Без тебя.

      Мне приснился сон.       Хороший сон, долгий как бесконечность. Хоть и непривычный, совсем не в моём стиле. Нет, это не значит, что у меня там слоны полетели, а жирафы поползли — я, к счастью, не настолько ёбнулся. Да и не Менделеев я, чтобы во сне таблицу химических элементов придумывать.       Просто какого-то хера нежданно-негаданно сознание нарисовало такое… ну, знаете… сокровенное, что мною лично запрятано в пучину.       Уже пиздец как необычно, да? А мне-то как.       Мда, совсем раскис ты, Скарамучча. потонули ты и твои идеалы. Потонули в одном парне.       И что дальше планируешь делать, горе-Ромео?       …Что? А?       Ха-а-ах.       Этот сон… знаете, он как любимое течение в искусстве, к которому всегда хочется возвращаться и любоваться. Чёрт… Не поняли? Ну, просто, как правило, у той картины, что приглянулась, в ней выкрашено то, что близко к душевному комфорту.       И да, даже я могу такое чувствовать: моя другая не афишированная сторона, сечёте?       Ну так вот.       Картина правда как для меня написана. Хотя, собственно, почему это «как»? Солнце не светит с издёвкой, а ветер не навязывает свои бредовые завывания на ухо. Ох, нет-нет-нет, я, чёрт возьми, не романтизирую, но даже для меня очевидно: мир вокруг пестрит обилием всего: оттенки, ароматы, звуки, вкусы, символы, синестезия. Столько всего, однако я не чувствую ничего. Ну… хорошо, почти ничего, ведь всё это сужается к одной-единственной точке.       Оттенок серого ярче солнца — хах, это что, горящее грозовое небо, малыш? Аромат чего-то острого, немного ядрёного, перебил остальные природные запахи; вкус… со вкусом сложней: обычно — кофе, но во сне его нет. Было солоно, словно привкус слёз, якобы доказательство, что всё не так даже в моих мечтах.       Кадзуха. Ка-а-адзуха.       Ты — всегда покой; говорил я как-то, мол, «квинтэссенция» — что ж, всё ещё абсурдно, но ты правда совершенство. Слушай, Кадзуха, это, наверное, странный комплимент для тебя, да? Ты заслуживаешь куда лучшего, правда? Прости, никогда не умел поэтичные слова подбирать.       Ты молчишь, а твой голос всё равно хозяйничает потоком ветра в голове; ты не двигаешься, а ощущения твоих касаний не покидают всё моё тело, представляешь? Ты просто смотришь, но, малыш, там же признание в «навеки вместе», а такими глазами, поверь, врать невозможно.       Знаешь, не ощущаю ничего, чем обычно удивляет мир, однако всё его обилие красок вижу в тебе.       Значит ли это, что мир — ты?       Нет, я и подавно не романтик, говорил же — реалист до мозга костей. Вот и говорю факты.       И как же хорошо, ведь весь этот мир принадлежит мне.       Внезапно ты подвигаешься ко мне ближе и пытаешься что-то отчаянно сказать, жестикулируя и хмурясь. А хмуришься ты всегда смешно, и это действительно выглядело бы забавно, если б не было чем-то важным для тебя — я вижу это по твоему взгляду. Ты выглядишь так, словно пытаешься достучаться в закрытые двери, но вот же я, перед тобой, Кадзуха; какие закрытые двери? Но, чёрт, я почему-то не слышу. Только чувствую себя идиотом, что пытается прочитать всё по губам, никогда не делая этого прежде.       С тобой всегда всё впервые, это действительно ни капли не смешно. — Скар, я… Что? Что — я? — Хотел бы…       Кадзуха, милый, ну кто так делает, м? Ты пересмотрел дегенеративные сериалы, где «продолжение в следующей серии» или же это что-то а-ля «для полной версии заплатите дохулион денег на номер для долбаёбов»?       Но, открыв глаза, понял, что всё-таки не ты любитель извращённых интриг. Это, конечно, хорошо, но не об этом сейчас.       Да, весь этот мир принадлежит мне, но, вновь-таки, временно.       