Сделать что-нибудь невероятно глупое, либо ничего не делать
2 февраля 2026 г., 18:01
Платье сидит так, словно было сшито на тебя. Ты смотришь на свое отражение в зеркале, прислоненном к стене: платье подчеркивает каждый изгиб и выглядит лучше, чем ты себе представляла.
С неким сожалением ты осознаешь, что золота и правда не хватило бы. В этом платье ты выглядишь так, словно твое место на одной из картин в замке Димитреску.
Эмблема достаточно крупная и выделяется на твоей груди, и хотя ты пытаешься игнорировать это, ты не можешь избавиться от чувства тепла и почти… гордости? Которая расцветает у тебя в животе.
Ты ненавидишь это. Ты ненавидишь то, что после худшей недели в твоей жизни, метка, вышитая у тебя на груди для всеобщего обозрения, метка той, кто и сделал эту неделю худшей, заставляет тебя чувствовать себя хорошо.
Ты осторожно проводишь пальцами по ней, а взгляд остается прикованным к аккуратным швам на эмблеме.
Почему ты так себя чувствуешь?
Ты пытаешься соответствовать такому роскошному платью: половину волос закалываешь вверх, а половину распускаешь, выпрямляя их настолько, насколько можешь, но при этом оставляя передние пряди завитыми. За твоими кудрями всегда было трудно ухаживать; ты унаследовала их от своего отца, и была одной из немногих в деревне, у кого не было абсолютно прямых волос. Они чуть ниже подбородка и ложатся на ключицы, щекоча, когда ты двигаешь головой. Это несомненно ещё выбесит тебя в течение ночи.
Твой макияж лишь немного экстравагантнее обычного, ты так и не научилась многому: что ж, матовая помада, дымчатые тени, немного золотого блеска (старый-престарый подарок от Герцога) — это все, что ты можешь сделать. И даже так твоё собственное отражение кажется чужим.
У тебя есть странное желание: быть достойной этой золотой вышивки на груди; странное чувство, что если ты не будешь выглядеть наилучшим образом, представляя жрицу, ты не оправдаешь ее ожиданий, которые и так были возмутительно низкими. Итак, ты постаралась не краснеть из-за поднятых бровей твоей матери, когда она увидела тебя, спускающуюся по лестнице.
— Я знаю, что на вечеринку Ирины придет немало народу, но сомневаюсь, что кто-нибудь сможет тебя затмить, — она с гордостью указывает на тебя. — Какое красивое личико я вытолкнула из себя.
— Мама! — у тебя отвисает челюсть от едва скрываемого отвращения. — Ты могла бы сказать буквально что угодно, кроме этого…
— Ну, это правда, не так ли? — она смеется, прежде чем ее взгляд опускается на твою грудь, и ты чувствуешь, что она замечает. — Милая… где ты взяла это платье?
Твоя голова опускается, когда ты следуешь за ее взглядом: — Ну, в единственном месте, где можно получить такое клеймо. Полагаю, это потому, что я теперь работаю на нее?
— Надеюсь, ты знаешь, что о тебе будут говорить в деревне следующие шесть месяцев, — говорит она, поджимая губы, и поворачивается, чтобы поторопить твоего отца в прихожую из гостиной, смотря на него, пока его расширенные глаза метаются между вами двумя. Она тянется, чтобы поправить его галстук. — Как она с тобой обращается? Ты казалась немного…
— Измученной, — вмешивается твой отец, и твоя мама затягивает на его шее галстук посильнее, придушивая, прежде чем из его рта может вырваться что-нибудь богохульное.
— Не в себе, — заканчивает она, отпуская его.
— Я действительно не могу говорить об этом, но я была в порядке, просто устала, — лжешь ты сквозь зубы. Твою маму это не убедило, но твой отец уже взялся за ручку двери, без сомнения, стремясь показаться на людях и вернуться домой как можно быстрее. — Нам, наверное, пора выходить.
Она понимает намек, и вы трое уходите, присоединяясь к другим семьям, которые уже направляются к шатру под открытым небом, который Ирина выбрала несколько месяцев назад. Его достаточно быстро воздвигли в большом внутреннем дворе; ты удивляешься, как Ирине удалось так хорошо собрать все воедино за такой короткий промежуток времени.
Приближаясь к месту проведения, ты не можешь не удивляться тому, насколько хорошо Ирина и ее работникам удалось привести в порядок декорации за те несколько часов, пока тебя не было. Честно говоря, в тот момент у тебя было не самое лучшее время, чтобы остановиться и полюбоваться прогрессом.
Место почти полностью преобразилось с тех пор, как ты посетила его в последний раз, каждый деревянный столб теперь был увит виноградными лозами и мерцающими огоньками. С потолка, слегка покачиваясь под прохладным вечерним бризом, свисали фонари, и аккуратно расставленные букеты стояли вдоль деревянного забора, который окружал территорию.
