Take me to Aruanda

      — Так как вас там зовут?       — Я Кимото Шин, но лучше зовите меня Шон, это мне больше подходит, — широко улыбаясь, ответил блондин-третьекурсник. — А этот угрюмый парниша — Дэвис. Дэвис Мономия.       — Не Дэвис, а Дайске, — перебил его одногруппник. — Задрал уже со своимими англицизмами, честное слово.       Я кивнула, и мы пошли дальше по узкому коридору. Молодежь везде примерно одинаковая: один старался вести себя как по уставу, конституции и соблюдая этические нормы, а другой — его напарник — как будто старательно их обходил, пытаясь всеми силами выделиться: стилизованная под личные предпочтения школьная форма, пробитая нижняя губа, серьга, сияющая в левом ухе, и осветленные короткие волосы торчком были ярким тому подтверждением. Сама я редко позволяла себе быть настолько дерзкой в своем внешнем виде, даже когда внутри что-то меня дергало и звало на эксперименты.       Дайске, или, как его представил напарник — Дэвис, был чуть ниже своего высокого компаньона, но всё равно на голову выше меня. Его черные волосы, едва-едва целующие аккуратные плечи, имели такую же темную глубину, как ягоды тута. Глаза были чуть светлее, обрамленные густыми длинными ресницами, и смотрели на мир как будто с какой-то претензией, отчего трудно было выдерживать его взгляд дольше пяти секунд. При этом черты лица парня были удивительно нежными, и при смене гардероба он вполне мог сойти за девушку. А вот у Шона, наоборот, были достаточно острые черты: четко очерченная линия подбородка, острые скулы, которые каким-то образом не утяжеляли вид, а делали только краше, большой ровный нос и миндалевидные глаза — зеленые, как лес. И несмотря на то, что это был только второй раз, когда я видела эту парочку в своей жизни, я уже ощущала с ними какое-то странное родство. Возможно, потому что они были выходцами из Киотской школы, которых, кстати, к нам прислали из-за опасений, что ситуация в столице может перейти критическую точку. И пусть изначально школы были явно против этой затеи, текущие обстоятельства заставили пойти на компромисс и отложить в сторону их бессмысленное и, по сути, эфемерное соперничество. Хоть какой-то проблеск адекватности за последнее время.       Моя задача состояла в том, чтобы довести их до нужного кабинета и отдать молодняк на растерзание вышестоящим... кому бы то ни было. И что ж, какова бы ни была мотивация у того парня нарекать себя и своего напарника иностранными именами, он мне, пожалуй, облегчил задачу по их запоминанию.       — Айзава-сан, а сколько вам лет? — спросил Шон медовым голосом, странным образом обволакивающим всё пространство вокруг себя, прямо как звук хорошо настроенной гитары. На короткий миг внутри меня даже вспыхнул маленький огонек зависти к такой идеальной дикции. «Вот так всегда. У кого-то дикция диктора NHK, а у кого-то вечно будто каша во рту». — Если, конечно, это не секрет? — Однако он изредка говорил рифмами, и это не то чтобы напрягало меня, но сразу бросалось в уши, и из-за этого его речь звучала малость по-дебильному.       — А на сколько тяну? — поинтересовалась я. И улыбнулась, увидев, как его лицо видоизменилось: судя по всему, парнишка боялся ошибиться и, кажется, был даже готов попросить помощи друга.       — Э-э, двадцать… Три?       — Не угадал.       В разговор встрял Дайске:       — Шин, хорош уже воздух сотрясать, у Айзавы-сан наверняка и без тебя хлопот хватает. Так что иди давай молча и не мучай людей своими дурацкими вопросами.              — Да я ж просто спросил!       Однако в итоге Шон всё равно вынужден был согласиться с товарищем, и дальше мы молча шагали по коридору, без всяких сотрясений воздуха, если не считать свист сквозняка и постукиваний каблуков.       Когда мы попрощались, блондин махал мне с такой энергичностью, что мне даже на миг почудилось, что у него было четыре руки, за что Дайске отвесил ему небольшую дружескую оплеуху. А вот я махала гораздо скромнее, в конце концов отправившись к себе.       