайс вышел последним. Сигарета в зубах, взгляд — холодный, как сталь. — Внимание! Сегодняшняя тренировка — полоса препятствий плюс бег с тактической нагрузкой. Без нытья, без переглядок. Работаете как единое целое. Понято? — Так точно! — хором прогремел строй. Сара запоздала на полсекунды. Слишком тихо. Слишком неуверенно. Но Прайс ничего не сказал. Он начал объяснять задачи: — На первой точке — лазание. Используем стены, верёвки. Не срываемся. Вторая — стрельбище. Третья — бег с весом. Мешки по 15 кило, переносим до отметки и обратно. Всё ясно? Сара пыталась схватывать каждое слово, повторять в голове как заклинание. Взгляд её метался: стены, мешки, мишени — всё казалось чудовищно сложным. Но она держалась. Делала вид, что знает, что делает. Она слышала, как рядом кто-то снова шепчет: — “С крыльями на полосу? Посмотрим, как она…” Но старалась не слушать. Она всматривалась в лицо Капитана. И в тот миг, когда он коротко взглянул на неё — даже не моргнув — в этом взгляде было всё, что ей сейчас нужно: “Ты здесь. Делай.” Разминка началась резко, без плавного вступления. Прайс только бросил: — “Разомнулись и встали по трое. Кто сдохнет — за своим телом сам и вернётся.” Солдаты сразу начали двигаться: отжимания, приседания, бег на месте, растяжка. Всё строго, отточенно. Мускулы работали как механизм. Сара встала в ряды, повторяя за другими, сбиваясь в ритме, с неровным дыханием. Её тело было гибким, но слабее, чем у остальных. Спина болела от крыльев, которые, даже в сложенном состоянии, тянули вниз, меняли центр тяжести. Руки дрожали после десяти отжиманий, колени дрожали после тридцати приседаний. Она пыталась не показать — но мышцы предательски срывались в микросудорогах. Пот уже стекал по вискам, сердце колотилось. И это только разминка. Прайс окинул всех взглядом, потом кивнул: — “Трое — вперёд. Остальные — шаг назад. По очереди. Полоса не ждёт.” Сара оказалась в третьей тройке с двумя мужчинами — широкими, грубыми, быстрыми. Они рванули вперёд по свистку. Она побежала за ними, отставая с самого начала. Стена. Верёвка. Прыжок. Она перепрыгнула первую преграду, едва не сбив дыхание. Пролезла под брусьями. Потом — бег. И дальше стрельбище. Она справилась довольно быстро. После — мешки. Тяжёлые, пыльные, с выбитой маркировкой. “Женские — по 15! Подняла и пошла, быстро!” — крикнул кто-то из инструкторов. Сара схватила мешок. 15 кило — не смертельно. Но всё тело уже дрожало от усталости. Она сделала пять шагов, десять… И споткнулась. Нога зацепилась за корень на краю поля, мешок повис на плечах, и она рухнула лицом в землю. Пыль забила нос и рот, камни царапнули кожу на щеке. Крылья дрогнули, судорожно расправляясь от удара. Крик смеха позади. — “Она что, из ваты?” Сара стиснула зубы. Кулаки дрожали. В глазах — слёзы не от боли или от ярости. От стыда. И тогда всё стихло. Всё — кроме внутреннего голоса… Бэлла?… Хватит бояться. Ты не просто человек. Ты — не только руки и ноги. Ты — больше. С глухим звуком — словно раскрылись два полотна шелка, натянутые ветром. С шорохом, похожим на шелест парусины, когда её надувает ветер. Сверкнули на солнце, белые, с тонкими прожилками света, как замёрзший лёд на рассвете. Они не были механическими — они были живыми. На свету перья отливали перламутром: нежный синий, розовый, фиолетовый скользили по поверхности при каждом движении, будто на них легла заря. Каждое перо было полупрозрачным, с тонкими капиллярами, почти как крыло бабочки, только намного крепче. Кончики вибрировали от ветра, едва слышно. Сара поднялась. Крылья не несли её в небо — она не собиралась лететь. Но они поддерживали, отталкивали воздух, помогали держать равновесие. Она чуть наклонилась вперёд — и сделала шаг. Потом ещё. Крылья двигались синхронно с телом — расправляясь и складываясь на каждом рывке, как будто всегда были частью её бега. Она не летела — она бежала быстрее, сильнее. Легче. Мешок снова был в руках. Сердце билось ровнее. Пыль больше не липла — она рассыпалась под её ногами. Крылья помогали ей не упасть, амортизировали каждый толчок, каждый споткнувшийся шаг. Финишная прямая казалась бесконечной. Сара бежала, стиснув зубы, прижимая мешок к груди. Ноги наливались свинцом, каждая мышца кричала. Крылья за спиной дрожали от напряжения, воздух срывался с перьев, оставляя за ней легкий шлейф пыли. Она не чувствовала времени — лишь сердце, гремевшее в ушах. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. И вдруг… она заметила знакомую фигуру. Он стоял в конце полосы, словно вырезанный из стали. Лейтенант Саймон, но здесь, среди солдат, его знали по другому имени: Гоуст. Не было сомнений, кто он. Его нельзя было спутать ни с кем. Высокий, почти на голову выше окружающих. Плечи широкие, как у бойца из старой военной хроники, грудь — бронеплита под чёрной тактической формой. Его экипировка отличалась от остальной: тёмная, массивная, с плотными тканями, бронеэлементами и множеством ремней. Специальные войска. Элитные. Таких, как он, не ставят в строй — их выпускают в бой. На лице — маска. Полумаска с черепом, выцветшим, будто старое проклятие. Белый череп на фоне чёрной ткани смотрел немигающим взглядом прямо вперёд, зловеще и хладнокровно. Поверх — балаклава, тень скрывала его глаза, но всё равно чувствовалось, как он смотрел. В упор. На неё. В правой руке — секундомер, черный, как и всё на нём. Он отслеживал время, молча, хладнокровно, будто решал, кто достоин, а кто — нет. Его поза была расслабленной, но в этой тишине ощущалась опасность — затишье перед бурей. Сара пересекла финиш, ступни с глухим хлопком коснулись черты на асфальте, и она едва не рухнула от усталости. Крылья сжались, покрытые пылью и потом, словно тяжёлое покрывало за спиной. Она стояла, опустив голову, дыша рвано, вслушиваясь в гул крови в ушах… и вдруг услышала его голос. — Шестнадцать минут двадцать восемь секунд. — хриплый, низкий, будто сорванный временем и пеплом. Голос Гоуста. Он не смотрел на неё — или, возможно, именно смотрел, но с ним никогда не поймёшь. Его череп на лице оставался неизменным, холодным, как символ. Он произнёс это время спокойно, без оценки. Ни похвалы. Ни упрёка. Капитан Прайс, стоявший у входа на полосу, закурил сигарету с тем самым выражением, которое всегда значило — “сейчас будет весело.” Он кинул взгляд на Гоуста, затем, щурясь сквозь дым, сказал с усмешкой: — Ну что, Лейтенант… может, покажешь нашим юным бойцам, как это делает солдат, а не обычный человек? Гоуст даже не шелохнулся. — Хах… То есть я не человек, Капитан? — глухо проговорил он, не глядя в его сторону. — Ты? — усмехнулся Прайс. — Ты — кошмар на экспорт. Но рекрутам нужно шоу. Дай им шоу. Но Гоуст не ответил. Просто опустил секундомер, подошёл к старту… и взял сразу два мешка, привязав их ремнями к телу. Один — на правое плечо. Второй — на левое. Два по тридцать килограммов. Шестьдесят. И всё это — в полной экипировке: броня, разгрузка, наплечники, перчатки, ножи, подсумки. И всё равно он двигался так, будто вес — это не обуза, а часть его. Толпа замерла. Сара не сводила с него глаз. И он пошёл. Гоуст преодолевал полосу не бегом — рывками, точно, выверенно. Он не срывался, не оступался. Он шёл, как машина. На стене — не лез, а будто влетал, подтягиваясь с грацией зверя. Верёвки не путались у него под ногами — он перепрыгивал их. По земле — почти скользил, шаг в шаг, будто выверенный танец. Мешки даже не дрожали. Стрельбище пройдено за пару секунд, без единого промаха. Финиш. Пыль заклубилась под его ботинками, когда он резко остановился у финишной черты. Капитан мельком глянул на секундомер. — Девять минут пятьдесят одна. — сказал Прайс с ухмылкой. — В броне. С двумя мешками. Под аплодисменты. Тишина. А потом кто-то начал хлопать. Осторожно. Неловко. Потом громче. Некоторые начали аплодировать искренне, кто-то — с нерешительностью. Но все смотрели на