Собираясь в торопях, вы вышли поздно, поэтому прибыли примерно через полчаса после начала праздника. Пришло больше народу, чем ты ожидала. Круглые столы были расставлены равномерно по большой площади, обеспечивая более чем достаточно места для людей, чтобы те поели. Это больше походило на светское мероприятие, чем на официальный ужин, поэтому стульев не было. Несколько человек уже стояли небольшими кругами, разместившись вокруг столиков с бумажными тарелками, они выбрали несколько закусок (часть из которых приготовила твоя мама), пока вели беседу.
Твой взгляд исследует площадь в поисках знакомых лиц, когда твои родители отходят от тебя, чтобы поприветствовать своих друзей за столиком в стороне. Ты быстро замечаешь Гейзенберга (его трудно не заметить), он пьет в баре, его рука лениво обвивается вокруг одного из работников его фабрики, пока они смеются о чем-то — и ты уже можешь уверенно сказать, что это не смешно. Ты чувствуешь укол вины, когда ты видишь его, потому что понимаешь, что Матерь Миранда, должно быть, поговорила с ним, когда узнала, что ты поделился своей историей, и ты надеялась, что он не столкнулся с такими же последствиями, как Елена.
Елена появляется перед тобой в этот же момент, словно ты призвала её своими мыслями.
— Ну просто бомба, — говорит она уверенно, кивая, пока оглядывает тебя с ног до головы. И точно так же, как это сделала твоя мать, она замирает в тот момент, когда узнает эмблему Матери Миранды на твоем платье. — Срань господня, сестренка, когда ты успела это получить и почему ты мне ничего не сказала?
Вот так просто, тепло этой ночи, кажется, было буквально высосано из твоих костей. Ты с трудом пытаешься сказать хоть слово.
— Я работаю на нее, — говоришь ты после неловко долгой паузы, — думаю, она хочет, чтобы я представляла ее должным образом. И спасибо за комплимент, — ты не напоминаешь ее комментарий об отсутствии сплетен с твоей стороны; она понятия не имеет, как много ей уже известно, и ты не собираешься освежать ей память. — Ты и сама неплохо выглядишь.
Это правда, Елена была одета в бордовое платье с открытыми плечами, которое расширялось на рукавах и красиво облегало ее фигуру. Ты смутно помнишь, что она рассказывала тебе о нем раньше, но приятно наконец-то увидеть его. Твои глаза прищуриваются, когда ты рассматриваешь ее макияж, смелый, острый и абсолютно не похожий на то, что когда-либо делала Елена.
— Для кого это всё, Елена? — спрашиваешь ты, пытаясь вернуться к привычному подшучиванию, с которым вы обычно общались.
— Это всё? — повторяет она. — Девушка не может просто хотеть выглядеть наилучшим образом в самую известную ночь в году? — увидев, что это не сработало, она вздыхает. — Ладно, Изабелла сказала, что она «с нетерпением ждет встречи со мной сегодня вечером, — говорит она легкомысленно, как школьница.
Теперь все ясно. Елена без умолку болтала о дочери мясника с того момента, как она впервые увидела ее. Изабелла мало выходила из дома, из-за весьма религиозных родителей, которые следили за ней пристальнее, чем леди Димитреску за своими дочерьми. Они надеялись, что прославятся тем, что выдали ее замуж за Гейзенберга, пытаясь сблизиться с Матерью как можно ближе. С этим были связаны две очень важные проблемы, одна из которых заключалась в том, что у Изабеллы, вероятно, случился бы инсульт, если бы ее заставили жить в жире и копоти фабрики Гейзенберга, другая — была заключена в руке Гейзенберга, обнимающей того работника.
— Изабелла? — спрашиваешь ты, слегка удивленная, что девушка вообще смогла увидеть Елену, чтобы сказать это. — Когда ты видела ее? Ты давно о ней не рассказывала.
— Ну, да, ты была немного занята своими обязанностями, так что у меня не было шанса, — она хватает тебя за руку и ведет к столику, быстро уходит и возвращается с двумя напитками. — Теперь есть.
Ты расслабляешься, пока Елена рассказывает тебе обо всем, что ты пропустила в ее едва существующей личной жизни с Изабеллой. Ты не сомневаешься, что Изабелла хочет ее; ты была рядом несколько раз ранее, чтобы видеть кокетливые взгляды, которые она бросала. Как Елена собиралась обойти родителей, ты понятия не имела.
С каждой минутой становится все больше народу, и когда проходит первый час, и большинство людей приходит, ты слышишь звон бокалов.
