Без тебя.

Мир опятьцветами оброс, у миравесенний вид. И вновьвстаетнерешенный вопрос —о женщинахи о любви.

Маяковский

***

      Не сказать, что что-то кардинально поменялось в моей жизни. Ну, может, совсем немного.       Предложение быть мамой-уткой я всё-таки принял, а все мои коллеги притворились дофига удивлёнными моему решению. Но, как обычно, больше всех поразил лишь один человек. Этот-хрен-Аякс чуть не потерял свои штанишки, прыгая от радости. Откровенно говоря, в душе не ебу, почему он так возбужденно воспринял эту новость. Да и ещё подготовился: подарил белую чашку с надписью «самая лучшая мамочка». Своеобразная шутка-минутка, над которой смеялся — удивительно, но — только он.       Чашку эту я не выкинул. Сказал Аяксу, что если он меня выбесит, то разобью её об его же голову. Ну, так, чтоб иронично было, что ли: собственный подарок окажется причиной попадания в могилу.       В общем и целом, абсолютно ничего нового. Не считая того, что чувствую себя влюблённой пятиклассницей, что вздыхает по недоступному бунтарю. Удивительно, но роль «холодного парня» в этот раз не моя, хотя, казалось бы, идеальней никого нет.       Прошёл месяц с той моей «истерики»: новогодние праздники прошли, учёба вернулась. Ни Аякс, ни Синьора ни слова больше не проговорили об этой ситуации, но стали более… чуткие? Бля, нет, не то. Короче, сопливыми стали, вот. Словно мне правда пятнадцать, и со мной нужно аккуратно общаться, ибо любое слово может стать причиной походов к психологу в будущем. А платить-то ему кто потом будет, а?       К слову о нём.       В один момент Синьора не удержалась и всё же предложила найти какого-то профессионала-по-лазанью-в-мозгу. А мне очень сильно хотелось послать этот вариант, ибо хрен там я позволю себе изливать баллады про «раненую» душу.       Придерживаюсь мнению, что если проговорю вслух свои проблемы, то точно подтвержу их наличие и дам им позволение обитать за пределами моего разума, а это уж слишком даже для меня. Слышал, как говорят, мол, легче потушить пожар самому прежде, чем дым от него разойдётся. Считайте моё кредо.       Но всё же… ничего ведь не поменялось, да?       Да, ничего не поменялось. Просто перед сном вспоминаю о том, как обычно сопел под боком Кадзуха.       Ничего не поменялось. Просто начал часто звонить на знакомый до тошноты номер, а «абонент не может принять ваш звонок» каждый раз звучал очередным приговором.       Ничего не поменялось. Просто в каждом людском силуэте ищу один бело-красный хвостик.       Ничего не поменялось. Просто, как придурок, специально проезжал твой дом, даже когда не по пути.       Ничего не поменялось. Я всё ещё люблю тебя, Кадзуха.       Две недели.       Четырнадцать блядских дней пытался увидеть тебя после универа — я так часто даже к себе в квартиру не ходил все эти дни. Но каждый, сука, раз прогадывал. Видимо, у тебя другое расписание в новом семестре или же ты был на шаг впереди и специально избегал меня. Откровенно говоря, хотел уже написать тебе с телефона Аякса, но ты даже этого хрена заблокировал. И этот простой жест даёт понять, как ты настроен, и это явно не дружелюбие.       Не хочешь меня видеть? Я настойчив.       Слушай, Кадзуха, мне жаль. Нет, правда жаль. Ты же знаешь эти слова слишком увесистые для меня, поэтому уверен: ты поверишь в эту искренность. Однако лучше скажи… тебе ведь больно даже думать обо мне, да? Ты возвел крупный крест на мне, я прав? Всё в порядке, я понимаю, малыш. За это тоже прости. Но дай эти слова сказать лично, прошу. Глаза в глаза, Кадзуха, — так мне хоть немного удастся успокоить свои мысли. Это — последнее, что я попрошу у тебя… чёрт возьми, обещаю!       Но прости меня ещё в одном: я не отвяжусь от тебя. Просто пойми, малыш: не могу без тебя, без души не живут же, помнишь? Ну, и, понимаешь, тут такое дело… ты тоже не можешь без меня. Кадзуха, даже для моих друзей это очевидно, так что не ври мне. Этими глазами врать нехорошо.       Не могу поймать тебя после учёбы? Я терпелив, поэтому вновь торчу тут.       Возле твоего универа безлюдно, оттого и тихо, что даже моё дыхание — самое громкое, что есть в эту секунду. И так на самом деле каждый раз. Тут вообще обитают какие-то другие студенты, кроме тебя? — Вы? — прозвучал неуверенный пацанячий голос где-то с левой стороны.       Кадзуха, скажи, почему ко мне приёбуются кто угодно, но только не ты? Думаешь, это смешно?       Повернул голову, чтобы оповестить пацана, что я — не тот, кто не перезвонил ему после одного перепиха; но от увиденного эта шутка улетела, не имея никакой возможности быть оцененной. А так, конечно, хотелось…       Блондинка. Голубоглазая и длинноволосая. Та самая.       Томо.       