Просыпаться сложно — сами знаете. Я бы даже сказал — сдохнуть легче, ага. Однако жужжащий на полу телефон, оказывается, не хуже сирены. Видимо, я проснулся из-за того, что мой представитель технологий не выдержал кого-то неугомонного упрямства и, собственно, грохнулся с тумбы.       Я даже уверен чьё упрямство не выдержал бедняга. Интересно, а можно ли сломать телефон от чрезмерного внимания — звонками и сообщениям? Нет? Странно. А я вот удивлён, что тот всё ещё не ёбнулся к чертям от перегрузки и не начал источать дым.       Перед тем, как взять телефон, я посмотрел на время. И, если честно, думал, что сейчас пять утра, а на деле — десять. — Ну чего тебе, Аякс? — я как-то хрипло ответил и сразу сообразил, что мне нужен стакан воды.       А лучше сразу два. — «Ну чего тебе, Аякс»?! — этот хрен так крикнул, что я почувствовал эхо у себя в голове, и это ещё динамик приглушил моё наказание.       Но наказание даётся за какое-то преступление, так ведь? А тут за что, блять? — Ты чё орёшь, придурок? — Ты реально такой до пизды охеревший или ты со своей совестью в пару иногда всё же становишься?       Если бы у меня были силы после сна, то я бы сильно нахмурился и смог бы похвастаться своей впадиной между бровями, что приимел в двадцать два года. Годное достижение, знаю. А вопрос «почему у меня нет сил» остается открытым, ибо я почему-то нихуя не помню, что со мной происходило не то что вчера, а и в ближайшее время. А сразу напрячь мозги мне не дал звонок этого хрена. — Да что такое, Аякс? Чё ты орёшь? — Дверь нам открой, блять! Мы тут стоим почти час!       И сбросил. Вот так просто взял и нагло сбросил, оставил без ответов на вполне логичные после этого разговора вопросы — «нахуя» и «с хуя ли». Я бы ещё пару минут просидел на кровати, переваривая эту бессмысленную беседу, да вот услышал дохренища звонков в дверь. Значит, возле моей квартиры действительно зачем-то стоят Аякс и… И кто ещё?       А, ну, впрочем, тупейший вопрос.       Говорил — просыпаться сложно. А это оказалось всего-то простым неким предупреждением перед пыткой, ибо встать с кровати и есть та самая пытка.       Перед глазами, ей-богу, фейерверки разных цветов, а мои ноги сейчас как те бесполезные декорации для дома: одна функция — смотреть на них, якобы радуя глаз. Хотя даже эта функция на самом деле спорная.       Ладно, если с физическим состоянием я давно умею находить общий язык, то вопросы «какой сегодня день» и «что вообще произошло» оставались открытыми. Особенно после звонка Аякса я непроизвольно напрягся. Мда, умеет же этот хрен подбрасывать дрова в огонь. Хотя успокаивает тот факт, что он сам тот ещё драматист и, может, всё не так хуёво, а? — Ты там по пути решил ещё и кофеёк выпить?! Шевели своей задницей давай! — слышу я уж больно недовольный голос Аякса, пока кручу замки.       Ладно, вероятность того, что всё хуёво постепенно повышается, ибо довести Аякса до таких криков почти нереально.       А вообще… блять? Я щас нахрен запру дверь и мысль открыть этому хрену далеко и надолго. Причём я его к себе не звал, какого хрена приебался ко мне? — Молись, чтобы я не встретил тебя, держа в руках ружье, — решил, ну, так скромно, на всякий всякого предупредить его, чтобы пыл поумерил. — Блять, Скар, я сама еле держусь, так что он не один тут такой на взводе, — Синьора замолчала на пару секунд, а потом со-ве-р-ше-нно непринуждённо добавила: — Считай это неким предупреждением, — отличные новости.       