— Добро пожаловать всем! — говорит Ирина, и шепот стихает, все внимание приковано к ней. — Я так рада, что все вы смогли прийти. Так много друзей и близких, я знаю, что мы все с нетерпением ждали этого праздника, поэтому я рада, что мы смогли провести еще один год в рамках этой традиции!
Раздается несколько одобрительных возгласов от тех, кто уже успел пригубить вино.
— Я хотела бы поблагодарить нескольких людей, которые помогли мне осуществить это. Во-первых, ничего бы этого не случилось без благословения Матери Миранды, хвала ей! — толпа приветственно кричит, выражая уважение и почтение, но в животе у тебя скручивается узел. Знают ли они, чем занимается их жрица за закрытыми дверями? Стали бы они боготворить ее так, как боготворят сейчас, если бы знали?
— Также хочу поблагодарить Хаутернов за предоставление обширного ассортимента мяса, который они смогли раздобыть в такой короткий срок! — родители Изабеллы застенчиво машут рукой, когда ликующая толпа снова разразилась аплодисментами. Мясо всегда было деликатесом, особенно для таких больших праздников, как этот. — Конечно, те пирожные, которые вы все уплетаете появились не на пустом месте. Миссис Т/Ф усердно работала день и ночь, чтобы угодить вашему вкусу, — твоя мать достаточно известна, поэтому следует буря аплодисментов. Она не менее застенчива, чем Хаутерны, всегда беспокоится о качестве своей еды, поэтому от таких слов на ее щеках появляется румянец. — Герцог предоставил декорации, обязательно загляните в его лавку вон там, на углу, за всем, что вам может понадобиться! — она указывает в конец площади, где Герцог слегка машет рукой. — Любезности разданы, пожалуйста, наслаждайтесь!
Толпа разражается одобрительными возгласами, оглушительными аплодисментами в знак признательности за работу Ирины. Успешное планирование такого масштабного мероприятия любому показалось бы сложной задачей; без нее праздника не было бы.
— О боже мой, о боже мой, она прямо здесь, — Елена хватает тебя за руку и начинает трясти ее от волнения, и ты поднимаешь глаза как раз вовремя, чтобы мельком увидеть, как Изабелла подмигивает Елене с другого конца площади. — Матерь Миранда, помоги мне, я собираюсь… Я пойду… позабочусь об этом… — ее голос затихает, когда она покидает тебя, привлеченная рыжеволосой, как мотылек пламенем.
Когда жители деревни проходят мимо тебя, ты замечаешь, что их взгляды сразу же падают на герб, смело выделяющийся на тебе; это заставляет тебя стесняться. Прислушиваясь, ты замечаешь шепот то тут, то там и чувствуешь, как их глаза все сильнее и сильнее впиваются в тебя. Никто никогда не носил герб Матери Миранда, и по отношению к ним ты не сделала ничего, чтобы заслужить это.
— Т/И, — голос прорывается сквозь твою паранойю, и ты замечаешь Гейзенберга, который машет тебе рукой. Ты сглатываешь комок в горле. Ответственность за то, что Лорд попал в неприятности с Матерью Мирандой, никогда не вселяет особой надежды на благосклонность упомянутого Лорда, по крайней мере, ты так предположила, потому что кто кроме тебя мог когда-либо побывать в подобной ситуации, чтобы сделать выводы?
Тем не менее, Лорд все еще тебя подзывает, так что вариантов на самом деле не так уж много.
Ты пробираешься сквозь толпу к нему, осторожно взяв стакан, который он предлагает, когда ты подходишь ближе, молясь, чтобы он не был отравлен или что-то вроде того.
— Гейзенберг, я…
— Девочка, — он останавливает тебя, прежде чем ты начинаешь бессвязно болтать, — что бы ты ни пережила, это не сравнится с небольшим нагоняем от Матери, — он хлопает тебя по спине, достаточно сильно, чтобы заставить тебя расплескать напиток, который сейчас у тебя в руке. — Не буду спрашивать, и я знаю, что ты не скажешь. Но что мы можем сделать, так это выпить, — он улыбается тебе, и впервые, ты успокаиваешься, выходя из режима боевой готовности.
Ты абсолютно не представляешь, который час, сколько времени прошло, куда пропала твоя обувь, или как твои волосы стали такими растрепанными. Несколько человек ушли, но подавляющее большинство все еще здесь. Елена пропала с тех пор, как последовала за своим объектом влечения, но ты уверена, что она где-то развлекается. Твои слипающиеся глаза замечают Гейзенберга, опирающегося на столик, болтающего с мужчиной, с которым он был ранее.
Возможно, напиваться до такой степени было не лучшей твоей идеей, похмелье никогда не заканчивалось для тебя хорошо в прошлом. Ты нетвердо стоишь на ногах и исчезаешь со двора, едва успев моргнуть, прежде чем оказываешься на смотровой площадке.