Как выяснилось, я оставила окно в кабинете открытым и впустила туда слишком много холодного октябрьского воздуха. Быстренько закрыв окошко, я натянула на себя более теплую кофту и села за стол. Озноб постепенно спадал, пока я усердно выполняла свои рабочие обязанности, а потом и вовсе пришло тепло, принося с собой легкую сонливость, противиться которой я не имела ни сил, ни решимости. Во сне я путешествовала по стране, в которой никогда прежде не бывала: изумрудно-зеленые холмы, окруженные густыми джунглями; грозные вулканы и горы, в которых обитало множество животных, включая птиц, жирафов, слонов, горных горилл и крупных кошачьих с копытными. Ступая по абсолютно неизведанной земле, я удивлялась тому, как легко она принимала меня, заключая в крепкие и тёплые объятия, и, несмотря на весь этот игривый антагонизм места, в котором я уснула и в котором проснулась по итогу, я с неподдельным интересом и любовью впитывала тамошние красоты, наполняясь чувствами, которые, казалось, давно были похоронены где-то внутри, пока вдруг меня не разбудил голос Шоко:       — Прямо на рабочем месте? И как не стыдно?       Я подорвалась с места, попутно смахивая тыльной стороной ладони слюнявое подтверждение своего сладкого сна.       — Каюсь, грешила… Но с превеликим удовольствием.       — Скажи-ка, грешница, могу я на тебя парочку своей бумажной работы покидать?       — Можешь, но только не наглей сильно.              Получив кивок, Шоко положила на мой рабочий стол две толстые бумажные папки.       — Спасибо.       — Это всё?       Выражение лица её говорило о том, что она готова была сказать что-то еще, но в последний момент передумала и, бросив лишь сухое «ага», отправилась восвояси.

***

      — Я тебе говорю, что это ненормально — влюбляться с первого взгляда.       — Это еще почему?       — Да разве не очевидно? Твое знание о ней ограничивается парой фактов. Невозможно влюбиться, просто взглянув на кого-то, это так не работает. Твоя любовь с первого взгляда — миф.       — А-а-а, — возмутился Шон. — Ты так говоришь, потому что просто не испытывал такого. В жизни иногда достаточно одного только взгляда на другого человека, чтобы понять, что он тот самый. Нашему подсознанию хватает всего нескольких секунд, чтобы в моменте распознать это. Читал про такое? Это уже потом до нас доходит, что все это время это было за чувство. А я вот не хочу терять время на это, вдруг я умру, скажем, завтра? Круто, по-твоему?              — Ты какой-то слишком романтичный для недорепера.       — Не вижу противоречий.       — Нет, серьёзно, тебе пора перестать западать на каждую коротковолосую женщину старше тебя.       — Я не виноват, что в мире так много красивых женщин.       — Да просто признайся, что тебе не хватает ласковой мамочки, которая бы гладила по головке и называла «хорошим мальчиком».       — Ах ты засранец, — оскорбился Шон. — Чё ты пристал, а? Ревнуешь, что ли?       Когда Шон сказал это, Дайске запылал, как мак, и, одарив друга оскорблённым взглядом, тоже повысил голос:       — Кто..? Я? Губу свою пробитую закатай, сквозняк, трепло, еблан.       — Да не о тебе речь, а про Айзаву-сан, придурок. Сдался ты мне, как сигареты окурок.       Они резко замолчали, посмотрели друг на друга и одновременно рассмеялись.       — Да и вообще, нас в столицу отправили проклятия уничтожать, а не за женщинами ухаживать, — сказал Дайске, подавляя последний приступ хохота. — Нельзя быть таким несерьёзным придурком.       — А как, скажи мне, счастливым быть можно, если воспринимать жизнь слишком серьёзно? Как по мне, так придурки именно те, кто себе жизнь и усложняют.       