So Ssick

после шторма всегда остается чёрт знает что и чёрт знает как:

перевернута плазма, нет стёкол, завален шкаф,

удивленно моргаешь с обломками под ногами, 

вспоминая покой так часто, что он икает 

новый шторм не близнец прошедшим, но схожа суть:

ты букашка в коробке от спичек, тебя трясут, 

ты жемчужина в длинной банке, тебя трясут, 

и пейзажи снаружи сливаются рябью, мутью 

успеваешь слегка кивнуть им

ты не Элли, но ветер в канзас унести пытается; 

потираешь затылок, свалившись в кусты терновника:

после шторма всегда остаются кусочки старого, 

чтобы ты наконец собрался во что-то новое

Шесть демонов мэйю

***

      Прошлогодний снег нежно припорашивает старые грабли — ложится на город мягким пуховым одеялом, укрывая от бед и тревог. Хёнджин возится на кухне, напевая какую-то глупую рождественскую мелодию и заваривает напитки. Под приглушённым светом от вытяжки в тёмной вечерней кухне общежития он кажется волшебным. Сказочно - нереальным.  — Держи. Как ты любишь. — Хван ставит на стол чашку кофе для себя и травяной чай с лимоном для Ликса. (Потому что Хёнджин знает как никто другой — больше, чем кофе в этой жизни Феликс ненавидит только лакрицу и себя.) Феликс, благодарно кивая, отправляет в рот мармеладную конфету без сахара и делает глоток горячего чая, намеренно обжигая себе язык — так проглатывать мерзкий вишнёвый комок намного легче.  Не то, чтобы он всё ещё вообще не может есть. Нет, конечно нет. Он ест здоровую пищу три раза в день, иногда даже позволяет себе что-то калорийное. Просто иногда… накрывает.  Он дважды в месяц встречается с врачом, что непрерывно талдычит ему о том, что ремиссия — это не про вес, а про умение противостоять выученной привычке вписаться в конформность общества.  Он ест через силу, проглатывает комок пищи, постоянно застревающий в горле, со слезами на глазах.  Он то занавешивает все зеркала в комнате, стараясь не смотреть на округлившиеся щёки, то наоборот подолгу вглядывается в веснушки без тональника, стараясь привыкнуть к ним и начать их воспринимать не как обычно — кляксами грязи, а как Хёнджин — созвездиями.  Старается видеть в себе красоту и силу.  Старается найти силы видеть в себе красоту. Потому что он обещал Хёнджину.  Он пообещал себе. Он наблюдает за старшим, что облокотился на столешницу и попивает свой кофе из кружки «kiwi boss». В свете от вытяжки он с каждой секундой всё красивее. Это начинает напоминать сон. Не в силах противостоять искушению, Феликс на ногах - пружинках приподнимается и ластится к крепкой груди любвеобильным котёнком. Позволяет ласкать свои щёки.  Позволяет сжимать талию.  Позволяет усадить себя на столешницу. Позволяет целовать — глубоко и чувственно, каждый раз как в первый. Позволяет любить себя.  Позволяет себе любить. — Я в душ. — шепчет Хёнджин, оставляя лёгкий поцелуй в веснушку в уголке верхней губы. — Подожди меня в комнате, хорошо?  Феликс кивает, наблюдая как Хван уходит в ванную, и сползает со столешницы, шаркая в сторону комнаты Хёнджина.  Их недавно расселили по новым общагам, и теперь Хёнджин (номинально) живет с Чанбином. По факту же, как только Ли оказывается на пороге (довольно часто) — сосед оставляет квартиру им двоим, поспешно ретируясь по причине: «Я после вашей последней ночёвки не мог даже подойти к кухонному столу ещё с месяц. А есть с него и того больше. Я уж лучше с Сынмо в лол поиграю. Или в геншин. Да хоть в нарды, лишь бы иметь возможность спать ночами без кошмаров!»  Хёнджин считает что, он излишне драматизирует. Чанбин же считает, что использовать пояс от кухонного фартука (общего!!!) для плотских утех — не окей.  Сошлись на том, что Чанбин очень скучает по ребятам и иногда уходит ночевать к ним. Меньше знаешь — лучше ешь. (А поесть он любит.) Когда Хёнджин возвращается из душа, Феликс уже лежит на кровати, уткнувшись в телефон и допивает пачку молока. Смотрит снизу - вверх из под ресниц, разглядывая капли, что стекают по голому торсу и скатываются под полотенце. Хван склоняется над ним, забирает пустую, разрисованную розовыми рисунками упаковку и откладывает её в сторону, впиваясь в мягкие губы требовательным поцелуем, слизывая шоколадно - молочные капли. Феликс притягивает его ногами за талию ближе к себе и вцепляется юркими пальчиками в чужой затылок, по привычке пытаясь накрутить чёрные локоны на кулак, но руки соскальзывают с влажной щетины — он сих пор не может привыкнуть к новой стрижке своего возлюбленного.  Одежда слетает с разгорячённого тела, как мысли из головы — стремительно и безвозвратно. От прикосновений любимых рук к фарфоровой коже в душе тепло, даже жарко. И ни капельки не страшно. Внутренности внизу живота затягиваются в тугой ком, будто их перемалывает мясорубкой — даже чудится тихий, мерный скрежет жерновов. Хёнджин одной рукой подготавливает его, а другой сжимает талию — так сильно, будто пытается снять с него кожу, обнажить внутренности, пробраться прямо к сердцу — распять и отведать. И целует, целует, целует — требовательно и жарко.  Электронный будильник подсвечивает покрытые потом тела зелёным. Засевший в голове тинитус перекрывается тихим скулежом, что срывается с карамельных губ прямо в чужие, посылая по телу табун мурашек, когда он вбивается в податливую, мягкую плоть — грубыми толчками, но с нежностью в прикосновениях. Сердце нещадно колотится об оковы грудной клетки, когда Хёнджин смотрит поплывшим - улетевшим взглядом на разгорячённое тело, что извивается в коконе пушистых белых одеял — почти сливается с ними, врастает плотью в пух. Прекрасное, красивое, идеальное тело.  Он переворачивается, усаживая всё ещё слишком лёгкого Феликса сверху на себя и требовательно шлёпает по бедру. Тот лишь лукаво улыбается, обнажая клычки (мошки бьются в истерике, перемешивая внутренности внизу живота в бурляще - кипящую кашищу) и начинает двигаться — медленно, но резко, с оттяжкой.  По - змеиному бескостные конечности обвивают шею, остервенело впиваясь в неё коготками. Феликс прислоняется своим лбом к чужому, смотрит прямо в глаза хищным взглядом по - звериному чёрных глаз и наращивает темп, ни на секунду не отводя взгляда. Боже, как же Хёнджин его любит.  Как же он без ума от него. Быть настолько прекрасным должно быть нелегально на законодательном уровне. Мимо немым кинофильмом проносятся параллельные вселенные, но все это выглядит как свежеосвежёванная память: Переплетение влажных пальцев — пшеничные косы. Острые зубы, впивающиеся в нежную шею. Капли пота, мягко скатывающиеся по острым скулам. Громкие стоны, сменяющие тихий скулёж. Шум волн в ушах — клятвы и проклятия. Гортанные, высокие стоны — соблазнительно - смертельная песнь сирены. Бешеный разрыв аорты, будто сердце вот-вот остановится, разорвётся, и его придётся ампутировать. Не соображая, где явь, а где светлячки - видения, Хёнджин рассыпается на осколки - чувства, взрывающие глазницы, по кровотоку добирающиеся до сердца, сковывая его в магму, сжигая, сжирая языками пламени, превращая разрывающиеся внутренности в обжигающую лаву.  Дыхание застревает в горле, а руки сжимают подушку так сильно, что костяшки становятся такими же пухово - белыми. Видения - воспоминания улетучиваются из головы — остаётся только всепоглощающая, успокаивающая мгла. Уроборос, наконец, наелся и сыто облизнулся. Пока Хёнджин пытается вновь научиться дышать — змей - искуситель пристраивается под боком, пряча взмокший лоб в чужой груди. Мурчит бездомным, обездоленным котёнком, наконец-то нашедшим свой дом. Свою крепость.  Шепчет ласковости, признания и клятвы. Этой ночью Хёнджин и Феликс уснули вместе.