Уж это имя не планировал запоминать, но сто возможных выдуманных мною сюжетов с ним и Кадзухой то и делали, что безумно раздражали, маяча перед глазами. И, о, ирония: передо мной не моя влажная мечта, а моё желание точить ножи. — Вижу, вы меня узнали, — больно нагло усмехнулся этот пацан и сразу же подошёл ещё ближе ко мне.       Вот же блядство! Хоть эта блондиночка какого-то хуя ко мне на «вы», ни капли — ни, сука, капли — это не было уважением. Скорее издевательство в начале. Вот же охереть как смешно, Т-о-м-о. Стендапы не проводишь случайно? Один билет в первом ряду, пожалуйста. — Сталкер? Думаешь, это — правильно выбранная роль в данной ситуации? — наигранно задумчиво произнёс тот-кто-вызывает-приступ-злости. — Извини. Забыл узнать твоё мнение, — всё же было нормально.       Господи, какого хуя этот припёрся? У него что, в голове есть чип под названием «доёбываться до всех»? — Да нет, дело-то твоё, — как-то заёбанно ответила блондиночка, пожав плечами.       Сука. Мне для красоты жизни разговора с причиной моих бед не хватало. — Ох, что бы я делал без твоего одобрения. — Ого, похоже, у тебя не разговор наполнен сарказмом, а исключительно сарказм разговором, — фыркнул пацан, и, блять, он даже не скрывает того, что с ног до головы осматривает меня, — чем же ты так впечатлил Кадзуху или дело в…       О нет-нет-нет. Имя из семи букв в таком ключе я не позволю никому говорить. — Договоришься, блондинка.       Удивительно, но одного слова и моего взгляда хватило для него — и он в спешке замолчал, что-то там обдумывая своё. Кадзуха, что за странные друзья у тебя, и почему ты ничего не рассказывал про них? Или это просто я не спрашивал? — Знаешь, ты кажешься не тем человеком, который привык спорить на словах. Скорее ударишь пару раз — и дело с концом.       Опа, нашёлся ещё один человек-вижу-тебя-насквозь. Я что, такой прозрачный, блять? И вообще какого хера эта блондиночка пристала ко мне? — Решил проверить это? Что ж, годно получается, и ты в шаге от реализации своего предположения. — Да нет, уволь меня от этого, я не за этим здесь, — видимо, слишком недоверчиво посмотрел на него, что этот пацан больно хитро усмехнулся.       Я уже ожидал продолжение от него, как нашу прекрасную идиллию прервал писклявый голос: — Томо, мы опоздаем в кино! — о как.       Я фыркнул и с интересом глянул на даму его сердца, которую он, к сожалению, сейчас променял на меня.       Идеальная. Зализанный хвост к тому же. Та девчонка-моралистка с ресторана. Не то чтобы Аякс мог соврать мне по поводу их отношений; но иногда тёмная лошадка мыслей всё же проскакивала, внушая, что он таким способом меня успокаивал, мол, в безопасности твой Кадзуха от мужского внимания, успокойся. — Сейчас вернусь! — как-то чересчур ласково (боже) крикнул блондинчик ей и сразу вернулся ко мне.       Правильно, дорогой. Не сильно люблю делить тебя с кем-то. Хотел было я уже так съязвить, как он созрел для продолжения своей тирады: — В последнее время Кадзуха задерживается вплоть до глубокой ночи в библиотеке, бесполезно его здесь ждать. Лучше сразу иди туда. Он на втором этаже, а дальше следуй за красными стрелочками «library».       Думаю, Томо внезапно замолчал из-за моего слишком ахуевшего лица. Что ж, такого поворота я действительно не ожидал. Предполагал, что друзья Кадзухи — первые, кто проклинает меня и, увидев, тут же отправят прямиком к дьяволу. Ну, к дьяволу один из них как раз-таки благородно и отправил. И как раз помощь именно от него была довольно необычной: у нас с блондинчиком с самого начала отношения «кошка-собака».       Ну, может, он не такой уж и кретин? — Я уверен, что ты не первый раз меня видишь. Почему раньше не сказал? — Ну, было довольно забавно каждый день видеть брошенного пса, который всё никак не дождётся своего хозяина, — забудьте, он кретин ещё тот. — Да и Кадзухе нужно было больше времени после вашей той встречи, чтобы сделать объективные выводы.       От последней фразы я невольно напрягся и поджал губы. Знает же гад за что нужно тянуть, чтобы взорвалось. Что за чёртов манипулятор? Кадзуха, ты где его откопал? — И что, теперь ждёшь мою благодарность? — Жду, что на этот раз ты не проебёшь ещё один свой шанс. Учти: помогать, да и подпускать тебя к Кадзухе больше не намерен: слишком много красных флагов. — Тц, обломал мои мечты, — фыркнул я, развернувшись в сторону главного входа, но всё же негромко сказал: — Спасибо, блондиночка. — Пожалуйста, гном, — еба он придумал. — Если всё нормально сделаешь, то устроим как-то двойное свидание. Я как раз за тобой там прослежу.  — Ага-да. Хуй тебе, — со смешком ответил и наконец двинулся по направлению к местонахождению Кадзухи.       Всё же не сильно нравится мне этот Томо.