Смотровая площадка — это тихое место на утесе, откуда открывается вид на обширное озеро рядом с деревней. Известно, что в нем проживает Лорд Моро. Сегодня ночью воды спокойны, хотя и по-прежнему угрожающи; ходит много историй о существах, которые скрываются в их глубинах. Луна полная, светит достаточно ярко, чтобы ты могла немного успокоиться, любуясь лесом за озером. К сожалению, твой перерыв от празднества никак не облегчают того, как мир буквально вращается вокруг тебя. Ты опираешься предплечьями на неустойчивый деревянный заборчик и опускаешь голову, обхватывая себя руками, пытаясь проглотить алкоголь, который в данный момент пробивается обратно по твоему горлу.
— Ты всегда пьешь до беспамятства?
О, ты не готова сейчас разбираться с ней.
Ты не поднимаешь головы, просто бормочешь в свою руку.
— Вроде тго, Матерь Мирнда, — ты резко сглатываешь.
— Я вижу, ты получила платье, которое я оставила. Оно сшито на заказ, не так ли? — затем рука обвивает твою талия, и ты чувствуешь ее тело позади своего собственного.
Тебя рвет, когда ты перекидываешься через край забора, звук рвоты отвратительный и хлюпающий, попадает на камни и воду внизу. Ты вздрагиваешь, смущение охватывает тело, но! Мир вокруг тебя хотя бы перестал так вращаться.
— Извините, — голова снова падает на руки. — Мне действительно не стоило пить с Гейзен, — ты икнула, — бергом. Бльше.
— Сколько ты выпила, милая? От тебя разит алкоголем, — ты слышишь презрение в ее голосе, но она не убирает руку с твоей талии, и не отодвигается, и это ощущение оставляет жжение в низу живота. — Помимо всего прочего.
— Слишком…слишком много, и… я приняла душ перед тем, как пришла, ещё это может быть запах выпечки, — ты бесцеремонно выпаливаешь, прежде чем, поморщившись, добавляешь: — Или рвота.
— Это не выпечка, и, к счастью, не рвота, — ее рука сжимается сильнее, и ты сдерживаешь стон. Было больно, но так приятно, и ты уверена, что это алкоголь так действует, потому что после того, что случилось с Еленой, ты ни за что не смогла бы хотеть ее по-прежнему, верно? Она глубоко вдыхает: — Вот опять, — ты слышишь усмешку в ее голосе, и это приводит тебя в ярость.
— Почему Вы здесь? — ты дышишь часто и глубоко, чтобы успокоиться, алкоголь заставляет твою кровь кипеть.
— Я хотела посмотреть, как ты выглядишь в моем платье. Я переделала его для тебя в награду за то, что ты знаешь свое место, — ее рука скользит по твоей спине, и она хватает тебя за волосы, заставляя выпрямиться, прижимая к себе. Чернобог, что происходит и почему сейчас. — Мой герб подходит тебе, ты так не думаешь?
Ты позволяешь своему обмякшему телу прислониться к ней, в кои-то веки радуясь, что она достаточна сильна, чтобы удержать тебя. — Это мило.
— Ты такое жалкое маленькое создание, — размышляет она. — Давай посмотрим, насколько плохо ты вела себя сегодня вечером, ладно?
Ее свободная рука тянется к твоему горлу, и ты вздрагиваешь, когда коготь проводит линию на шее сбоку. — О-оу! Что за ч…
Ее рот оказывается на ране, и ты замолкаешь, твои ноги подкашиваются. У тебя вырывается вздох, но он превращается в пронзительный стон, когда она присасывается к ране сильнее. Она пьет твою кровь, ты это знаешь, но это слишком приятное чувство, чтобы остановить ее. Твоя рука слепо тянется назад, нащупывая ее талию, чтобы обнять и оперется на неё, и, к твоему удивлению, она не откидывает её. Твоя голова откидывается назад к ее ключице, предоставляя ей больше доступа, а ты слегка сжимаешь её бедра, опустив руку, чтобы подтянуть ее ближе. Если бы ты была трезва, как в тот первый раз, когда это произошло, ты бы, наверное, запаниковала. К счастью, ты ни в малейшей степени не трезва, и все, что ты чувствуешь, это то, что ее рот на тебе, и ты не хочешь, чтобы это заканчивалось.
Твое дыхание тяжелое, когда она отрывается, чтобы облизать порез от основания твоей шеи до твоего уха.
— В твоей крови больше алкоголя, чем самой крови, — шепчет она тебе на ухо, и дрожь пробегает по всему твоему телу. — Тебе нужно вернуться домой, — ее рука отпускает твои волосы, и ты рухнула бы на землю, если бы не ухватилась за деревянный заборчик, чтобы удержаться на ногах.