***

      Растрёпанный, только проснувшийся — будто очнувшийся после бесконечного, сладкого сна Феликс, накидывает на голое тело халат и шлёпает босыми ногами в ванную, еле разбирая дорогу в свете первых рассветных лучей. Прочищает пересохшее горло и брызгает холодной водой в лицо. Вид холодного кафеля всё ещё рефлекторно подкатывает к горлу ком. Он смотрит в зеркало, рассматривает маковое поле, расцветшее на шее и ключицах, скользит взглядом поуже не такому худому телу, погружаясь в раздумья, поедая отражение голодным взглядом.  Не такой.  Было лучше. Не красивый. Страшный. Ужасный. Отвратительный.  Мерзкий.  Прекратите. Боже, прекратите.  Пожалуйста, Г-споди, прекратите! Из череды тревожных мыслей его вырывают тёплые, крепкие руки, обвивающие тонкую талию.  Феликс переводит взгляд на зеркало, следит за узловатыми пальцами, пересчитывающими худощавые рёбра. Горячий шёпот, опаляющий ушную раковину, посылает по телу толпу леденящих мурашек:   — Ты у меня самый красивый, детка. Был и будешь.  Поцелуи в хлопково - трепещущую шею и ласковые поглаживания внушают уверенность в подкорку, будто кто-то святой мягко вплетает первые весенние цветы в солнечные волосы.    В отражении — его ангел - хранитель — стоит прямо за спиной и ласково улыбается. Жизнь — настоящая, дышащая, смотрит на него, в него, не мигая.  Он, наконец, осознал. Смиренно улыбнулся. Всё понял и беззвучно расплакался. Казалось, будто кто-то шептал: «Despite everything it’s still you, Felix.»

Война с собой никогда не кончается.