So Ssick

я трогаю жизнь за предплечье, она не дышит

она не шевелится в треснувшей лобной доле

носить под затылком булыжники неудобно

и больно, и, вроде, уже никуда не денешь;

любой подвернувшийся солнечный день как дебри, отстой идея,

парад падений

и смертное тело не хочет быть смертным телом.

черт знает, что с этим делать.

Шесть демонов Мэйю

***

      Феликс перестал есть. Зато начал притворяться. Никто не знал, когда именно. Сначала просто стал есть меньше. Все время вписывал какие-то мерзкие циферки в телефон. Пальцы, клацающие по экрану с каждым днём все больше напоминали соломинки. Фотографировал каждый прием пищи. Начал таскать в сумке аптечку с подозрительными пилюлями. Говорил, что это обезболивающие от спины. Ему верили. Потом перестал ужинать. Всё чаще отказывался от обеда. Завтракал овсянкой на воде. Из яиц зачем-то убирал желток. Все чаще пролистывал комментарии под своими фотографиями. Улыбался взволнованным восклицаниям стей о своем весе. Начал замазывать веснушки. В общем, потихоньку сходил с ума. Хенджин заметил первым. Чертовски, сука, поздно заметил. За ним опомнился Чан. Он по-отцовски усадил Феликса на диван и провел воспитательную беседу. Феликс тупо смотрел в острые коленки. Щебетал что-то про грыжу и подготовку к концертам. Хенджин не слышал. Старался не слышать и не слушать. Только грыз щеку. Как будто пытался наесться за двоих. Щека была на вкус как железная липкая пасть болезни. Не вкусно, даже отвратительно. Но он продолжал. В тот день Феликс поел вместе со всеми и скрылся в своей комнате. Больше не выходил. Хенджин осторожно приоткрыл дверь спальни. В комнате воняло обманом и желудочным соком. Феликс спал в коконе пушистых белых одеял. Почти сливался с ними. Врастал плотью в пух. Хенджин осторожно, чтобы не потревожить, подоткнул одеяло и поцеловал бледное чудо в макушку. Поставил на тумбочку пачку обезжиренного шоколадного молока. Она торжественно вещала: «Без сахара. Без лактозы. Без ГМО» Короче без нихуя. Сплошное наслаждение. Хенджин оглянулся ещё раз через плечо, прежде чем выйти из комнаты. Просто, чтобы убедиться, что мальчик, что был похож на приведение, ещё дышит. Он дышал. Спал, дышал и урчал голодным животом. Призрачный мальчик сопел и таял на глазах.