Дайске внезапно затих, не на шутку глубоко задумавшись над словами своего друга. В конце концов, он всегда считал, что стремление к усложнению делает его лучше, исключительнее. Усложняя, он как будто добавлял себе веса, ведь когда ты весь такой из себя тяжелый от этой сложности, у тебя уже есть хоть какое-то оправдание быть придурком. Потому что для Дайске жизнь — это неспокойствие, а мир — место крайне небезопасное. Но разве так оно было на самом деле? Или всё-таки травматичный опыт диктовал парню такие извращенные правила, и потому он и выдумал себе эту стратегию усложнения в качестве выживания в мире, полном хаоса?       В этом была вся причина?       А что насчет других? Зачем другим людям так страстно стремиться к усложнению?       — Не знаю, — ответил Дайске, улыбаясь своим мыслям: «Как забавно. Иногда смотришь на кого-то и думаешь: вот придурок! А в это время он смотрит — и думает то же самое о тебе».       — Вот. То-то же. Я, может, и поверхностен в своем образе жизни, и на великого философа не тяну, но я, знаешь ли, счастлив в этом. Да, возможно, мое понятие счастья очень примитивно, особенно в отличие от занудного тебя, но кто вообще сказал, что счастье должно содержать в себе что-то супермегаглубокое?       Они синхронно подняли взгляды на небо, как будто оно могло знать ответ.       — Любишь же ты языком трепать. Нет у нас времени на такие разговоры.       Шон улыбнулся.       — Ладно, тут ты прав, нам действительно стоит больше уделять время тренировкам. В конце концов, это ведь наш шанс проявить себя, чтобы потом стать крутыми и, не забываем про бабки, высокооплачиваемыми магами. И не надо смотреть на меня так осуждающе. Разве это не благая цель?       — Я такого не говорил.       — Хорошо, Дэвис, вот что мы сделаем: как только закончится вся эта суматоха, мы обязательно станем самыми сильными магами в истории. Ну как, звучит?       — Звучит, как будто план составлял младшеклассник с максимализмом в сральном аппарате.       — То есть ты в деле?       — Ага.       — Тогда давай пообещаем друг другу, что станем самыми сильными магами. Обещаешь, Дэвис?       — Обещаю-обещаю, только перестань меня так называть уже.

***

      Закончив с письменной работой, я вооружилась тонной бумажных папок и направилась к выходу из школы, чтобы отнести их в большую библиотеку, что была неподалёку. По дороге я ругалась на себя за то, что в очередной раз переоценила свои возможности и захватила за раз слишком много бумаг. «Возможно, что-нибудь да упадёт», — старалась не думать я, но, увы, уже подумала.              — Айзава-сан, позвольте вам помочь! — я услышала мужской низкий голос позади меня и тут же обернулась.       Это был Шин. То есть… Шон. Мои губы снова и снова повторили незнакомое доселе иностранное имя, но я давно уже для себя решила, что это только вопрос привыкания. Если ему хотелось быть названным иначе, чем у него написано в документах, это было его волей.              — Да нет, спасибо, я и сама могу справиться, — ответила я противным услужливым тоном.       — Но я настаиваю!       Ах, черт с ним.       Ощутив знакомую тяжесть от предполагаемых усилий на то, чтобы отстаивать свою физическую подготовку, я передала часть бумаг в руки крашеному блондину, а он с видом победителя лотереи потом плелся за мной, держа в руках бумаги, точно дорогую хрустальную вазу, и попутно задавал серию вопросов, которые обычно задают не очень скромные парни на первых свиданиях. В начале я отвечала достаточно честно и емко, а потом мне не понравилось, в какое русло они уходили. Мы шли так несколько минут, оставляя школу за собой, направляясь в сторону заветной библиотеки. Один за другим перед нами сменялись деревья и статуи, пока вдруг Шон не спросил:       — Айзава-сан, а не хотите прогуляться?       — Ты что, за мной приударить решил? — я посмотрела на него с легкой усмешкой и с надеждой, что его ответ будет отрицательным.       — А вы против?       Я опешила.       «Вот же ж. Уж лучше бы он дурака включил, ей-богу».       — Против, конечно. Я не имею привычки флиртовать с несовершеннолетними.       — Зря вы так, мне ведь послезавтра восемнадцать.       — Ты меня только обидишь, если решишь, что меня это успокоит. Я тебе в тёти гожусь, Шон. В молодые тёти, но всё же.       — Ну какая ж вы тетя, Айзава-сан! Тем более я лично совершенно свободен от ярлыков и предрассу…       — Шон, — я понизила голос и опустила брови, — помог — молодец, герой, уважаю. А теперь, будь добр, возвращайся обратно в школу.              Парень в ответ забавно надул губы, и, несмотря на обилие пирсинга и гоповатый вид, в этот момент он был очень похож на щеночка породы шиба-ину. Из-за этого моему воображению почему-то захотелось представить Шона маленьким и скулящим, что заставило меня мысленно удариться головой о стену.              — Ладно, я понял. Но только позвольте вам помочь всё-таки.              Я уже собиралась что-то сказать... Вот только в следующий момент произошло нечто совершенно неожиданное: от дерева, растущего рядом с нами, отломились ветки, и что-то — или, скорее, кто-то — стремительно пронеслось над нашими головами и с глухим стуком упало на землю, заставив нас с Шоном с грохотом рухнуть друг на друга. Несколько секунд я видела мир перевернутым, а когда он вернулся обратно, перед моими глазами предстала высокая мужская фигура с длинными серыми волосами и темной резинкой на концах (и как они держатся?) и такого же цвета глазами. Лицо мужчины изборождала паутина шрамов, взгляд был безумен, а губы растянуты в странной маниакальной улыбке, подчеркивая неестественность эмоций, словно он совсем недавно появился на свет и только учился правильно вести себя на людях.        — А ты еще кто? — спросил Шон непривычно угрожающим тоном, выводя меня из состояния транса. — Ты кто такой, спрашиваю?       Незнакомец невинно показал на себя пальцем, будто уточняя, к нему ли только что обратились, и только в этот момент я смогла разглядеть, что его глаза были разного цвета.       — Меня Махито зовут! — он с напускной улыбкой помахал в воздухе рукой. Однако от его жеста не исходило ни грамма дружелюбия. — И не надо угрожать мне с порога, я же и обидеться могу. Обижаюсь — и сразу как начинаю...       Шон без колебаний достал дубинку и направил её прямо на Махито.       — Айзава-сан, уходите, я сам тут разберусь, — сказал он, отодвигая меня за спину.       Логически я понимала, что в этой ситуации от меня нет совершенно никакого толку и мне следовало бежать, но какая-то часть меня оставлять подростка на произвол судьбы отнюдь не желала. И в то же время все, что я смогла сделать, это с ужасом посмотреть вниз на свои ноги, которые предательски замерли, словно погрузились в зыбучие, нахрен, пески.       — Ух ты, какой самоуверенный, — улыбнулся Махито. — Ты либо слишком тупой, либо очень-очень глупый.       — Ты, похоже, сам-то умом не блещешь, братан. Давай, нападай, не стой, как истукан.       — Вот только указывать мне не надо, идиот-рифмоплёт.       Когда же мне наконец удалось избавиться от дрожи в коленях, я бросилась поднимать с травы упавшую крупную ветку, как будто действительно считала, что она сгодится мне в качестве оружия.       — Не хотел я тратить на тебя свое время, но нет, тебе нужно было попадаться мне на глаза, — проворчал Махито, отбивая очередную атаку мага-студента. Не то чтобы Шон был слабым бойцом, вовсе нет. Просто ему не повезло встретиться именно с Махито — тот не оставлял ему ни шанса, поражая своей скоростью и непредсказуемостью. — Так что можешь считать себя виноватым в своей собственной смерти, глупый щщенок!       В следующую секунду я выронила совсем недавно подобранную деревянную ветку, а глаза мои округлились от ужаса. Махито запрыгнул на Шона, схватил его правую руку и с такой силой согнул ее, что ломающие кости студента хрустнули, как хрустит снег под ногами в морозную погоду. А потом Махито отступил назад и превратил свою руку в оружие, пронзительно сверкнув чёрной тенью, и снова ударил им по руке Шона, окончательно оторвав ее от тела парня.       