Гоуста иначе. Он стоял, дышал чуть чаще обычного, но не был уставшим. Ни капли слабости. Сара не могла отвести взгляд. Он стоял прямо, будто и не прошёл только что полосу с двумя мешками по тридцать килограммов. Пыль оседала на его чёрной форме, как на статуе. Он спокойно, без спешки, опустил мешки на землю. Мышцы под тканью напряглись на миг — и тут же снова расслабились. Ни единого резкого жеста. Ни капли показного усилия. Только хладнокровие и абсолютный контроль. Он даже не взглянул на них, на десятки пар глаз, что следили за ним с напряжённым трепетом. Просто протянул руку, и Капитан Прайс молча вложил в неё секундомер. — Всё, — коротко бросил Гоуст. И всё. Сара стояла немного позади всех. Пот стекал по позвоночнику, пальцы дрожали, а крылья — словно чувствовали её волнение — тихо вздрагивали, едва шелестя перьями. Полупрозрачные кончики дрожали от воздуха, словно пытались дотянуться до него, до фигуры в чёрной форме, неподвижной, как тень. Когда Сара, всё ещё раскрасневшаяся, с крыльями, чуть сжавшимися от волнения, отвела взгляд, он позволил себе то, что запрещал себе каждый день. Посмотреть. Её крылья — такие живые, трепещущие, с перьями, что отражали свет, словно перламутр на утреннем снегу, — завораживали. Но дело было не в них. Не в генетике. Не в экспериментах. Не в прошлом. А в том, как она держалась. В том, как поднималась, когда другие падали. Как пыталась быть солдатом. Он смотрел, как она стоит немного в стороне, будто стараясь быть невидимой. Как прижимает руки к бокам, будто хочет спрятать то, что уже давно не скроешь. Как тяжело дышит, но держится. Его глаза, скрытые под тенями балаклавы, скользнули по её спине — по тонкой фигуре, чуть дрожащим от усталости и волнения плечам, и по тем самым крыльям, которые он видел ещё тогда — в крови, в бинтах, в слезах — когда выносил её из ада лаборатории. Он следил за каждым их движением — полупрозрачные, с перламутровыми бликами, отливающие светом в лучах холодного утреннего солнца. Они дрожали, как дыхание, как сердце, как то, что он годами старался заглушить внутри себя. Она не видела его взгляда. И он был рад. Не должен. Не может. Он умел быть другом. Умел защищать, вести, убивать — но не любить. Любовь ломает. Делает уязвимым. А уязвимость — это смерть, не только для него, но и для неё. Единственный, кто знал правду — стоял рядом, чуть поодаль, с сигаретой в зубах и тяжёлым, понимающим взглядом. — Она всё-таки использовала их, — тихо проговорил Прайс, появившись рядом и вставая так, будто давно знал, куда будет направлен взгляд Гоуста. Гоуст не ответил. Только сжал секундомер. Гоуст медленно выдохнул. — Она слишком хороша для меня, Капитан. Я — шрам. Я — тень. — Может быть. Но даже тень нуждается в солнце, чтобы существовать. А она — ярче, чем ты думаешь. Решайся пока у тебя есть возможность думать. Пока ты еще можешь ей сказать об этом. Мы все же каждый день идем как на расстрел, сынок. Но… если ты все же думаешь, что не стоит, я не буду тебя упрекать в этом, но тебе будет тяжело жить с мыслью об этом, что ты не смог ей признаться в этом, поверь мне… Смена темпа наступила неожиданно — после утреннего построения, криков Прайса и жестких испытаний на полосе препятствий, всё резко затихло. Впереди отряд шёл плотной колонной, сапоги отбивали глухие шаги по бетонному полу, а где-то в конце этого живого звена шла Сара — с пылом в щеках, чуть подрагивающими от усталости руками и всё ещё расправленными крыльями, которые медленно опускались, словно дышали вместе с ней. Позади шагали Капитан и Лейтенант — как два скалистых утёса, замыкающих строй. Их взгляды не упускали ни одной спины. Но Саре казалось, что Гоуст идёт ближе, чем обычно. Она чувствовала его присутствие — тяжёлое, надёжное, почти тёплое. От этой мысли внутри всё сжалось, но она улыбалась. Незаметно, самой себе. Она шла навстречу завтраку, и это казалось почти наградой. Каша! Её любимая. Хоть бы