***

      От Феликса пахло сиропом от кашля. Ужасно приторным, жутко сладким, до тошноты мерзким сиропом. А ещё смертью. Легкий, почти неуловимый шлейф истощенной гибели вплетался в стойкий, своей сладостью похожий на гниение, запах мерзкого лекарства. Он кашлял, давился, но продолжал пить его по три раза в день, попутно запихивая в глотку колёсики кофеина и аспирина.Горько-сладкая смесь лилась по костяшкам горла, что когда-то были шеей и вызывала искры слез из глаз. Пытался справиться с чувством голода таким образом. Заглушал физику химией. Получалось на удивление отлично. Не так отлично получалось скрывать свои маленькие (такие же как его запястья и лодыжки) шалости. Он оправдывался тем, что перелил лакричный сироп в бутылочку из-под лекарства, чтобы было проще добавлять сироп в кофе. Больше чем кофе в этой жизни Феликс ненавидел только лакрицу. И себя. Мысли кружились над макушкой Хенджина стаей надоедливых мошек. Бились о череп, но никак не могли пробраться внутрь и сложиться во что-то подобное человеческой речи. Вместо этого получался только детский испуганный лепет и старческий вой отчаяния. Кулаки Хвана белели в костяшках и становились цвета Феликсова лица. Болезненно прозрачными, с красными вкраплениями. Звезды - веснушки исчезающего мальчика с каждым днём становились все ярче из-за контраста с лицом цвета белого покрывала. Такими накрывали трупы в морге. Хенджин поморщился от внезапной мысли о покрывале и бирке на ноге, которая таки умудрилась влететь в ухо и засесть в костяном коробОчке. Снова посмотрел на веснушки. Или как бы их назвал сам Феликс - кляксы от грязи. Дурачок. Мошки залетали в уши нескончаемым потоком и собирались в крики, вой, скрежет зубов и тихое хныканье. Дурачок дурачок дурачок дурачок дурачок. Пока внутренний Хенджин скулил и царапал легкие ребрами, внешний лишь продолжал исподлобья наблюдать за привидением, носившим имя Феликса. Разжал кулаки. Хрустнул запястьями. Попытался разжать зубы. Получилось не с первого раза. Подцепил со стола упаковку шоколадного молока. Разжал, наконец, челюсти. Снова сжал, удерживая в них колпачок перманентного фиолетового маркера. Закрасил упаковку молока черточками, звездочками, снежинками и котами. Закрасил все, до последней проклЯтой (или прОклятой) цифры. Маркер уронился на стол. Колпачок треснул в тисках зубной эмали. Хенджин отплюнул его на стол, к маркеру. Облизал чернила с губ. Язык пощекотала фиолетовая блестяшка. Ежевичный, вкусно. Вкусно… Феликс. Ежевично-хрупкий Феликс стоял возле станка и разминал то, что должно быть мышцами. Хван максимально ослабил хватку на упаковке молока. Упаковка пугливо дрожала в ладони, не желая лопаться под нажимом нервных пальцев. Хенджин на ватных ногах подошел к мальчику-приведению. Протянул трясущуюся ладонь с подношением. На Феликса посматривало две пары глаз: одни умоляющие Хенджина. Другие черточно - звездно - снежно - кошачье - ежевичные с испуганной шоколадно - молочной пачки. Хенджин, пачка и мошки в костяном коробОчке молились. Все вместе, наперебой и в один лад: Пожалуйста, пожалуйста, возьми. Прими подношение, о, прекрасное приведение Феликс улыбнулся, оскалил клычки. Мошки жужжали наперебой, разрывая коробОчек изнутри: И зачем только ему клычки? Он же питается только травой и разбавленным молоком, как маленький телёнок. Хенджин цыкнул на них и вложил трясущуюся упаковку в маленькую бледную ладошку. Упаковка завертелась вокруг своей оси. Глаза Феликса жадно высматривали закрашенные ежевичным маркером цифры. Маленький математик. Феликс достал телефон и навел камеру на штрих-код на растерянной упаковке. Хенджин рвано выдохнул сам себе: Проёб Экран телефона замигал заветными циферками. Глаза Феликса округлились, к горлу рефлекторно подступил ком. Он сглотнул его, восстановил улыбку, убрал упаковку в рюкзак. — Спасибо, Джинни. КорОбочка в форме сердца жалобно заныла и заскулила в рёберной клетке. Мошки притихли. Хенджин натянул уголки губ и молчаливо кивнул. Как я мог забыть, что приведения не питаются человеческой едой. Погладил призрачно-ежевичного мальчика по звездам на скуловых косточках. Поцеловал в уголок губ. В нос ударил гниловато-приторный запах сиропа. Хенджин прикрыл глаза, задержал дыхание, поцеловал ещё раз. Постарался не думать о примеси истощенной смерти, что вуалью накрывала запах сиропа. Восстановил дыхание только когда Чан призвал всех подняться и начать репетицию. Все бездомные детишки кидали взволнованные взгляды на приведение.

***

В туалете общежития, в мусорке лежал смятый трупик истощенной упаковки, в раковине остатки молочно - шоколадных слез. Хенджин капнул пару своих, человеческих, к тем что покоились в раковине. Мошки не решились беспокоить молчание своим жужжанием. Только тихонько стрекотали, поминая татуированный ежевично - блестящими чернилами трупик пачки в урне. Хенджин устало скатился по стенке и устремил невидящий взгляд на импровизированную могилку. Перед глазами беспорядочно летали светлячки - видения. На их сияющих брюшках были изображения больницы. Капельницы. Белые покрывала. Иголки, острые как ключицы. Бирки на ногах. Мальчик-приведение. Белые покрывала. Бирки на ногах. Белое покрывало на мальчике. Оглушающий писк. Бирка, покачивающаяся на ноге привидения. Этой ночью Хенджин так и не смог уснуть.