Мои легкие забились в быстрые потуги. Плечо Шона отвалилось и с глухим стуком упало на землю.       Я отчаянно пыталась убедить себя, что всё это сон. «Сейчас я вздрогну и проснусь за столом, и всё будет хорошо, и я даже буду благодарна за этот кошмар, потому что он напомнит, как хороша обыденность».       Вот только реальность оказалась жестче любого кошмара. Шон заорал от боли, и этот оглушительный звук, режущий напополам мои чувствительные барабанные перепонки, мгновенно вернул меня к реальности. Я ринулась к нему без колебания и хоть какой-то трезвости ума. Но когда увидела его оторванную руку вблизи, тотчас же разрыдалась.       Беспомощно, как мать, обнаружившая останки своего драгоценного чада, я потянулась трясущимися пальцами к руке Шона, чтобы затем поднять ее с травы, которую затемняли алые россыпи крови. Пелена слез затуманила мне зрение. Живот свернулся комком, но я героически подавила тошноту и подняла окровавленное запястье Шона.       «Всё будет хорошо. Всё будет хорошо. Я его спасу. Мы обязательно спасёмся», — повторяла я себе снова и снова, путаясь в собственных мыслях.       Шон тяжело дышал, стараясь не смотреть на огромную рану, из которой буквально било кровью; старался не обращать внимания и на режущую адскую боль, которая наверняка почти полностью уносила и его сознание тоже. Он уверенно и крепко сжимал биту своей единственной оставшейся рукой, как будто это могло хоть что-то исправить. А потом, когда увидел меня, спросил испуганным и охрипшим голосом, от которого не осталось и следа его прежнего веселого тона:       — Айзава-сан, почему… почему вы всё еще здесь!?       Я не смогла ответить ничего путного, только смотрела на него и глотала слёзы, держа в руках его оторванную конечность.       — Я же сказал вам бежать отсюда!       — Но твоя рука...!       — Да оставьте вы ее! Просто бегите уже отсюда, пожалуйста. Должен ведь хоть кто-то из нас... Ай, чёрт... — он откашлялся и, кажется, с кровью. — Короче, бегите, Айзава-сан. А я... я вас чуть позже догоню. Слышите меня? Бегите, блять, со всех ног!       Я знала, что его слова теперь уже не имеют никакого смысла. Я знала, что он не догонит меня. Я знала, что Шон осознал свой проигрыш уже на моменте, когда лишился руки. И все же, как дура, надеялась, что успею добежать до школы, а он — продержаться до подмоги. И одновременно с этим задавалась вопросами: «Где Годжо? Почему он не мониторит горную местность нашей школы, когда это так необходимо? И где все, в конце концов? Почему никто не придет нам на помощь? Неужели для нас все здесь и закончится?»       Шон снова перевел свой взгляд на Махито. Несмотря на все его старания, проклятый дух даже и не напрягался все это время. И сердце парня ухнуло вниз до самых пяток, а в мозгу защемило от осознания своей неминуемой гибели. В груди образовался каменный ком. Ему отчаянно хотелось заплакать. Заплакать от того, как много он не успел сказать и сделать, и как жизнь его пролетела, едва ли успев начаться. Перед глазами тут же всплыл образ, знакомый и известный лишь ему одному. (И ему стало стыдно за то обещание, которое он теперь не сможет сдержать.)       Шон с трудом сглотнул слюну, храбро сдержал слезы и натянуто улыбнулся, готовясь выглядеть в глазах понравившейся женщины настолько крутым, насколько он вообще мог в своем состоянии. Он обернулся, впившись взглядом своих изумрудных глаз в мое лицо взглядом художника, который хотел запомнить все детали перед тем, как перенести их на бумагу. «Мы не увидимся больше», — говорил его взгляд, — «Наше время истекло, но позволь мне напоследок насладиться этим примитивным счастьем — вглядеться в твои черты, которые так и остались для меня незнакомыми».       — Айзава-сан, — обратился он ко мне снова, на этот раз вслух, и на этот раз его голос наконец зазвучал так, как раньше. — Передай Дайске, что ничего страшного, если он будет единственным, кто выполнит наше обещание.       