— С ких пор тебяэт волнуует? — ты поворачиваешься к ней лицом, наваливаясь всем весом на гниющее дерево позади себя, когда ты снова вытягиваешь шею. Выражение её лица не скрытого маской становится хмурым.
— Я знаю, что ты сейчас раскована из-за своего бессвязного состояния, но следи за тем, что говоришь, — предупреждает она, но не делает ни малейшего движения, чтобы увеличить дистанцию между вами двумя. — Помни, с кем ты разговариваешь.
Ты знаешь, что она угрожает тебе, но ее слова остаются без внимания. Когда ты упрямо смотришь на неё, кажется, что в её глазах пляшет голубой огонь. Твой взгляд скользит вниз, к ее шее, и все, о чем ты можешь думать, это о том, каково это — прикоснуться к ней своим ртом и оставить там красивый, блестящий след. Волна раздражения и похоти, которая продолжает настигать тебя, снова вызывает у тебя головокружение.
Ты слышишь слабый смешок, и твои глаза возвращаются к ее лицу, раздражение сменяется чем-то более снисходительным. — Твой запах выдает твои мысли.
— Мысли? — ты бледнеешь, чувствуя себя ребенком, которого застукали за тем, что он запустил руку в банку с печеньем. — У меня нет никаких… никаких мыслей, я…
— О, ну конечно, милая, я знаю, — обрывает она тебя с ухмылкой, подходя невозможно близко. Желание в тебе выходит за все границы, и тебе нужно дышать. Ты откидываешься назад, подальше от нее. Ты никогда не жалела о чем-то так быстро.
Деревянные перила позади тебя протестующе скрипят секунду, прежде чем сломаться, и все, что ты теперь понимаешь — лишь то, что падаешь.
Но Матерь Миранда прыгает за тобой.
Она падает за тобой, как ангел… хранитель. Ее черные крылья расправляются за спиной, и ты уверена, что из этого вида получилась бы прекрасная картина, если, конечно, ты выживешь. Ты едва не падаешь на камни внизу, но она не добирается до тебя до того, как ты падаешь в воду.
Ветер заменяется водой, врывающейся в рот и нос, ты задыхаешься, поскольку твои легкие переполнены. Ты дезориентирована, барахтанье ни к чему не приводит, в озере тебя окутывает только холодная, ледяная тьма. Что-то большое проносится мимо тебя, и если холодная вода и падение не придали тебе большей трезвости, это придало.
Ты пытаешься всплыть? Или опуститься на дно? Где ты, черт возьми, находишься?
Существо бросается обратно, только на этот раз что-то длинное и скользкое обвивается вокруг твоей лодыжки. Теперь ты понимаешь, что это дно, потому что пока тебя тащат по нему, тело сводит судорогой из-за нехватки воздуха.
Тебе нужен гребаный перерыв.
Ты пытаешься отцепить это от себя, но что бы это ни было, оно сильное, намного сильнее тебя в обычном состоянии днем, не говоря уже о сегодняшней ночи. Ты бьешь по нему кулаками, каждый удар становится слабее по мере того, как твое тело напрягается от недостатка кислорода.
Ты почти скучаешь по постоянному страху о том, что Матерь Миранда была бы той, кто убил бы тебя. Это просто кажется ироничным, что после всей этой шумихи, именно какой-то случайный озерный монстр убьет тебя.
Когда ты поднимаешь кулак, чтобы попытаться нанести хотя бы последний удар, что-то хватает тебя.
Но это не покрыто присосками, как щупальце, держащее тебя за лодыжку, нет, это было похоже на пять пальцев, крепко сжимающих твое запястье. Ты пытаешься оглянуться назад, но ты все еще в непроглядно-черном озере, и ты не можешь уловить ничего, кроме движения вокруг тебя.
Что-то сильно дергает тебя, но то существо на дне озера обладает крепкой хваткой. Ты чувствуешь себя резиновой игрушкой, за которую дерутся две бешеные собаки, и ты искренне надеешься умереть до того, как тебя раздерут на части.
Существо, держащееся твою руку, пытается вновь дернуть тебя, и ты чувствуешь, как оно движется ниже и ниже, опускаясь по телу, пока две руки (?) не оборачиваются вокруг твоего туловища вместе с чем-то еще, более крупным по своей форме. Вода вокруг начинает пузыриться, но твое тело больше не может этого выносить. Ты едва замечаешь, как хватка на лодыжке ослабевает, прежде чем теряешь сознание.