***

      Думать о встрече было намного легче.       Уже десять минут, как баран, смотрю на входную дверь лайбрэри, блять. Ну давай, интернет-герой, в своих мыслях ты посмелей будешь, а на деле даже порог переступить не можешь. Чёрт, Кадзуха, как ты смог подойти ко мне в прошлый раз? Неужели я такой слабак и не могу просто глянуть тебе в глаза?       Что ж, ты прав.       Да, слабак.       Да, не могу.       Боюсь увидеть в твоих глазах разочарование во мне, в наших отношениях и в том, что просто присутствовал в твоей жизни. Я же этого не переживу, малыш. Из нас двоих ты самый храбрый и сильный, а я так и научился им быть. Но очень хочу исправиться, веришь? Поверь, Кадзуха, я больше не буду таким кретином, как раньше. И я покажу-докажу тебе это. В следующую секунду наконец беззвучно открываю дверь и захожу в великое царство знаний.       Тихо. Никого.       Не то чтобы я удивился, но почему-то казалось, что в моей голове будут звучать повышенный шум страниц и раздражающий шепот людей. Мда. Видимо, совсем с ума сошёл. Ладно, сейчас — Кадзуха! Да и, впрочем, всегда — Кадзуха.       Эта лайбрэри большая, двухэтажная. Ну, довольно неплохо. Значит, все деньги универа пошли сюда, что ли? Проходя вглубь комнаты, приметил за столом пару хипстеров с ноутбуками, аля, «работа — моё всё, отъебитесь». Ладно, к делу. Обычно в таких местах Кадзуха должен засесть в самое сердце тишины. Он такое любит, я — знаю.       И не прогадал. Увидел только твой затылок, но уже действительно почувствовал себя тем псом, что начинает вилять хвостиком при виде хозяина. Я шёл, шёл и шёл, чтобы взглянуть на тебя, словно и не было тех ссор, не было недопониманий друг с другом. Не было просто ничего, кроме любви.       Странно, ведь пару минут назад шевельнуться не мог, а сейчас готов марафон бежать ради тебя. Хотя не так уж и странно, наверное. Просто осознав, что ты правда в пару метров от меня, то ещё сильней захотелось увидеть, прикоснуться, почувствовать. У меня резко обострились симптомы кадзуханедостаточности. Срочно нужно почувствовать на себе твой взгляд — с серебряным блеском в глазах. Они у тебя красивые, кстати. Как только всё станет как прежде, обязательно скажу тебе это.       Когда аккуратно отодвинул стул и наконец спокойно устроился напротив, то ты даже не дёрнулся, не шелохнулся. Эх, мой почётный ученик: всё также смотришь в три книги сразу и не заметила, что кто-то подсел. А если это был бы маньяк, дурёха? Впрочем, за себя ты постоять можешь — я это понял после наших двух последних встреч.       Однако сейчас это неважно. Не-ва-жно. По ба-ра-ба-ну.       Такое ощущение, что за этот один месяц ты похорошел на все пять лет вперёд — вот как ты изменился. На пять лет краше и на десять опасней. Попробуй оторваться — не сможешь. Смотря на тебя, почувствовал, что всё как обычно: мы вместе, мы счастливы, ты никогда не знал ту мою сторону, а я каждый день говорил, что люблю тебя. Такое ощущение, что для меня отключили звуки и время, а свет всех бра направлен лучом только на тебя. Ты такой красивый, что даже завидую самому себе. Внутри зародился лёгкий и нежный трепет, словно сейчас жду тебя на наше первое свидание. Мне стало даже почти щекотно.       Сначала начал любоваться твоими тонкими запястьями, что так легонько переворачивали страницы, словно ты боялся не порезаться, а порезать саму бумагу. Малыш, помнишь… Как же любил вылизывать твои пальцы, подогревая твоё желания меня? Конечно, помнишь, не отнекивайся. У меня, к слову, всегда получалось.       Следом перевёл взгляд на твои спокойно вздымающиеся от дыхания плечи. Кадзуха, люди врали, ибо можно смотреть на три вещи: как горит огонь, как течёт вода и как ты дышишь. Каждый твой выдох — мой вдох.       Спустя секунду начал жадно смотреть на шею, что была свободна от футболки — открыта для меня. Прошу не осуждай, но так хотелось провести носом, а потом поцеловать, а потом оставить на долгую вечность свой след, и ещё хотелось много-много «потом».       Глубоко выдохнув, наконец посмотрел на мои любимые приоткрытые губы. Я… Чёрт. Знаешь, никогда не скажу, чего бы мне хотелось сделать с ними: боюсь, сейчас ты бы испугался моей настырности и извращённости. Да и, откровенно говоря, мой организм начал соответственно реагировать на все эти мысли. В штанах стало довольно тесно, а мне совсем не хочется, чтобы ты заметил это. По крайней мере сейчас, а потом посмотрим. Ух, как мы посмотрим, Кадзуха.       Следом я уже собирался поднять взгляд, но…       Щас-щас. Минутку. Кхм.       Прости.       Мне просто нужно больше времени, чтобы в итоге обжечься. Твои глаза такие острые листья осенних деревьев, но при виде меня они всегда-всегда (не было исключений) мягче. Ты горел, твой взгляд горел. Я плавил тебя, я — знаю, я — уверен. Так было долгую вечность, и это взаимно, малыш, но…       Но.       Сейчас — не знаю. Говорил же — боюсь. Кадзуха, как ты можешь вызывать такие разные чувства? Как они вообще уживаются, не перебив мне органы за место у штурвала? Безумно хочу уловить твоё внимание на мне, но также боюсь, что это внимание будет сугубо отрицательным; ты так сломаешь меня, Кадзуха.       Меня точно послали к дьяволу. — Скарамучча?       Оказалось, не обязательно падать в воду, чтобы почувствовать, что ты тонешь. Клянусь, когда у нас всё станет как прежде, заставлю тебя говорить моё имя ещё чаще. Если ты понимаешь о чём я.       Сейчас же одно твоё звучание «Ска-ра-му-чча» заставило вздрогнуть и, даже не успев подумать, поднять голову. Сделал то, чего всё это время боялся — посмотрел в твои глаза.       