Чудо, что мне удалось разобрать сказанные им слова, и черт его знает, что за обещание они дали друг другу, но я кивнула так, словно понимала контекст.       И больше я не смела оборачиваться.       Время словно заволокло туманом, солёные слезы наворачивались на глаза, будто лавина, не давая сосредоточиться на дороге. Я бежала изо всех сил, охваченная унизительным страхом, как будто внезапно превратилась в маленькое и безобразное животное, подчиняющееся только инстинктам. Страх намочил нижнее бельё, тонкая блузка неприятным образом прилипла к телу в районе подмышек, холодя кожу. Я приказала своему телу не останавливаться, потому что мне нужно было бежать не только ради своего спасения, но и ради того, чтобы передать информацию об этом инциденте. Однако в следующий миг госпожа Удача вновь показала мне средний палец. Я споткнулась, покатившись вниз по небольшому склону, поросшему густым лесом. С громкими криками и матами я, ударяясь о камни и кустарники, катилась, кувыркалась и с ужасом смотрела на огромное срубленное дерево, к которому приближалась, не в силах остановиться.       «Да, жизнь никогда не бывает справедливой, — пронеслось в голове, пока я кубарём летела к огромному дереву. — Но для большинства из нас так оно, пожалуй, и лучше».       Я не знала, кого стоило больше винить в произошедшем, но в любом случае это было совершенно бессмысленно. Ветки впивались в тонкую кожу, пуская кровь, я ощущала привкус сырой земли на языке и вкус собственных спутанных волос. Зрение было туманным, дыхание рванным, каждый вдох давался с непосильным трудом. Теплая жидкость щекотала лоб, медленно стекая вниз к носу, попадая в рот и вызывая повторный приступ тошноты от металлического привкуса. Хотелось кричать неистово и пискляво, выть от боли, словно раненная волчица, но я сдерживала эти порывы и свое дыхание, пытаясь прикинуться мертвой. Потому что вскоре Махито меня догнал. Догадалась по тому, как громко хрустела листва в нескольких метрах от меня, и ломались мои последние шансы на спасение.              Я услышала, как он шагает в мою сторону, а потом садится на корточки, и даже закрытыми глазами я отчётливо видела картину того, как он насмешливо склоняет голову набок и пытается понять, жива я или нет.       — Ура! Нашё-ё-л! — от звука его скрипучего голоса меня будто ударило током. Я с трудом сдержала порыв плюнуть ему в его шрамированную рожу.       — Скажи-ка мне, что же такое слабое насекомое забыло в этом месте? От тебя веяло отвратительным запахом слабости — запахом человека. А зачем человеку находиться тут? — его ледяной палец коснулся моей щеки, сильно надавливая. Острые ногти слегка впились в кожу. — Отвечай. Если ответ понравится — может, отпущу. Поиграем в викторину.       «Просто оставь меня в покое. Я хочу умереть своей смертью», — мысленно упрашивала я, с трудом подавляя болезненный стон.       — Знаешь, мне всегда была интересна концепция души, — философски заметил он, будто мы сидели в кофейне. — Она была до тела? Или это роскошь, которую может позволить себе только биологический хозяин?.. Это, конечно, очень вряд ли, но, может, у тебя есть занятная версия по этому поводу? Интересно будет послушать... — он надавил своей вонючей (кажется, канализацией) ногой мне на грудь, вынуждая харкаться кровью и затрудняя и без того сложный для меня процесс дыхания. — Ну..? Отвечай скорее, а то я, знаешь ли, не особо терпеливый. У тебя три секунды, кстати. Один… два-а… три-и-и… три с хвостикомм... — Вопреки своим же словам, он подождал еще несколько секунд, потом нагнулся еще ближе и снова принюхался. — Э, ты реально померла, что ли? — его голос понизился. — А-а-а… Вот скукотищааа…       И либо я действительно умирала тогда, либо в конце концов полностью провоняла запахом смерти, потому что он ушел прочь, напоследок пнув меня в живот (то ли чтобы добить, то ли просто в знак оскорбления), оставляя меня медленно и мучительно истекать кровью.