• ────── ✾ ────── •
Ты приходишь в себя с вздохом, вода выходит из тебя. Ты лежишь на боку, захлебываясь, пока вода выливается из твоего рта. Легкие горят, и все размыто. В груди такое ощущение, будто кто-то потратил последние десять лет, выбивая из тебя все дерьмо, и каждый вдох причиняет острую боль. Ты дезориентирована, едва замечаешь красный ковер и желтое свечение вокруг себя. Ты чувствуешь себя совершенно опустошенной, падаешь на спину и смотришь в потолок, пытаясь взять себя в руки. — Ты доказываешь, что от тебя гораздо больше неприятностей, чем развлечений, милая, — раздается голос, который застает тебя врасплох, и твои глаза устремляются к его источнику. Очевидно, Матерь Миранда все это время стояла на коленях рядом с тобой. Она тебя реанимировала? Твоя голова поднимается, когда ты молча рассматриваешь ее, все еще как в тумане. Она без маски, но ее волосы и одежда промокли. Она спасла тебя. Ты смотришь, не веря своим глазам. Вода капает с неё, мокрые волосы откинуты назад, а намокшие крылья теперь слишком тяжелые, и их тянет к земле. — Красивая, — вырывается у тебя прежде, чем ты успеваешь это остановить, все ещё не совсем трезвая. Ты можешь поклясться, что видишь намек на ухмылку, прежде чем ее лицо возвращается к своей обычному безразличию. — Ты умрешь от пневмонии, если останешься в этой одежде, — она игнорирует комментарий. — Не двигайся. Твоя голова опускается на пол, когда она исчезает за дверью, в которую тебе еще предстоит войти, и ты снова смотришь в потолок. Он деревянный, с маленькими, едва заметными вырезанными на нем узорами. Ты понимаешь, что теплое сияние исходит от камина, который согревал тебя все это время. Комната, в которой ты бывала всего несколько раз, наконец-то кажется уютной, но ты думаешь, что все что угодно было бы уютным после того озера. Матерь Миранда была права, хотя камин и делает свое дело, ты все равно чувствуешь, что начинаешь нестерпимо замерзать. — Вот. Она кидает одежду рядом с тобой, и ты замечаешь просторную белую рубашку и мягкие серые брюки справа от тебя. С каких это пор она носит что-то еще, кроме этих облачений или лабораторного халата? Ты с трудом пытаешься сесть, морщась, когда грудь снова пронзает острая боль. — Возможно, у тебя сломано ребро из-за реанимации. Это было не быстро; мне пришлось применить больше силы, чем обычно, — говорит она у тебя за спиной. — Ты в состоянии одеться сама? Ты тянешься за одеждой, лежащей рядом с тобой, и последовавшая за этим боль дает ей ответ. — Я забываю, насколько хрупки люди, когда пытаешься сохранить им жизнь, — ее голос звучит почти скучающе, что заставляет тебя почувствовать себя обузой за то, что ты почти умерла, что, в некотором смысле, и произошло. Тебя поднимают, и крик вырывается прежде, чем ты успеваешь сдержаться, но она нежно опускает тебя на диван. Она встает у тебя за спиной и с легкостью находит молнию, таща бегунок от верхней части шеи к нижней части спины. Ткань слезает с тебя, и ты чувствуешь вину за то, что такое милое платье пострадало в первую же ночь ношения. Ты не надела бюстгальтер, чтобы не были видны бретельки, но теперь ты действительно жалеешь, что не пожертвовала внешним видом. Она стоит позади, так что у тебя есть своего рода уединение, пока она продевает голову в рубашку большого размера, а руки помогает засунуть в рукава. Она снова обходит диван и становится на колени. У тебя перехватывает дыхание от этого зрелища. За время своего отсутствия она сменила одежду, и теперь на ней был длинный черный шелковый халат с глубоким вырезом, открывающим ключицы и часть груди. — Постарайся держать себя в руках. Я вижу, как тебе это трудно, но ты почти умерла. Твой разум не может быть настолько примитивным, чтобы все твое внимание занимал кусок кожи. Вставай, — ее голос монотонен и это не выдает ни единой эмоции, но ты можешь сказать, что она, по крайней мере, не злится из-за этого. Ты приподнимаешь бедра, не безболезненно, и она стаскивает с тебя оставшуюся часть платья; ты замечаешь, что она стащила твое нижнее белье вместе с ним слишком поздно. — П-подождите… — Расслабься, я снимаю с тебя мокрую одежду, а не насилую тебя, к твоему большому разочарованию, я уверена. — Это неправда, я… — Нет? — она скользит рукой вверх по твоей ноге, и твое дыхание почти замирает. Кончики ее пальцев едва касаются внутренней поверхности твоего бедра, когда твои ноги раздвигаются сами по себе. — Так и