Мда, нашёл я себе друзей на голову: один долбаёб, а у второй хуже — поддерживает долбаёба и непринуждённо угрожает мне. Открыв дверь, я взглянул на эти закипающие и растрёпанные рожи и прошипел: — Какого. Хрена. Вы. Оба. Тут. Устроили? — максимально пытаюсь заядовить свои слова — пусть подавятся, мне-то что. — Это ты какого хрена устроил?! — прокричал на весь этаж Аякс, а я всё же предполагаю, что услышал его не только мой этаж. — Взял свалил, на звонки и сообщения не отвечаешь, а что больше всего меня впечатлило — это то, что перед этим ты объявил, что в Дисней, блять, ленд пошёл! Ну как? Встретился с Микки Маусом?!       Нихуя себе. Нет? Если это — не нихуя себе, то я не знаю, что это.       Откровенно говоря… — Когда это было?       …я вообще не помню этот момент.       От моего вопроса что Аякс, что Синьора вытянули лица, а нахмуренные до этого брови приподнялись. Я бы посмеялся над этими забавными выражениями мордашек, если б тяжёлое «но» не витало в этой ситуации. — Буквально вчера вечером, Скар. Ты ещё Кадзуху тогда увидел, — как-то недоверчиво сказал, Аякс, а затем внезапно глубже вдохнул воздух возле меня и вынес вердикт: — Ясно. Ты пил.       Вот такой «привет» я получил прямо в затылок, когда закрыл дверь за моими дружелюбными и сердобольными друзьями. — Не обнюхивай меня, пёс, — почти прошипел я, хмуро сверля взглядом этих двоих подружек.       А потом на меня свалилось осознание первых двух комментариев Аякса, что я решил дать себе фору, чтобы «переварить» сказанное. — Ты шутишь? Вчера вечером? Кадзуха? — я хотел уже посмеяться, мол, шутка годная, молодец, Аякс, однако лица напротив только нахмурились и поджали губы. — Да ладно.       Я нервно издал смешок.       Ахуеть, вот это комедия! А главный шут — я, приветствуйте аплодисментами! Молчите? А зря. Ибо мне до полноты образа красного носа и шляпы не хватает.       Блять. Это так смешно! Я совершенно забыл про такой важный момент, перепив, а потом и на боковую лёг, снами наслаждаясь. Даже дня не прошло, Скарамучча. Куда ты катишься, а?       Хотя нет, не так.       Давно понял, что качусь я прямиком вниз, но мне хоть скорость можно регулировать? Какого хрена так резко? Тормоз-газ не перепутал случайно, а?       Чёрт. Эта жизнь любит меня исключительно раком.       И теперь до меня дошёл тот недостающий и важный пазл.       «Нашел с кем трахаться? Ура, отлично, моё почтение. Благословение моё тебе нужно? Букет на свадьбу? Что тебе нужно от меня? Мне давно поебать, что у тебя там происходит!»       До меня дошло то, что так и хотелось забыть ещё раз. Из-за чего я и забыл всё, точнее сказать. Как же всё-таки удобно было — не вспоминать.       Стало так тошно, что зажмурился и начал сильно тереть пальцами глаза, чтобы не грохнуться на пол прямо сейчас. Слышал как-то фразу «тошнит от самого себя».       Скорее всего, это сейчас и чувствую. — Ты… как? — тихо спросила Синьора, а я поднял на неё усталый взгляд. — Пока не сдох, — усмехнулся я и вспомнил, что нужно всё-таки выпить воды.       Боль пульсирует в висках и сжимает голову, словно та сейчас треснет. Ноги кое-как слушаются, приспособился уже. Руки всё хотят сжаться в кулак, вспоминая весь вчерашний вечер. А на сердечной мышце ощущается внезапный груз, который, как я понял, и не уходил всё это время — это просто я невнимательный.       Любимая картина? Течение искусства? Квинтэссенция? Мир? Блять, что я вообще нёс. Какой же ты пришибленный, Скарамучча. А какой жалкий.       Вспоминать то, как тебе насрать на меня, тяжело и больно. Шугануть с моего пятого этажа легче. Кадзуха, я всё понимаю, я же понимающий, блять, но зачем ты добил, придя ко мне? Смотреть, как тебе хорошо с другим мужчиной невыносимо, а видя доказательства у тебя на лице ещё хуже. Сложно быть уже не тем единственным.       Так скажи же мне, Кадзуха, зачем?       Впрочем… знаешь, наверное, неважно уже, да? Не-ва-жно, ага.       