So Ssick

Вместо рта у меня стежки к огрубевшей прильнули коже.

Вместо глаз у меня бельмо застилает обзор на вещи.

Проржавевший насквозь, немой, изрисованный сеткой трещин,

Я пытаюсь ползти на свет, отыскать в себе к жизни рвенье,

чтобы сдвинуть к огню скелет и уткнуться в твои колени.

Майская. 

***

      — Давай ещё ложечку, детка. Жуй. Умничка. Я так люблю тебя. — От собственной беспомощности хочется реветь навзрыд. — Ты молодец. Я так горжусь тобой. Давай, ещё немного. — Горький ком в горле не дает проглотить, и Феликс так и остается сидеть с полными щеками. Хенджин кормит его с ложечки. Взрослого, блять, мужика, как маленького бестолкового ребенка. Потому что по-другому не работает. Проглотить пережеванное так и не получается, и Феликс выплевывает содержимое в салфетку. — Прости. Я… я попробую ещё. — Глаза влажные, но он не дает себе разрыдаться. — Все хорошо. Мы попробуем позже, да? Не мучай себя. — Легкий поцелуй в уголок губ. — Пойдем полежим, я почитаю тебе что-нибудь.  Легкий кивок, и Хенджин уже уносит его в кровать, укутывает в пушистое одеяло и прижимает к своей груди. Целует в висок, утирает мокрые щеки и шепчет нежности.  И становится тепло.  И почти не страшно.

***

      Феликс осторожно выбирается из крепких объятий, боясь потревожить. Электронные часы сообщают «02:36» и освещают путь в ванную. Он умывает лицо ледяной водой, упирается руками в раковину, крепко хватаясь за края, и старается дышать глубоко, перебарывая подступающую к горлу тошноту.  Из зазеркалья на него смотрит ужасающее нечто - синяки под глазами, кости на ребрах вот-вот прорвут кожу, цвет лица болезненно - зеленый, а веснушки - не созвездия - гравийная крошка.  Ангел - хоронитель кружит за спиной, ржет и душит, откусывает куски от плеч и шеи и отвратительно громко чавкает.  От зрелища начинает тошнить ещё сильнее.  Феликс смотрит в мертвенно - бледные глаза, набирается смелости, не отводит взгляд, стискивает зубы и дышит-дышит-дышит сквозь гнилостный смрад. Он не хочет умирать. Он, блять, не умрет. Никакой смерти в июле. Отсосите, Дуглас Пирс и иже с ними! Феликс выдыхает, смаргивает влагу с ресниц, разжимает закостеневшие пальцы.  Смерть за спиной пропадает.  Нужно убраться отсюда - вид холодного кафеля рефлекторно подкатывает к горлу ком. Он накидывает на себя плед и выбирается на балкон. Летний ветерок приятно холодит кожу, освежевая освежая мысли. Феликс поднимает глаза вверх. Почему-то вспоминаются слова мамы - такие далекие, детские, сладко-наивные: «Слезы не делают тебя слабым, Ёнбок. Поплачь, если хочется. А если боишься, что кто-то увидит - запрокинь голову. Так удастся не намочить щёчки.» Сквозь болотную муть, окропившую ресницы он смотрит на звезды - далекие и умирающие - видит себя. Галактика взрывается в коробОчке с тихим всхлипом, утопающим в шелесте деревьев. Загадывает желание: «Хочу быть нормальным. Хочу быть здоровым. Хочу быть.» Тянущее чувство в груди обжигает внутренности тошнотворным энуэментом.  Он остановится. Он обещал Хёнджину.  Он пообещал себе.

***

      Хенджин крепче сжимает худое плечо и оглядывается. В настоящей больнице совершенно не так, как в видениях - светлячки нагло врали.  Стены не зеленые, а молочно-белые, никаких бирок и пахнет не гнилью, а спиртом. Вместо отвратительного писка - разговоры посетителей и звонки стационарных телефонов.  Не так уж и плохо.  Тогда почему он так дрожит?  Феликс делает глубокий вдох и исчезает за дверью кабинета с аккуратной золотой табличкой «Др. Ким. Психотерапевт-психиатр». Неосознанно - блуждающим объектом Хенджин остается в зоне ожидания смотреть на белёсые костяшки и слушать гул больницы - но видеть светлячков и слышать мошек.

