Take me to Aruanda

      — Годжо?       Он повернул голову в сторону Шоко.       — А, нахрюкалась наша Айзава, приходится в няньку играть теперь.       Оглядев полусонную коллегу, которая уютно устроилась на спине колдуна, Шоко устало вздохнула.       — И когда она успела?       — Так она со стаканом не расставалась, сколько я ее видел. Я ей говорил: «Не пей больше», но она никогда не слушается, сама знаешь.       — Утахиме тоже в стельку, кстати.       — Ну, сделаю вид, что удивлён, — он усмехнулся. — Ладно, пойдем мы. Спокойной, Шоко.       — Урони её по дороге, может, отрезвеет, — бросила она вдогонку.       Нана с трудом разлепила отяжелевшие, словно налитые свинцом веки, пытаясь понять, куда делась клубная музыка. Кожу коснулись прохладные ветерки, что резко контрастировало с недавней духотой помещения. После ее короткого вдоха приятный аромат мужского шампуня заполнил ее ноздри. Она чувствовала, что ее тело сдвигается с места, но при этом ее собственные конечности по какой-то причине не участвовали в этом действе. А потом до нее всё-таки дошло. От осознания на губах расплылась ленивая, пьяно-блаженная улыбка, и она глубже зарылась носом в светлый затылок мужчины, почти касаясь шеи губами.       — Ну, карета подана, Золушка, давай-ка полезай, — прозвучал его голос. В ответ раздался недовольный стон, и Годжо устало почесал затылок, взлохматив и без того непокорные вихры. — И как быть? До конца пути тебя сопровождать? — Не услышав от неё ничего вразумительного, он со вздохом открыл дверь такси и крикнул водителю бодрое «здравствуйте».       — Вечер добрый, вы до Эдогавы?       — Да-да. Мы-мы.       Колдун посадил Нану на заднее сиденье и сам сел следом. Она время от времени открывала глаза, но каждый раз не доводила это дело до конца, снова и снова приземляя голову на его плечо. Такси медленно плыло по фешенебельной Шибуе, где вовсю кипела ночная жизнь. На улицах царил полумрак, огни вывесок отражались в лужах на ровной дороге, мимо мелькали группы людей, увлеченно разговаривающих и направляющихся в бары и хостесс-клубы или возвращающихся оттуда; окрестности гудели от возгласов и смеха, создавая контраст с тихой музыкой, что играла в такси. Голос Тацуро Ямашиты лился из динамиков и звучал как самая лучшая колыбельная, почти убаюкивал. Когда машина резко остановилась на светофоре, Нана резко очнулась. От резкого движения к ее рту подступила рвота. Язык ей показался слишком большим и шершавым, и в попытке проглотить слюну каждое сглатывание усиливало неприятный привкус, пока струя желчи медленно поднималась по глотке.       — Годжо, мне надо тебе кое-что сказать... — её голос стал заметно серьёзнее.       — Слушаю.       — Мне кажется, меня сейчас стошнит.       — Хреново, — ответил он, будто ожидал от нее нечто другое.       — Да.       — Попросить остановить?       Нана метнула взгляд в окно, но толком не сумев ничего разобрать, спросила: «А нам долго еще?» Он ответил:       — Минут семь от силы.       — Тогда потерплю.       — Уж будь добра.       К её невероятному везению, поездка до нужного здания оказалась короткой, и Нана не успела оставить в салоне «Мицубиши» никакого неожиданного подарка в виде собственных испражнений. Когда она выбралась из машины, сразу же ощутила внезапную слабость, и ее колени согнулись под весом тела, пока она не присела на корточки рядом с машиной. Пробежавшись глазами по ее фигуре сверху вниз, Годжо усмехнулся:       — Надо же, всего пару коктейлей, и ты уже не человек прямоходящий.       В ответ прилетела какая-то несуразная реплика, судя по интонации — жалоба. Он взял ее под руку и повёл в сторону ее подъезда под звук повторяющихся пьяных речей. Когда они вышли из лифта, Нана сунула руку в свой бездонный карман. Трясущиеся пальцы извели оттуда небольшую связку ключей. Она попыталась отворить ключом дверь, но он оказался от ее рабочего кабинета, поэтому она снова нырнула в кармашек и достала нужный ключ, но воткнула его в замочную скважину не той стороной. На этом моменте терпение Годжо закончилось, и он взял управление в свои руки, а потом затолкал ее пьяную тушку в темное пространство квартиры, помогая приземлить задницу на сидение небольшой обувницы на входе. Он обождал некоторое время, ожидая, что Нана отошла достаточно, чтобы он смог уйти, но потом снова услышал невнятное бурчание и понял, что ему придется вмешаться. Он помог ей избавиться от её черного драпового пальто, а она, предприняв две неудачные попытки, сняла осенние сапожки.       — Ты уже уходишь? — на этот раз голос её прозвучал вполне разборчиво, а интонация намекала на то, что вопрос стоит воспринимать скорее как просьбу задержаться, хотя для этого по сути не было ни одной обоснованной причины.       — А что, предлагаешь остаться?       Она не ответила, только устало прислонилась щекой к прохладной стене, пытаясь освежить горящую кожу. Недолго думая, Годжо-таки помог ей добраться до её спальни по тёмному коридору всё так же под руку.       Спальня была маленькой, но уютной. В ней все было устроено с вниманием к деталям: от выбора постельного белья до аксессуаров в интерьере. Комната всецело была выдержана в монохромных тонах, из картины выбивались разве что яркие коллекционные фигурки. Вдоль стен стояли полки с книгами разных жанров, над кроватью красовался прямоугольный ночник, а на прикроватной тумбочке вверх ногами лежала открытая книга Вирджинии Вулф. Нана тут же плюхнулась на кровать, а потом вдруг сделала страдальческое лицо и громко взвыла.       — Ну чё опять?       — Я не усну с макияжем, — обычно всегда спокойный голос прозвучал очень плаксиво, как будто Нана вдруг стала на десяток моложе. — Моя кожа… она испортится, если я его не смою, понимаешь?       Данная проблема Годжо никак не откликалась, но он посудил по выражению ее лица, что для нее это имело ой какое большое значение.       — Женщины... — вздохнул он. — Ладно. Если я принесу твои женские штучки в твою кроватку, ты же перестанешь раздражаться?       Нана кивнула, и Годжо по её наказу отправился на поиски мицеллярной воды и ватных дисков. Вернувшись, он обнаружил, что она уже уснула, но так как нужная уходовая косметика уже была у него в руках, Годжо решил закончить начатое. Сел на край кровати, подобрался к ней ближе и убрал прилипшие к коже темные пряди волос. С каждым движением ватного диска под слабыми бликами лампы черты лица Наны преображались, открываясь в новом, непривычном свете. Кардинально они не менялись, но при этом открывались по-новому: синяки под глазами стали ярче, открылись следы от постакне, укоротились брови, а еще наружу всплыла небольшая россыпь веснушек, что все это время скрывалась за слоем тонального крема. Годжо не смог удержаться и, поддавшись импульсу, коснулся одной из веснушек подушечкой пальца. У него перехватило дыхание. Кожа у неё, нагая от всей этой косметики, была нежнее, чем он ожидал, и он позволил себе увлечься, нежным нажимом обводя пятнышки цвета мокрого песка, мысленно соединяя их в причудливые созвездия.       — Ложись рядом, — прошептала Нана хриплым голосом, в котором прозвучала то ли просьба, то ли указание, и от этого у колдуна сорвался легкий смешок.       — Ага, делать же мне больше нечего, — но в следующее мгновение они уже лежали на узкой кровати лицом друг к другу, соприкасаясь телами — от плеч до колен. Сердца их бились в такт, гулко стуча в ритме стаккато, словно два бегуна, только что закончившие марафонский забег. Запах Годжо потихоньку окутывал Нану нежной вуалью, пробираясь в голову и дурманя сильнее, чем все предыдущие выпитые ею бокалы виски с колой вместе взятые.       — Спасибо, — сорвалось с её губ очень тихо.       — За что?       — Не знаю, — усмехнулась она, не открывая глаза. — За всё это.       — Да ерунда, — ответил он полушёпотом, после чего устало прикрыл глаза и слегка отвернул голову в сторону. Решив дождаться, пока она уснет, и только потом тихо покинуть её квартиру, Годжо сосредоточил свое внимание на ритме её дыхания. И с каждой новой секундой оно все замедлялось и замедлялось. Впрочем, как и его собственное.