Честно, еле подавил смешок: фраза «чуть челюсть не отпала» имела возможность быть не просто метафорой. Малыш, поверь, я удивился точно также месяц назад, увидев тебя в ресторане. Но знаешь, что заметил? Вижу, делаешь вид, что всё хорошо, но ты стал более… истощенней и бледней? Ты спишь вообще? А кушаешь ли? — Привет, — умнее ничего не придумал, так что начну хотя бы с банального. — Привет, — тихо, словно в другом пространстве, ответил и шмыгнул носом, наклонив голову вниз.       Прячешь от меня свой взгляд, а я же почувствовал иглу, словно мои лёгкие и руку (непонятно, почему именно руку) мелко кололи. Кадзуха, ты… — Что-то произошло? Тебя кто-то обидел? — «придурок, ты и обидел» — кидает правдивый вариант мой ум.       Кажется, ещё чуть-чуть и разревёшься передо мной, а я никак уже не смогу ещё раз вытерпеть твои слёзы: подорвусь с места, крепко обняв. Никому не отдам. Кадзуха, обещаю, клянусь в следующий раз ты будешь плакать только от радости. — Нет-нет, просто… Просто приболел после новогодних праздников, не бери в голову, — несколько раз прокашлял и вновь поднял взгляд.       Уверенный взгляд, но…       Никогда раньше не видел столько тоски и радости у тебя в радужках. Красный цвет плавится, но словно от холода. — Откуда ты… — слишком непонимающе начал, нахмурив брови, и замолчал на секунду, явно что-то обдумывая. А потом ты чуть не остановил моё сердце своей мягкой улыбкой. Почему такое ещё не запретили законом? — Томо, да? — со смешком спросил, прикрыв согнутым пальцем губы. — Он самый. Такого невыносимого типа ещё поискать нужно, но ты всё же смогла где-то отыскать его. Удивительно, знаешь ли. — Ничего удивительного. Ты же Аякса где-то отыскал, — пожал плечами, не прекращая смотреть на меня.       Это взаимно, малыш. — Резонно, — кивнул, а следом до меня дошло кое-что важное, что ещё, на удивление, не спросил: — Не мешаю? Ты же сейчас один? — Пф, конечно, один, — ты показушно закатил глаза, изображая наигранное недовольство. Обожаю, когда так делаешь. — Кто в здравом уме будет проводить вечер пятницы в библиотеке? Конечно же, только я. — Ну да, как всегда. Каэдэхара Кадзуха — наш адвокат вечной учёбы. И как я мог позабыть об этом, — кажется, я сказал то, что заставило нас вернуться с нашего пузыря счастья в грязный реализм.       Конечно, нормальный человек за три месяца и не такое забудет. Но мы же с тобой ненормальные, помнишь?       Однако ты сразу выпрямился и отвел взгляд, словно осознал, кто на самом деле перед тобой. Но, Кадзуха, я поменялся! Честно!       Слушай…       Давай сбежим, а? Прошу давай, отличная же идея! Я так скучаю, не могу так. Сделаю нам изолированную халабуду в лесу, ты когда-то мечтал об этом, помнишь? Или стой… Скажи, куда ты хочешь? В другую вселенную? Хорошо, без проблем, я достану любые vip-билеты. Просто будь со мной, договорились? — И всё же… Скар, почему ты тут? — всё ещё не смотришь на меня, а твой голос звучит слишком устало. — Поговорить. — Это всегда чревато нам, ты разве не заметил?       Заметил, но больше такого не будет. — Как ты? — невозмутимо спросил я, проигнорировав твой комментарий.       Почти неслышно усмехнулся и всё же глянул на меня. Но сейчас выпускаешь весь свой холод на меня. Кадзуха, ты никогда такого раньше не делал, но, знаешь, думаю, я заслужил. Могу сказать, что и похуже чего заслуживаю, но не могу придумать ничего отвратительней, чем твоё хладнокровие ко мне. — Так похоже на тебя. Что ж, я — нормально. Учусь, работаю, всё как обычно, — как-то нехотя ответил, а следом добавила: — А ты? — Тоже, — быстро сказал и, задумавшись на пару секунд, не мог не отметить: — Я теперь тренер, кстати. Больше меня не бьют, хотя и до этого слабенько было.       Вообще это — нихуя не «кстати», но просто очень сильно хочу, чтобы ты это знал. Мне это слишком важно.       А ты так удивился, что даже твоя невозмутимость исчезла, предоставив место еле заметной радости и изумлению — знал, что оценишь эту новость. Оттого на сердце разлилось тепло, и хотелось крикнуть «замри, не меняй больше!». — Да? Почему же так внезапно? — Просто не могу и дальше быть на ринге, понимая, что тебе это неприятно. — «Неприятно», ну, знаешь, мягко сказано, — ты как-то криво усмехнулся, а следом вздохнул, добавляя: — Однако сейчас это уже неваж… — Важно. И всегда будет. Прошу. Я не могу больше так, Кадзуха.       Ты внезапно застыл и прикрыл глаза, сильно сжав край футболки, что аж костяшки стали белыми. А я отнекиваю свой неуместный порыв взять тебя за руку. — Чего ты ожидаешь? Что ты от меня хочешь, Скар? — на выдохе спросил.       Тебя. Невыносимо хочу. Хочу до болей в голове, сердце и между ног. — Хочу. Тебя, — выдал также, не сумев сдержать желания только в голове.       Но, кажется, ты только сильней разозлился, резко встав с места и начав громко складывать вещи в рюкзак. При этом лицо твоё пылало красным жаром, а губы сжаты в тонкую линию. От этой всей картины стало слишком не по себе.       Постой же… Кадзуха… Погоди… — Громкие слова потрясают только воздух, но не меня, Скарамучча. Я никогда не был чьей-либо вещью, как ты это ещё не понял? Ладно, знаешь, уже плевать, запомни теперь следующее: меня твои хотелки больше не интересуют! — почти прошипел, сложив последнюю книгу в рюкзак, и начал уходить подальше от меня. — И не смей больше приходить ко мне, это ничем хорошим не закончится.       А я сидел, как придурок, и смотрел на стол, словно это самое интересное, что есть. И это… всё? Ты просто уйдёшь, а я… а я не побегу?       Нет! Побегу! Ещё как побегу! Кадзуха, говорил же: больше никогда тебя не отпущу.       Подрываюсь с места, забыв, что нужно соблюдать тишину. Да и похрен уже как-то, всё равно тут людей почти нет. Ты зашёл в какую-то кладовую, и, не думая ни о чём другом, пошёл следом за тобой. — Кадзуха, всё не так! — почти крикнул я, закрыв за собой дверь. — Я не считал никогда тебя вещью!       