думала. Теперь позволь мне сделать это, или ты сделаешь это сама. Ты уступаешь, но она все равно вздыхает с явным разочарованием. Она двигается быстрее, когда надевает на тебя брюки, и мгновенно одежда меняет все к лучшему. Ты чувствуешь, как возвращается тепло, что в какой-то степени помогает тебе выйти из оцепенения. Теперь ты столкнулась с фактом, что в настоящее время находитесь в доме Матери Миранды, на тебе ее одежда, и она все еще стоит перед тобой на коленях. — Закрой рот, пока муха не залетела, — она встает и поворачивается, но ты замечаешь, что с ее крыльев все еще капает. Должно быть, это неудобно, потому что они время от времени дергаются, пытаясь стряхнуть воду, но без особого успеха. Она хватает тряпку с ближайшего стола и начинает вытирать каждое перо, хотя до некоторых, должно быть, трудно дотянуться, как тебе кажется. — Вам…эм… Вам нужна помощь, чтобы, э-э, высушить крылья? — ты спрашиваешь, чувствуя, что твои слова усиливают её раздражение. Она медленно поворачивается, чтобы посмотреть на тебя, и тебе снова хочется опуститься на невероятно неудобный диван, на котором ты сидишь. Она замолкает на секунду, прежде чем ещё одно перо дергивается неловко, и она вздыхает. Она садится рядом с тобой, ставит миску, прежде чем расправить одно из своих крыльев, чтобы показать больше перьев. Все они выглядели точно так же, как-то, которое она оставила для тебя раньше, блестящие и переливающиеся, с единственной разницей в длине. Она протягивает тебе тряпку; это мягкий хлопковый квадратик, который ты берешь осторожно. Ты протираешь перо, возможно, слишком резко из-за своей нервозности, и она вздрагивает. — Нежнее, я не столешница, которую ты вытираешь, — выпаливает она. — И-извините, — ты движешься медленнее, с небольшим нажимом. — Так лучше? — Да, — выдыхает она, и ты видишь, как слегка расслабляются ее плечи. Твоя голова почти кружится от осознания того, что Матерь Миранда позволяет тебе прикасаться к ней. Жрица твоей деревни, Божество твоей деревни. Вы двое молчите, пока ты продолжаешь, тщательно вытирая каждое перышко. Внешние просты; они длиннее, и тебе не так сложно убрать большую часть воды. Ты выжимаешь лишнюю воду в миску, прежде чем двигаться внутрь. До этих перьев труднее добраться, и тебе приходится немного раздвинуть другие, чтобы тщательно вытереть их. Это сложно, пытаться сохранить давление, которое ей нравится, и одновременно придерживать другие перья. Твоя грудь горит от движений, но ты готова терпеть боль ради этой возможности. Когда ты протираешь определенное перо, она дергается. — Осторожно, — шипит она. — Простите, я не хотела причинить Вам боль, — снова извиняешься ты, теперь боясь, что тебя просто сочтут совершенно некомпетентной. — Это не… больно, — Чернобог помилуй, Матерь Миранда только что прозвучала смущенной? — О. Ты продолжаешь вытирать ее, и когда ты занимаешься самыми внутренними перьями, ты начинаешь кое-что замечать. Ее другие, высушенные перья почти незаметно подергиваются. Одна из ее рук, которую ты можешь видеть, крепко вцепилась в край дивана, костяшки пальцев побелели. Ее дыхание кажется почти прерывистым и… оу. Нет, ты не думаешь, что вообще причиняешь ей боль. Теперь у тебя есть два варианта. Сделать что-нибудь невероятно глупое, либо ничего не делать. В последнее время у тебя не самый выдающийся послужной список в принятии разумных решений. Ты заканчиваешь с этим крылом, и к тому времени, когда ты переходишь к следующему ряду перьев поменьше, поближе к ней, ты выбираешь первое, и ты готова проверить свою теорию. Ты прикладываешь немного больше усилий, и двигаешься медленнее, когда протираешь их, и эффект наступает почти мгновенно. Ты почти пропускаешь тихий, но резкий вдох, который выходит дрожащим. — Я все делаю правильно, Матерь Миранда? — ты спрашиваешь так невинно, как только можешь. — Просто… э-э… поторопись, или мы пробудем здесь всю ночь, — ты слышишь напряжение в ее голосе, и в кои-то веки чувствуешь, что дисбаланс сил наконец-то склоняется в твою пользу. Ты широко улыбаешься у нее за спиной. Следующие полчаса ты медленно и тщательно перебираешь каждое перышко на каждом из крыльев, и к тому времени, когда ты заканчиваешь с последним крылом, руки Матери Миранды дрожат, а остальные сухие перья беспокойно топорщатся. Она больше не может скрывать свои глубокие вздохи, и ее плечи постоянно расправляются и подрагивают. Когда ты высушиваешь последнее