***

             Настырные лучики солнца постепенно пробирались все дальше, проникая через тонюсенькую ткань белого, почти прозрачного тюля, целясь прямо спящему магу в лицо. Он поморщился, выскользнув изо сна, и предпринял несколько попыток спрятаться от нежелательного прикосновения утренней зари. Однако пара сапфировых глаз тут же тревожно распахнулась, как только он почувствовал на себе чужое и теплое дыхание, а потом с ужасом осознал, что так и не уехал домой прошлой ночью.       Что ж, по крайней мере, у него был выходной, а на нём — одежда.       — Кхм-кхм, Айзава, я, конечно, понимаю, что я очень клёвый и все такое, но, может, слезешь с меня чутка, а?       Дважды повторять Нане было не нужно: очнувшись, она отпрянула от него моментально, затем по классике проверила наличие на себе одежды.       — Как так получилось?!       — Долгая история. — Он зевнул, потянулся. — Даже не знаю, с чего и начать…       Нана резко застонала, схватившись за голову: куча выпитых стаканов виски с колой дали о себе знать. Потом спросила:       — Я... приставала к тебе?              — О, ну разумеется, — Годжо сделал нарочито долгую паузу, наслаждаясь её замешательством. — Бросалась на меня, как дикая кошка.       Да, в этой ситуации он мог рассказать ей любую версию прошлой ночи, и Нана, зная реакцию своего организма на алкоголь, скорее всего, поверила бы ему. Из неё тут же посыпались неловкие извинения.       — Да-да, ты права, тебе следует извиниться, — подхватил он. — И у меня даже есть идея, как это можно устроить... — поймав её вопросительный взгляд, продолжил: — Слушай, никогда об этом ещё не задумывался, но меня ещё никогда не радовали завтраком в постель. Можешь себе представить?       Вздохнув с огорчением и мысленно закатив глаза, Нана встала с кровати и быстрым шагом направилась в сторону ванной комнаты.       Сказать, что для нее это было самое сумасшедшее утро за последние несколько лет, — значит, ничего не сказать. Ей показалось, что она сейчас живет не свою жизнь. Но, видимо, шанс того, что однажды она бы проснулась с Годжо в одной постели, пусть и ничтожно мал, но отнюдь не равен нулю.       Приведя себя в порядок хотя бы внешне, Нана отправилась на кухню и через несколько минут встретилась там с Сатору. С его растрёпанными после сна волосами он выглядел еще более очаровательно, по-домашнему. «Чёрт, чёрт, чёрт!» — ругалась Нана у себя в голове. Он сел за круглый обеденный стол, по-видимому, ожидая свой завтрак.       — Ты какая-то негостеприимная, Айзава. За стол не зовешь, молчишь, как будто воды в рот набрала…       — Чай или кофе? — фыркнула она, наполняя чайник водой.       — Я предпочту больше чай, — ответил он беззаботно, болтая ногой. — И как можно бо-о-ольше сахара, окей?       За чаепитием ей так и не удалось разузнать что-то касательно вчерашнего вечера. На все ее расспросы Годжо только отвечал загадками и издевался. А потом ему позвонили.       Когда он ушёл, тишина трещала, ударяясь о тонкие стены. Нана вернулась на кухню, воспроизводя по памяти их последний диалог, пробуя вносить со своей колокольни туда небольшие корректировки, пытаясь придумать наилучший сценарий, каждый раз начиная сначала, в конце концов понимая, насколько это бессмысленная затея. Пустая керамическая кружка, из которой пил Годжо, красовалась перед ней как доказательство того, что все это было взаправду. Она пальчиками схватилась за ручку кружки, ощущая остаточное тепло от когда-то державших посудину пальцев Сатору.       Она не понимала, почему из раза в раз наступала на эти грабли, продолжая впитывать в себя этот злосчастный алкоголь, как будто каждый раз проникая через слизистую оболочку желудка и кишечника, попадая в кровеносные сосуды, он вымывал воспоминания о том, как рьяно она клялась матери, что никогда более не прикоснется к чему-то «тяжелее» пива, забывать чудовищные крики матери о том, какую поганую дочь она воспитала, что та в шестнадцать явилась домой с перегаром и что связалась с этой крашенной блондинкой из неблагополучной семьи, родительский состав которой состоял из «шалавы», которая умудрилась залететь в семнадцать лет, и на ней и заканчиваясь, поскольку отец Хикари, которого та никогда не видела, решил сразу после беременности её молодой мамаши смыться в закат за пачкой риса. У Наны всегда срывались ехидные смешки в ответ, когда с уст матери слетало словосочетание «неблагополучная семья», которое использовалось в адрес семьи ее подруги, как будто та благополучно забывала о том, как ей самой в страхе приходилось прятаться с маленькой Наной в шкафу от пьяных глаз отца, когда того настигало очередное сокращение на работе. И ведь вся эта безобразная