Ты замер и аккуратно повернулся ко мне лицом, опёршись об один из шкафов с книгами, словно тебе стоять трудно. — Скар… — в полголоса начал ты, — скажи, я много прошу?       Нет. И я это понял совсем недавно. Вот же придурок тебе достался. — Ты никогда ничего не просишь. — В этом, наверное, и проблема. Проблема, что я не прошу ничего, а ты этим просто пользуешься.       Смотришь со слезами, что одна за одной скатываются по щекам. Кадзуха, я себя так ненавижу. Почему каждый чёртов раз довожу тебя до слёз? — Я знаю! Извини, прошу! — правда стараюсь, но не выдерживаю и подхожу почти вплотную к тебе, хватая за плечи. — Я давно осознал свои ошибки мудака, так больше… — Не будет? — совсем несмешно усмехнулся, опустив взгляд и шмыгая носом. — Т-ты не представляешь каково было другому человеку! Всё «я» да «мне», но ты забыл, забы-ы-ыл, что есть ещё один человек в этой ссоре, и это, чёрт возьми, — я! — Кадзуха, послушай… — Мне было просто, блять, невыносимо, Скарамучча! — крикнул ты, поднимая на меня свой самый тоскливый взгляд, который когда-либо видел в своей жизни. — Одна встреча, вторая — всё это давалось мне с таким трудом, что уже думал не вынесу не только морально, но и физически. — ты не удержался: уткнулся лицом мне в грудь, тихо рыдая и ещё стараясь что-то говорить. — Я знаю тебя и твою поганую речь лучше кого-либо. Знаю, что всё то, что говорил мне — ничего более, чем просто блядские эмоции, но… но это всё равно очень больно, Скар. Очень.       Все мои мысли звучали набатом. В один момент я даже не понял, как сильно обнял тебя, прижимая всё крепче и крепче. А тебя всё трусит. Хочу, чтобы ты никогда всего этого вновь не почувствовал. Особенно из-за меня. Не хочу больше, чтобы твои искренние чувства приносили тебе боль. — Прости меня. Прости, прошу.       На пару минут замолчал, понимая, что тебе нужно успокоиться. А я обнимаю, крепко, сильно, удушливо. Кадзуха, больше этого не допущу, веришь? На этот раз всё навсегда.       Не знаю сколько мы так простояли, но ты внезапно поднимаешь голову и смотришь этими заплаканными глазами на меня, от чего уже физически больно, словно действительно проглотил иголки. Знаю, чего так отчаянно ждёшь, и с этого момента всегда буду давать тебе всё, что только захочешь. — Я люблю тебя. Не могу без тебя. Всё сделаю для тебя. Дашь мне шанс? — да, сопливо, да, слащаво, но сейчас это даже для такого недоромантичного персонажа пустяк.       А ты так тепло улыбнулся, и твои глаза отражают радужку света. Я — знаю: они сейчас знакомо плавятся. Я — знаю: ты сейчас почувствовала мою искренность. Я — знаю: мы сейчас дали безмолвное обещание друг другу в «пока смерть не разлучит нас», но и она пусть только попробует это сделать. Брошу вызов смерти с косой.       А сейчас — обещаю, ты никогда не пожалеешь об этом решении.       Тянешься ко мне, немного задрав голову. Проходится адовый жар по всему телу, когда понял: тянулся к моим губам. Только осознал это поздно, ведь ты так настойчиво меня целуешь, что даже позабыл что и как делается. Обычно ты не так целовал меня. Совсем не так. Помню, для начала пробовал, облизывал, а потом, мол, то, что нужно, начинал входить во вкус, набирая обороты.       Но сейчас совершенно по-другому.       Сейчас ты, Кадзуха, слишком настырный, раскрепощенный. То язык, то стук наших зубов, то чья-то слюна капает с подбородка.       Да, это взаимно. Я тоже очень сильно хочу тебя.       Обхватив за талию, начал вжимать, вжимать и вжимать тебя, словно пытаюсь растворить в себе, чтобы больше никуда не делся. А ты и не денешься, поверь. Три месяца мечтал об этом. Три, блять, месяца то правая, то левая, то двумя. Три, сука, месяца я… — Погоди-погоди, — всё же сумел ты оторваться от меня с довольно мокрым и пошлым звуком.       А всё почему? Правильно — тебе внезапно нужно что-то найти в своём ебучем кармане.       А до меня только дошло, что только что услышал. Блять. Погоди?! Мой стояк щас взорвётся, а ты говоришь «погоди»?! Скажи, пожалуйста, что это анекдот про «завёл, но не дал».       Видимо, заметив моё выражение лица, усмехнулся и наконец достал какой-то ключ. Ещё давай пошути, что он от моего сердца… — Не смотри так на меня, глупый. Не хочешь же, чтобы кто-то увидел, как я недвусмысленно сижу на тебе? Нет? Тогда просто дай закрыть дверь.       Резонно. Тому, кто прервал нас, я бы обеспечил лучшим местом под шконкой. — Откуда у тебя вообще ключ отсюда? — спросил вообще ради приличия, ибо сейчас мой интерес направлен немного в другое русло. — Я настолько часто хожу в библиотеку, что работники задолбались каждый раз открывать мне это место для редких книг и просто дали запасной ключ.       Ты прокрутил замок несколько раз и сразу выключил половину света, что, откровенно говоря, до этого мешал. Но теперь тени идеально падают на тебя: где темно — манит, где освещает — подчёркивает. Супер, так намного лучше, Кадзуха: полумрак тебе чертовски идёт. — Отлично, мне нравится это место.       А ты как-то хитро улыбнулся, подойдя ко мне и настойчиво пихая сесть на единственное кресло в этой комнате. Знаешь, так непохоже на нас: ты командуешь, а я подчиняюсь. Обычно мы предпочитаем другое. Хотя и не сказать, что смена ролей нас двоих обескураживает. Наоборот — и я уверен, что мы повторим такое ещё раз. Да и не раз, наверное. — Тебе здесь нравится только потому, — говоришь томно и так соблазнительно на ухо, что, клянусь, получил, чёрт возьми, микрооргазм, — что тебя заводит заниматься грязными вещами в таком непорочном и святом месте. В то же время тебе ещё сносит голову то, что буквально за вот этой дверью люди усердно учатся, пока мы тут заняты другим видом обучения.       