перо, старательно избегая сломанного, из тебя вырывается фраза, которую, вероятно, не следовало говорить. — Это приятно, не так ли? Матерь Миранда немедленно поворачивает голову, ее глаза горят огненно-голубым светом. — О? Жалкое создание наслаждалось этим, не так ли? — ее слова звучат как пощечина, и ты знаешь, что, возможно, зашла слишком далеко. — Наслаждалось тем, что прикасалось ко мне, не так ли? Ты забыла, кто я? — Нет, все было не так, — но это было так, — Я…Я просто пыталась… — Ты считаешь меня глупой настолько, чтобы поддаться телесным реакциям, как это постоянно делаешь ты? Реакции, которые чуть не убили тебя? Ты тогда боялась смерти? Тебе снова напомнить, какого это? Ее эмоции явно непостоянны; она выпускает когти, прежде чем ты успеваешь моргнуть, и движется к твоей груди, но за то время, которое потребовалось ей, чтобы высказать свою угрозу, ты (слава Чернобогу) предчувствовала, что она нападёт. Ты не думаешь, прежде чем среагировать. Твоя рука все еще на ее спине, и ты сжимаешь сломанное перо, недостаточно, чтобы причинить боль, думается тебе, но достаточно, чтобы её остановить. Матерь Миранда стонет, замирая. Ее голова опускается, и дрожь пробегает по телу. Ты проводишь рукой по выдернутому перу, и она громко сглатывает, когда отрастает новое, кератиновая оболочка медленно сползает и появляются новые зазубрины. Ты выжидаешь немного. — Можно мне… почистить остальные? — тихо спрашиваешь ты. Еще немного. — … Да. Это странно интимно, тишина ночи, периодически нарушаемая тихими вздохами, что издает Матерь Миранда. Ты уверена, что никто раньше не видел ее такой. Несмотря на то, что ты гладишь ее крылья, ты никогда раньше не видела ее такой человечной. Ты освобождаешь те перья, что уже отрасли, и оставляешь те, кому требовалось больше времени. Ты задаешься вопросом: они всегда беспокоили ее, но у нее не было никого, кто мог бы ей помочь. У Елены была домашняя птичка однажды; она всегда говорила, что новые перья чешутся, но птица позволяла только ей прихорашивать их, что-то в этом требовало прочной связи. Ты ухмыляешься при воспоминании. — Тебя что-то забавляет, милая? — ты поднимаешь глаза и видишь, что Матерь Миранда смотрит на тебя в зеркало, которое висит на стене напротив вас двоих. — Они всегда беспокоили Вас? — ты решаешь озвучить свои мысли. — Перья. Она некоторое время молчит, и ты предполагаешь, что она размышляет, должна ли она отвечать честно. — Если я могу до них дотянуться, то это сносно, — мягко говорит она, и это самая сильная эмоция, которую ты когда-либо слышала в ее голосе. — Если не смогу, они сначала будут болеть, а потом чесаться несколько недель. — Звучит раздражающе. Она посмеивается над комментарием, и твое сердце почти взрывается от гордости. — Раздражающе — это, безусловно, лучший способ описать это, милая. Когда ты заканчиваешь с последним перышком, ее крылья вздрагивают, и ты можешь видеть, что ее тело теперь более расслабленно. Она молча поднимается, поворачиваясь к тебе лицом. — Я полагаю, что два твоих ребра с левой стороны сломаны, — как будто последних двух часов никогда не было. Она ни в малейшей степени не затрагивает то, что только что произошло, и ты больше не хочешь испытывать удачу. — Пойдем. Ты следуешь за ней к новой двери, которая находится напротив входа в подвал. Здесь роскошно, большая кровать стоит в центре комнаты, на каждом прикроватном столике маленькие фонарики. Простыни темно-красные, они выглядят мягким и уютным, как будто это именно то, что тебе сейчас нужно. Ты бросаешься на кровать (как можно мягче, не причиняя себе ещё большей боли) и вздыхаешь удовлетворенно, зарываясь в одеяло. — Чувствуй себя как дома… — тянет она, стоя в дверях и рассматривая тебя. — …извините, — ты избегаешь ее взгляда. — Утром я осмотрю тебя получше, а потом ты отправишься домой, — она складывает руки на груди, — ты никому не расскажешь о том, что произошло сегодня вечером, я понятно объясняю? — Да, Матерь Миранда, — и на этот раз ты говоришь серьезно. Она разворачивается, чтобы уйти. — Матерь Миранда? Она останавливается у порога, оглядываясь на тебя. — Спасибо, что спасли меня, и…и за то, что позволили мне помочь Вам. — Что хорошего в домашнем животном, если оно мертво? — ее глаза озорно блестят, прежде чем она закрывает дверь, и ты остаешься одна в доме Матери Миранды, у тебя нет ничего, кроме двух сломанных ребер и мыслей, которые составят тебе компанию.