картина его заплывших век, шатающихся ног и смрад закилометрового перегара должна была по своей сути действовать для Наны как антипропаганда алкоголя. Но нет. Почему-то она снова сидела в одиночестве, выпивая уже третий по счету стакан воды, спасаясь от сухости во рту и по крупицам собирая воспоминания вчерашнего вечера, словно рассыпанные по полу бронзовые монеты. Она всегда убеждала себя, что в состоянии вовремя остановиться, что у неё совершенно точно имеется своя голова на плечах и что она совершенно точно отличается от своего отца в этом плане. Она думала, что то, чем она особенно могла гордиться, — это своим уровнем самоконтроля, но стоило ей всего лишь на хрупкое мгновение ослабить шнурок своей бдительности и податься сладострастному ощущению свободы, как сценарий тут же повторялся, оставляя за собой чувство всепоглощающей пустоты, как будто позволяя себе расслабляться, она тем самым предавала материнские надежды и уязвляла саму себя перед самой собой.       Сидя на стуле, ощущая, как комнатной температуры вода стекает с губ к подбородку, а после приземляется в ложбинку между аккуратных грудей, Нана пыталась расширить границы собственного сознания и вспомнить хоть что-то. Ей было плевать на все, что она забывала когда-то, пока познавала мир алкоголя вместе с Хикари и Аой. Ей жизненно необходимо было вспомнить, как Годжо дотащил ее до дома и до постели, но все, что всплывало наружу, — лишь какие-то обрывки фраз, которые не несли в себе никакой смысловой нагрузки, а еще их вчерашний танец и вкус сожаления после него. Вся эта тягомотина была похожа на попытку разглядеть с последней парты иероглифы преподавателя с непонятным почерком, когда у тебя самой ярко выраженная дальнозоркость. Но одно она точно знала, что хоть раз выпалила что-то очень постыдное, что совершенно точно не сказала бы, даже проспорив на большую, пребольшую сумму денег.       Во время уборки со стола Нана отметила про себя то, как за это время опустел ее холодильник. До этого момента она особо не задумывалась об этом, наверное, потому, что последние несколько лет у нее не было никаких гостей. Кое-как собравшись с силами, она накинула толстовку, а поверх нее пальто и отправилась в ближайший магазин за излюбленной газировкой и другими продуктами. На обратном пути она обнаружила объявление о том, что с 23 октября повысятся цены на коммунальные услуги, и чертыхнулась себе под нос.       К счастью, новый день унес тяжесть предпринятых и непредпринятых решений вместе со старым. Нана снова слилась в пылких объятиях вместе с отчетами. Пока она печатала иероглиф за иероглифом, ей казалось, будто они вот-вот выползут прямо из монитора ее рабочего компьютера, словно материализовавшиеся ужасающие проклятия из ее отчетов, разлетятся во все стороны и начнут душить, попутно обвиняя женщину во всех смертных грехах.       Ей пришлось сделать короткий перерыв. Она подняла свой взгляд на настенный календарь, о котором постоянно забывала и который Годжо переправлял каждый раз, когда заходил в ее кабинет, и перекинула число с 18 на 20 октября, после чего откуда-то взявшаяся волна воспоминаний годичной давности захлестнула ее с головы до самых пяток.       — Годжо, я в архивах нашла старые шоги.       — И что? Глаз на них положила? — Нана лишь потупилась, застеснявшись дать утвердительный ответ. То были шоги редкого издания, которые, судя по всему, никому уже давно не пригождались. — Не, ну можешь забрать, конечно, — пожал плечами он и на ее воодушевленное «Серьёзно?» добавил: — Но только если выиграешь у меня хотя бы одну партию.       После они распластались на татами друг напротив друга в одном из свободных кабинетов.       — Когда я играю за сэнтэ, я выигрываю, потому что играю за сэнтэ, а когда играю за готэ, то выигрываю, потому что я Годжо Сатору, — сказал он, расставляя фигуры на деревянной доске.       — Цитируя русских шахматистов, вы же держите у себя в голове тот факт, что тот потом проиграл после этих самых слов?       — Так это была не прямая цитата. К тому же... я надеюсь в любом случае остаться в выигрыше, — он тут же пояснил, встретив её взгляд: — Если я вдруг проиграю, но партия окажется увлекательной, понимаешь?       Нана ответила ему улыбкой, сделав свой первый ход.              И сначала все для неё шло хорошо, игра шла в спокойном медленном темпе, в каком вода обычно поступает в цукубай через бамбуковую трубу. Благодаря тому, что ее бабушка часто играла с ней в шоги, вместо того, чтобы играть в игры, соответствующие её возрасту, Нана неплохо справлялась с тем, чтобы одновременно вести игру и своевременно обороняться.       — Не знал, кстати, что ты русскими шахматистами увлекаешься, — Годжо ответил на ее ход перестановкой коня.       — Я не увлекаюсь, — сказала она, оценивая его ход. — Моя бабушка немного увлекалась ими, но у нее в целом всегда были странные интересы.       — М-м-м. Вот как.       Тактика «сила слабых фигур» долгое время помогала Нане в том, чтобы повысить маневренность фигур в руке. В особенности — результатом размена серебра в руке, которое она получила всего лишь за пешку, превратив слабую фигуру в более выигрышную и получив возможность для хорошей атаки, которой смогла бы давить Годжо, используя мощь золота.       Предвкушение победы сладко отозвалось у нее в паху. Однако её надежды тут же разбились, как карточный домик, когда Годжо сделал следующий ход, который она вообще не смогла предугадать. И с этого момента её уверенность в победе подрывалась с каждой секундой игры. Маг стремительно «превращал» фигуры в более выигрышные для него, создавая хаос как на игровой доске, так и в голове Айзавы. За короткий промежуток времени многие фигуры женщины, на которые она возлагала большие надежды, уже были захвачены и создавали общины в его резерве, став его армией. Она нервничала так, словно это был настоящий матч на виду у целой страны, словно наградой за победу являлись не старые, пусть и винтажные шоги, а крупный денежный приз. Её ладони потели до такой степени, что фигуры выскальзывали из её хватки. Она искусала внутреннюю часть нижней губы до неприятного жжения. В то время как лицо Сатору было, как назло, абсолютно беззаботным.       — Уже ладошки потеют, да?       — Да, — она нахмурилась. — Жарко тут.       Ей приходилось ещё чаще менять позы, создавая хотя бы мизерную видимость уверенности. И когда она уже была готова признать свое поражение на данном этапе, ей вдруг вспомнились слова бабушки: «Запомни, если во время игры противник прижал тебя к стенке, и ты уже готова перевернуть доску и сказать «к черту все, я сдаюсь», тебе, Нана, нужно засунуть свой страх куда подальше и сделать вот так, а потом — во-от так. И если на этом моменте тебя не спалили по другую сторону доски, значит, ты выиграла. И это не мухлёж, внучка, это — секретная тактика, понимаешь? Нечестных побед не бывает. Кто победил — тот, значит, шустрее. Или умнее. И так работает не только в случае с шоги, а во многих других аспектах жизни».              Нана всматривалась в каждую оставшуюся у неё фигуру. Затем мельком глянула в сторону уже съеденных и поняла: если она сейчас не рискнёт, то никакой победы ей не видать, как своих собственных локтей. Да, вполне вероятно, что Годжо с его потрясающим зрением и аналитическими способностями моментально обнаружил бы ее жалкую попытку смухлевать, что означало для нее моментальный проигрыш и стыд, но он не единственный, кто мог быть непредсказуемым, а она не зря в школьные годы оттачивала свои навыки жульничества, используя разные тактики, чтобы списывать на экзаменах.              Сделав глубокий вдох, Нана схватила ладью, чтобы сделать последний рывок.              — А-а! Не верю! — воскликнул Годжо, откидываясь назад с неподдельным удивлением. — Ты выбралась из западни и следом поставила мат моему королю!              Несколько секунд Нана даже не могла поверить в то, что ей действительно это удалось, но затем левый уголок ее губ неуверенно подскочил вверх, создавая странную и неестественную эмоцию на лице.       А потом она всё-таки спустилась на землю.       — Теперь я могу забрать шоги себе? — Она старалась не выглядеть слишком счастливой своей победе и боялась каким-то образом выдать то, каким трудом ей дался весь этот перфоманс.       — Ну, уговор есть уговор. — Он пожал плечами. Когда Нана собрала все фигуры обратно, колдун добавил: — Знаешь, а мне всё-таки кажется, что ты мухлевала.       От его предположения лицо Наны вспыхнуло, но она не подала виду, сказала:       — Даже если и так, вы закрыли на это глаза.       — А они у меня всегда закрыты вообще-то, — ответил он, демонстративно дергая свою черную повязку.       — Просто примите свое поражение с достоинством, Годжо.       Но даже если шалость удалась, Нана не решилась забрать шоги домой, оставив их в одном из ящиков своего кабинета.       Оставив в покое календарь, Нану посетила мысль о том, чтобы, наконец, забрать то, что ей, по сути, принадлежало, и пока она обдумывала это решение, в кабинет совершенно внезапно и совершенно без стука ворвалась Утахиме.       — Нана, отсканируй, пожалуйста, личные дела этих студентов. Это срочно.       — Что-то случилось?       — Вообще-то да, но многого рассказать сразу не смогу, банально не хватит времени. А ещё… — она вздохнула, — держи у себя в голове тот факт, что в школе могла завестись крыса.