была с маслом. Хоть бы осталась горячей. Большинство новобранцев закатывали глаза при одном её виде, а многие тайком таскали с собой запрещённые шоколадки, сухие пайки, кто-то даже конфеты — лишь бы не есть столовскую еду. Но не она. Сара не была привередливой — слишком много лет провела в стерильных белых комнатах, где запах такой еды существовал только в мечтах. Вскоре все подошли к столовой. Дверь была металлической, стёртой, с вмятинами и следами чьих-то кулаков — её явно открывали с боем не раз. Внутри пахло… уютно. Невозможно вкусно — масляной кашей, свежим хлебом, чем-то солёным, перченым и очень настоящим. В этих запахах было больше тепла, чем во всей казарме. Столовая была потрёпанной — облупленные стены, потемневшие от времени столы, стулья, у которых один из четырёх ножек шатался, как подкошенный. Но в этом был свой шарм, почти домашний. Сара оглянулась — столы ещё не были заняты, солдаты начали рассаживаться группами, шепчась, смеясь, кто-то зевал, кто-то уже спорил о времени, за которое пробежал полосу. Она искала место. Не лучшее. А своё. Там, где будет тихо. Где она сможет выдохнуть. Где на неё не будут глазеть, как на экспонат из музея. Где она сможет спокойно есть свою любимую кашу, не отвечая на косые взгляды и не слушая шёпот за спиной. Наконец, взгляд упал на угол у окна. Там, где ветер чуть колыхал занавеску, и солнце скользило по столу пятном света. Там было пусто. Идеально. Она прошла между столами, ощущая, как спина покрывается мурашками — чувствовала взгляды. Сделав шаг туда, она краем глаза заметила — за ней идут они. Капитан. И Гоуст. Он ведь тоже был здесь. И Прайс. Они шли за ней, не обгоняя, не торопя. Просто рядом. Сара села, расправив крылья как можно ближе к спинке стула, аккуратно, чтобы не задеть рядом стоящий. Сделала вдох. Пахло едой, жизнью. Своим местом в этом странном, грубом, но настоящем мире. Сара только успела удобно устроиться у окна, поставив поднос с кашей и парой ломтей тёплого хлеба на стол, как рядом с ней с грохотом сел Марк. Стул скрипнул под его весом, он плюхнулся небрежно, с привычной дерзостью, которую Сара уже знала и даже любила — по-дружески. — Ты бы видела лицо сержанта Соупа, когда я перепрыгнул яму не по его схеме. Словно я ему в лицо плюнул, клянусь, — усмехнулся он, хватая хлеб. Сара рассмеялась тихо, тепло. Она расслабилась — с Марком было просто. — Соуп просто не выспался, — сказала она, ковыряя кашу. — Ты опять нарушаешь строевые приказы, Марк. Когда-нибудь он тебя запомнит. — Я этого и добиваюсь, — ухмыльнулся он, подмигнув ей. — Хоть кто-то будет помнить моё имя. Он наклонился ближе, и Сара засмеялась снова — лёгко, по-настоящему, искренне. В этот момент она не заметила взгляда, что впился в них со стороны офицерского стола. Саймон. Он не ел. Не разговаривал с Прайсом, который сидел рядом, занятый чем-то на планшете. Он просто наблюдал. Его поза была как всегда расслабленной — локоть на столе, подбородок чуть опущен. Но глаза, тёмные, хищные, не отрывались от Марка. Он следил за его руками. За тем, как Марк чуть наклонился к Саре, как коснулся её плеча, смеясь. Как смотрел ей в глаза. И за тем, как она смотрела на него. В груди Гоуста что-то нехорошо сжалось. — Слишком близко, — подумал он. — Слишком легко с ней. Он знал, что у Сары и Марка — общая история. Знал, что у них нет романтики, по крайней мере не было до этого момента. Но всё же…

Саймон никогда не мог быть таким — лёгким.

Он не умел рассмешить. Не умел подмигнуть и сказать глупость. Он мог только защищать. Сражаться. Молчать. Прайс оторвался от планшета и бросил короткий взгляд на него — внимательный, знал куда смотреть. — Ты выглядишь так, будто сейчас пырнёшь кого-нибудь ложкой, — пробормотал он вполголоса. Гоуст лишь хмыкнул, оторвав взгляд с Сары и Марка, взглянув на свою тарелку с едой, молча приподняв маску лишь так чтобы было удобно есть, решив пытаться не обращать на них внимания…