Я усмехнулся, понимая, что сколько бы не прошло времени, а чувствуешь ты меня на отлично. Что ж, зачёт у вас есть, Каэдэхара Кадзуха. Это — ваш любимый предмет в универе, да? Но всё же на пять с плюсом вам нужно ещё заработать. Ха-а-ах. Твою налево… Знаешь, держать в голове свои фетиши — одно, но слышать от тебя про это — предел ёбанного ада. Не могу больше ждать и наконец сажусь на это долбанное кресло, увлекая тебя за собой. Бля-я-ять, помнишь, что ты, елозищая на моих коленях, — мой самый любимый кинк?       Конечно, помнишь. — Ты же знаешь: я занимаюсь грязными вещами только с тобой. — Тем лучше, — удовлетворительно улыбнулся и наклонился, дыша прямо мне в шею. — Ну, что? На какой странице мы остановились?       Успел было подумать, что обожаю, когда уделяешь внимание моей шее, но вот почувствовал, как ты, нахал, ещё ближе придвинулась ко мне, специально, спе-ци-а-льно задевая мой стояк своим стояком, что уже выше, клянусь, самой горы. Хорошо, ты победил: я теряю голову каждый раз, неважно где ты меня касаешься. И это даже становится смешно. У меня словно пубертат, и встаёт сразу — стоит только подумать о твоих поцелуях с языком. — На кульминации.       Чувствую как хмыкаешь и аккуратно проводишь языком по моей шее прямо до челюсти. Блять, у меня походу действительно пубертат. — Звучит слишком пошло, — довольно мурлыкаешь, как кошка.       А ты действительно кошка, я погляжу. Так трёшься об меня всего, требую ласки. Не могу сопротивляться. Ты её получишь, Кадзуха. — Мне извиниться? — сказал совсем без чувств вины, особенно это стало понятно, когда наконец начал хозяйничать под твоей футболкой.       Знаю, что тебе это нравится. Сходишь с ума, стоит только совсем немного пустить волю рукам. Думаешь я забыл, какие звуки я услышу, если поиграю с твоими сосками и нежно [важно: очень нежно] провожу пальцами по бокам твоей талии. Вообще, возможно, ты даже не замечал, но Каэдэхара Кадзуха — сплошная эрогенная зона. — Обычно люди просят прощения, когда им действительно жаль, — услышал насмешливый комментарий, когда последняя пуговица на моей рубашке поддалась твоим провокациям.       Удивлён, что ты не разорвал все пуговицы.       Нетерпеливо проводишь пальцами везде и всюду, боясь — не дай только господибожемой! — не дотронуться до какого-либо участка моей голой кожи. Навёрстываешь упущенное, да? Что ж, я тоже не хочу отставать.       Терпеть тебя одетым я больше не мог. Небыстро, аккуратно снял с тебя футболку. Но ты, видимо, не выдержал, что моё внимание приковано только к этой блядской футболки, и взял в ладони моё лицо. А я…       А я тебя так сильно, так сильно, что куда уже сильней, Кадзуха?       Больше не буду бояться смотреть тебе в глаза, просто грех в них не смотреть. Однако они всё же у тебя бывают такими разными моментами. Сейчас — чёрные-чёрные алые, что вижу очертание своего силуэта в них. Вижу тепло, желание; то самое — навсегда, навеки и сильно, крепко, безнадёжно. Как же обожаю открывать тебя с разных сторон.       Вдруг хмуришься и прикусываешь губу, но смотришь не мне в глаза, а куда-то… — Прости, — отчаянно шепчешь мне, проводя ладонью по щеке, еле проходясь пальцами.       А я от этой нежности чуть не простонал вслух. — Ничего страшного, заслужил тогда. Наговорил всякого.       А ты посмотрел на меня так испуганно и недоуменно, словно сказал что-то не то… Хотя… Нет! Всё то сказал. Я правда заслуживал. — Скар, чтобы ты не говорил мне, я не имею никакого права бить тебя. Прости. Обещаю, больше такого не будет, — на выдохе сказал, прислонившись к моему лбу, и, видимо, случайно проехался своей задницей по моему стояку, отчего я сдавленно промычал.       А наша мимолётная нежность в то же время улетучилась. Мда, умеем мы оба портить момент.       И тут сразу же вину во взгляде ты — удивительно-то как! — теряешь, а зрачки — пули, готовые пристрелить меня, если сейчас остановлю ласки. Щёки ещё больше покраснели, а дышать стало возможно только через рот. Мне кажется или наше дыхание стало горячим паром?       А ты, ненасытный такой, вновь повторил это же движение, выбивая все мои мысли из головы. Любишь же доводить меня до невозврата. Что ж, полностью придерживаюсь твоих взглядов: если начал, то, будь добр, продолжай до конца. Не рассчитав силу, я сжал твои бёдра. И, кажется, это сорвало мне крышу окончательно, ибо, боже, я забыла каково это — чувствовать твою кожу, тело, всего тебя в моих руках.       Видеть такой спектр эмоций на твоём лице — мой запоздалый подарок на прошедший Новый год. А я радуюсь, как малолетний идиот этому. Слушай, одежда ни к чему, так ведь? Да что там — ненавижу её сейчас. Поэтому ты же, плюнув на мой вверх, полез сразу к ремню и с характерным звуком расстегнул всю эту запару на штанах.       Мне послышался надрывной вздох? Посмотрел на тебя — не послышался. Кадзуха, блять. Как ты можешь так смотреть на мой, твою мать, член? Как, чёрт возьми, за эти три месяца ты из «мне неудобно» превратился в «трахну тебя сам».       Я уже привстал, чтобы снять эти жутко неудобные штаны, как ты толкнул меня в грудь, заставив принять привычное положение. — Погодь, — еба-а-ать.       Всё-таки садист, да, Кадзуха?       Не обращая внимание на моё недовольное, готовое убивать, лицо, навалился всем своим весом на меня — и всё моё недовольство пошло к ебеням.       Кожа к коже, сердце к сердцу, меня к тебе. Как же невероятно приятно чувствовать твою грудь своей же. Я даже успел позабыть это ощущение. А ты, наглый такой специально же, елозишь ею вверх-вниз, да? Садист, ты точно пытаешь меня. Это нечестно. Я уже возбуждён до такого предела, что кажется получу оргазм, так и не войдя в тебя.       Но мы не выйдем отсюда, пока мой член не будет прямо в тебе, а ты не кончишь, как я и говорил ранее, говоря моё имя. Обещал сам себе, что заставлю тебя чаще говорить «Скарамучча». Что ж, нужно держать своё слово.       