***

      Ли Феликс - маленькая душа, что скитается вокруг трупа - пялит в коленки и пытается  сформировать мягкую кашицу в голове в какое-то подобие человеческой речи. — …и теперь меня каждый раз тошнит. Я не могу поесть даже если сам этого захочу. А я хочу.   — Вы прыгаете в крайности, Феликс. — Доктор Ким - приятный мужчина средних лет в выглаженном костюме - поднимает взгляд с планшетки и хмурит брови. — Вы либо голодаете, либо объедаетесь. Либо спите по 20 часов, либо не спите вообще. Либо оцениваете свою внешность на 100, либо на 0. — Врач смотрит в глаза, но зрит в душу. Копается в кашице, вытаскивает насекомых и препарирует их под микроскопом с точностью маньяка - хирурга. По загривку пробегаются мурашки. — Вам нужно выучить, что такое серое. Жизнь это спектр. Ваби-Саби, Феликс. Слышали о таком? Ничто не идеально и вечно, и в этом идеал и вечность. Понимаете, о чем я? Феликс кивает болванчиком и жует губы.  — Хорошо. А теперь расскажите мне побольше о том, что вы чувствуете, когда едите. — Глаза, затянутые тонкой паутинкой морщин снова опускаются в планшетку. Блондин делает глоток воды и вздыхает. — Я чувствую…

***

      Заплаканный, выдохшийся, абсолютно вымотанный Феликс выходит из кабинета и встречается с тревожным, будто состарившимся на пару жизней, Хенджином. Старший поднимает тревожный взгляд, изучает, спрашивает, не говоря. Ёрзает будто на электрическом стуле.  Боже, этот дурак себе все губы искусал. Они смотрят друг в друга, коммуницируя на своем беззвучном языке, сплетают нити ресниц в признания в любви, вырисовывая их на коже щёк.  На них обоих по-разному, но полностью нет лица. Феликс горько улыбается. — Противорвотные, дневник питания и сеансы два раза в неделю. — Грустная полуулыбка и кивок в ответ. Малая кровь. Огромная трагедия. Большая, влажная ладонь в своей - маленькой и истлевше-холодной - ощущается до одури нежно и правильно. И тепло. И вместе.  Они все преодолеют вместе.

***

      — Индейка, томаты, рисовая лапша и соевый соус. — Большая, по канонам французской кухни, тарелка - чтобы обмануть мозг - с порцией ужина оказывается перед Феликсом. — 338 калорий. Тебя покормить, детка?  — Спасибо, Джинни-я, я попробую сам. — Мягкий поцелуй в макушку - такой нежный, что хочется заскулить - придает решительности.  — Хорошо. Я буду рядом. — Младший крутит в пальцах нервно подрагивающие палочки и кивает. — Приятного аппетита. Бледный всадник крутится за спиной, чавкает и гогочет, извивается вокруг шеи - придушивает, вызывая приступ тошноты. Красные конфетти норовят вырваться из горла, а гнилостные пасти клацают над ухом. Желудок болит, будто внутри схлопнулся капкан, а перед глазами взрываются кровавые цифры обратного отсчета: 

4:00

3:59

3:58

Феликс уголком глаза видит старшего, что пританцовывает возле раковины и напевает какую-то глупую детскую мелодию. Этот образ, почему-то придает уверенности в завтрашнем дне и своих силах. Феликс здесь - живой, все ещё живой. Его любимый человек рядом, заботится и принимает его.  Любит его. Любит таким, какой он есть, в любом весе и состоянии. Заспанным, грустным, веселым, толстым, худым, затраханным, зарёванным, блюющим, Г-споди прости.  Без «но». Как данность. Его просто принимают и любят. В любой параллельной вселенной - добрым, злым, безумным, обездушенным, живым, мертвым, умирающим, оригинал или копию - его любят. Смерть за спиной складывает руки и отступает.       С комом в горле Феликс перестает притворяться.        И начинает есть.