Знаешь, так хочу вылизать тебя. Везде. Оставить новые отметки, оставить там, где никогда не оставлял ранее, проникнуть языком глубоко, насколько позволяет физиология. Хочу тебя, этого дьявола, этот бушующий ураган эмоций, что я так крепко сжимаю. Не успел было насладиться этой идиллией, как почувствовал, как ты что-то достал из моего заднего кармана. — Нам это чуть позже пригодится, — прошептал, глядя мне в глаза самым-самым пошлым взглядом, при этом зажимая двумя пальцами то, что нам действительно позже пригодится — презерватив.       О. Отлично. Я и забыл, что ношу его с собой. А забыл потому, что три месяца-то лежал бедняга, ждал своё время. Что ж, оно наконец настало. — Давай не затягивать, просто сначала вставь два-три пальца, а следом и свой член. Прелюдии оставим на вечер, договорились? — видимо, эти три месяца сказились на тебе также, как и на мне.       Договорились.       Ещё как договорились. Наш договор был заключён в тот момент, когда ты начал бесстыдно надрачивать мне. Всё же твоя мягкая ладонь лучше моей. Ладно, вру. Не просто лучше — ей нет замен. Движения, звуки и твой большой палец, что надавливает туда, что вызывает почти что не звёзды — на головку. А, следя за твоим выражением лица, не могу не догадаться, что тебе так и хочется облизать её.       Кадзуха, нет. Мы же… Блять, мы же договорились, Кадзуха.       Послал всё к чёрту, когда рукой провёл по твоей внутренней стороне бедра, но эти штаны… — Я их разорву, — хотел было спросить, но прозвучало скорее как утверждение.       Ты что-то там невнятно промычал, опёршись лбом мне в плечо. Что ж, приму за положительный ответ. Чёрт… А звук-то такой прекрасный. Лучше оперы да акустики, и уверен: согласишься со мной. Пуговицы от штанов разлетелись по всей комнате, и кажется случайно разорвал и молнию. Угрызения не чувствую: об этом говорит мой радостно вздрагивающий член, что одобряет все движения. Да и ты водишь коготочками по моей спине под рубашкой, громко вздыхая и мыча от любого прикосновения. К слову, уверен, что оставишь следы этими коготочками. Знаешь же, как я их обожаю. Ну да ладно, я дам тебе свой ремень, чтоб смог до дома дойти в этих штанах. Но об этом потом. Сейчас — подготовить бы тебя. Малыш, чувствую как ты дрожишь и покусываешь моё плечо, но потерпи немного. Мы же не хотим, чтобы тебе было больно.       Ты приподнимаешься на шатающихся ногах (какая же сладость для моих глаз). И я наконец спускаю эти ненавистные штаны и вижу всего тебя полностью. Голым. На мне. Со стоячим членом. На меня. И почти задыхающимся. Из-за меня.       А я продолжая трогать твои ягодицы, наверстывая упущенное, словно изучая карту, обводя пальцами всю свою дорогу. Но внезапно ты перехватываешь мою руки. Подносишь к лицу и…. обоже… берешь в рот и спе-циа-ль-но открыто показываешь, как водишь своим языком по всем моим пальцам, оставляя, мне кажется, всю свою влагу там; и теперь все мои пальцы в цепи твоих нитей слюны.        А твой взгляд… Мне кажется я сейчас и кончу так. Просто смотря на тебя, обилизующего мои пальцы, словно это мой член.       И ты усмехаешься, словно придумал коварный план, и потом плавно переставил мои пальцы к своему анусу.       Так вот что ты хочешь, малыш. Я же, конечно, тебе это дам. Со всей своей любовью.       Первый палец всегда входит легко, особенно когда так мокро и приятно тягуче. А ты громко промычал, наконец грубо сжав мои волосы. Однако на месте тебе не сидится. Поэтому пока я занят внизу, хозяйничаешь вверху.       Бля-я-ять, всё же одних следов на спине тебе не достаточно, собственник. Под ударом оказалась моя шея, что быстро покрывается красными пятнами, а холодный ветер чувствуется отчетливей из-за влаги. Член облизать не дали, так заменишь пальцами и шеей?       Отвлекаться на твои манипуляции — плохая идея. Сначала растянуть тебя, чтобы заняться желанным. Замечаю, что легко протолкнётся и второй палец, чем сразу и пользуюсь. Я и забыл уже, какой ты там мягкий и тёплый, а фаланги хочется заменить языком…       Так.       Стоп.       Это мы пообещали друг другу вечером. Сейчас — просто быстро и желанно.       Двумя пальцами растягивать уже легче и намного пошлей. Наверное, моя любимая часть нашего секса — готовить тебя к моему члену. Так ты ещё и прикусил кожу прямо под ухом. Что ж, справедливо. Но скулёж заставил меня засунуть и третий палец. Но тут уже аккуратней — как обычно я засовываю не весь, а так: легко и спокойно, отдавая каждый миллиметр своего пальца тебе. Я не смог контролировать себя больше, и второй рукой наконец-то прикоснулся к твоему члену. И чувствую, как ты еще больше сдерживается себя, чтобы не застонать на всю библиотеку. Боже, малиш… какой же твой член красивый, каждая венка на нём такая заманчивая, словно призывает мой язык… Но пока вместо языка, поиграю пальцами. Легохонько пройдусь вверх вниз, словно балуясь. Хотя почему это «словно». Я откровенно истязаю тебя. Люблю заставлять тебя натянуться струной и хотеть большего. Я тебе это дам, малыш, но потерпи ещё чуть-чу… — С-сука! — услышал слишком сильный и грубый стон, но только потом понял, что это, твою мать, я.       Кадзуха… Ты вновь сжал член, а потом легонько провел ладонью вверх-вниз, явно дразня. — Поторопись.       Не то, чтобы я всё оттягивал, но после такой бесконечной разлуки хочу избежать твоей боли по полной и дать всё удовольствие до конечного конца. Я знаю, что если немного поменяю угол проникновения внутри тебя, то… — Я тебя сейчас у-убью, — пошло простонал мне на ухо, до боли сжав мои плечи.       …получу желанный эффект. Чувствую, как мокрые стенки вокруг всё больше и больше растягиваются, готовы принять уже что-то более внушительное. Поэтому вынимаю пальцы, а ты вздыхаешь, поднимая на меня развратный взгляд.        Наконец ты сразу начинаешь открывать презерватив и без моей помощи натягиваешь на каменный член, проведя по нему ещё несколько раз.       Кадзуха, я сейчас просто взорвусь от твоих махинаций. — Ну что, родео? — вижу, что ты гордишься своей открытостью и разговорчивостью во время секса.       Я сам получаю микрооргазм только от твоего голоса. Как люди вообще с тобой разговаривают?       Наконец-то направил член в себя, резко — я, блять, сам не ожидал — падая вниз и нахально выбивая из нас синхронный и громкий стон. Уже успел позабыть как же ахуенно быть в тебе. Я всё поддаюсь бёдрами вверх, стараясь войти глубже, хоть и взял ты меня по самые яйца. — Хорошо сидится? — как-то блаженно протянул я, смотря, как ты нахмурилась от удовольствия. — Не поверишь, но лучше, чем на обычном стуле, — усмехнулся, обхватив меня за плечи и довольно грубо прижал к себе.       В этот момент окончательно понял, что трахать как раз будут именно меня. Не люблю, когда мною командуют, но сейчас и пассивным не против побыть. А ты и знаешь, как нам двоим нравится. Сначала предельно плавно, привыкая к более большому и широкому растягиванию, а потом резко и грубо, выпуская член, а потом вновь до предела насаживаясь.       Рассматривать тебя ещё ахуенней: коготками в порыве страсти держишься за мои плечи, к лицу липнут пару прядей волос, глаза закатываются, а рот выпускает воздух со стонами и мычаниями. Знаешь, что окончательно сносит крышу? То, что среди нас мириады книг, учебников. Склад знаний, который мы просто трахаем — в прямом и переносном смысле. Интересно, думали ли когда-то авторы, что их нравоучения могут заводить своими флюидами?              Непорочное подпитывает соблазн опорочить.       Не в силах больше перечить своей животной страстью, сильно сжимаю мягкие бёдра и начинаю помогать тебе трахать себя. Вижу, что нужную точку ты успел найти, и как только грубо начинаю двигаться, то просто размокаешь, словно лужа, не в силах сделать что-либо от удовольствия. — Скара-а-амучча, — если бы это был наш первый секс, то не узнал бы твой голос, что больше походит на скулёж.       Однако, знаю, что это означает «не останавливайся, уже почти». От собственной скорости я даже дышать нормально не могу, всё наслаждение сосредоточилось в одной единственной точке, а лёгкие разряды проходились по всему телу.       Чувствую, что ты сильней сжимаешь мой член внутри из-за чего приоткрыл рот в немом стоне, ощущая что вот-вот. А тебя трясёт, ты выгибаешься, сильно кусаешь губу, то ли чтобы хоть как-то сделать себя тише, то ли от удовольствия. Скорее всего оба варианта. Но против нас играет ещё и кислород, которого просто не хватает. Нас просто лишает ума от агрессивного трения тел что внутри, что снаружи.       Внезапно слышу больше вопль, чем стон. Я знаю этот звук лучше всего: ты получил оргазм. Но и не только по этой причине понял это (не считая огромное количество спермы на моем животе — мой малыш долго держал это в себе). Сейчас у тебя такая сильная пульсация внизу живота, а стенки внутри ощутимо сокращаются вокруг члена, давая мне двойную стимуляцию. Тут все слова будут такими лишними, ибо их вообще не хватит для описания этого удовольствия. С момента как мы только начали занимать сексом меня удивил факт того, что Кадзухе дай бы только член в заднице, чтобы кончить. Ему даже не нужна дополнительная стимуляция.       Через пару секунд меня уже выкручивает в ярком оргазме, оставляя после себя звёзды в глазах.       Вдох-выдох. Вдох-выдох. Слишком мы сейчас жадные на воздух. Ах… Какая же приятная мелодия для ушей.        Дышать становиться легче, я уже хотел немного поменять позу, как слышу тихое и молящее: — Посиди так ещё немного.       Точно. Забыл, что после оргазма тебе нужно минимум пять минут, чтобы прийти в себя. А если учесть этот слишком яркий конец, то понадобятся все десять. Но знаешь, благодаря тебе сам полюбил эти первые минуты нежности после кульминации.       И я был прав: прошло однозначно больше десяти минут. С громким выдохом ты поднялся с меня, вытаскивая с хлюпом член. Устало слежу за твоими движениями, как ты… Блять, на заднем плане слышу, как ты выдергиваешь бумагу из тетради, мимолётно чувствую, как стягиваешь презерватив. Но это всё так неважно.       Потому что ты всё ещё голый. То есть, я вижу сейчас каждый открытый участок твоей кожи. То есть, я вижу тебя всего — растрепанного, удовлетворенного, почти мурлыкающего. Кадзуха, если не прекратишь, то второй раунд придётся устроить тут же. Не то чтобы я против, но знаю, что тебе было бы спокойней заниматься грязными вещами у меня дома. И не то, чтобы ты против секса в публичных местах; совсем не против, вспоминая тебя минутами ранее, но дома ты бы смог не сдерживать себя.       Словно прочитав мои мысли, начал одеваться. Вообще не ебу, как ты нашел свою футболку — думал, что она уже где-то потерялась в царстве знаний. — Как я выгляжу? — внезапно спросил, когда я начал вытирать твою сперму с моего живота.        Эх, жаль… Я б хотел чтоб ты излился мне в рот.       Твой голос такой энергичный, и не скажешь, что кричал совсем недавно. А выглядишь… почти, так сказать, кэжуали. Даже волосы поправил, как было до этого. — Я бы трахнул тебя ещё раз.       Ты усмехнулся.  — Значит, отлично, — на выдохе проговорил, приблизившись ко мне и совсем по-детски чмокнул в губы. — Поехали ко мне? — как-то с опаской прозвучало, но…       Да нет никакого «но». Я правда боюсь, что сейчас пошлёшь меня куда подальше. — Куда я денусь? — нежно улыбнулся мне, грубо сминая все сомнения.              Вот именно. Никуда ты больше не денешься, Каэдэхара Кадзуха.