Однако… — Не так должно было быть всё. — Не так? — всё также аккуратно спросила Синьора, подходя ко мне ближе.       А я усмехнулся, поняв, что язык за зубами даже тут не могу держать. К слову, только сейчас заметил, как Синьора держит за запястье Аякса, словно говоря «тут я без тебя, идиота, справлюсь».       Дурочка, тут никто не справится.       Я решил оставить компанию этих подружек и всё-таки выпить желанной воды. Может, состояние немного улучшит, а? Попытка — не пытка.       Зайдя на кухню, я замер, почувствовав какой-то внезапный ступор, и сразу потупил взгляд в окно. Отключение от мира спасает, да? Природа же помогает? Целительница-лечебница как-никак говорили мне!       Ну да, ну да.       Стало ещё хуже — щипать нос начало, а на плечи словно кинули тяжёлый камень, который так и тянет меня грохнуться на пол. Мда. Этого ещё не хватало. Понятно, концентрироваться на каком-то предмете или действии мы сегодня точно не будем, Скар. И думаю в ближайшие дни тоже не будем.       Сделав обильные глотки воды, понял, что было бы намного лучше, будь там немного валерьянки. Или вовсе коньяк. И что, что я уже пил? Было же прекрасно, ну. Так беззаботно и удобно… — Пить сегодня больше не будешь, — в тот же момент строго произнёс Аякс, словно прочитал мои мысли, а я нервно усмехнулся.       Ох, мой дорогой друг, всегда знаешь меня лучше всех. Открытая книга, да? И как она тебе? Небось так и хочется уебать главного героя, так ведь? — Помоги мне сесть на диван.       Терять же нечего. К тому же все давно всё прекрасно поняли (не вчера же родились), ну, а корчить из себя крутого будет ещё жалостней. Быть ещё большим клоуном, чем до этого, я категорично отказываюсь, поэтому цирка не будет, расходимся. Деньги не возвращаем.       А лучший вариант сейчас — наплевать. Плевать на мой вид. Плевать как жалко и убого выгляжу (вашему вниманию: чудовище из сказки! Вот только красавицы, к сожалению, уже давно нет). Просто хочу лечь. Но сил больше нет. Никаких. Нет даже, чтобы дойти до грёбанного дивана.       Аякс, как привык помогать после боёв, перекинул мою руку через своё плечо и провёл в зал, где как раз и ожидала наша подружка. Мда, вряд ли, кто-то из нас думал, что этот хрен будет таскать меня не по причине следствий нашей замечательной работы.       И не потому, что физически покалечен, а потому, что внутри покалечено всё.       Синьора резко подвинулась, поняв, куда несёт меня Аякс, и уступила мне место, как какому-то калеке или беременной женщине. От этой всей картины стало даже как-то искренне смешно.       Эти Лёлик и Болик нервничают и переживают больше меня, и, ей-богу, уже купол волнения возвышен над нами тремя. Одна усесться удобно не может, а второй громко и часто дышит, как какой-то бык.       А я… Ну, а я, если до этого сгущал краски, то сейчас все факты на лицо.       От этого и паршиво. Вот и пытаюсь не сойти с ума. — Что тогда, что сейчас наговорил всякий бред, — я говорил на выдохе, тем самым звуча ещё отчаянней.       Кажется, я ещё не совсем трезв. Тем, наверное, лучше.       На самом деле все слова были сказаны специально. Да, Кадзуха, я сволочь, но сам хорош — знаешь же, что мне плохо без тебя, а ты прямо перед лицом своей счастливой мордашкой светишь. Так и ещё с новым хахалем! Это же так колюче внутри, когда смотришь, как ты растаптываешь наше безмолвное «навсегда» прямо у меня на глазах. Я словно проглотил иголки на обед.       Ну и кто из нас жесток, а? — Кому? Кадзухе? — задал вопрос Аякс, садясь на другую сторону от меня.       Отлично, мои заботливые подружки меня зажали с двух боков. — Ну а кому ещё? — мне кажется, что в моём вопросе можно, не напрягаясь, почувствовать усталость.       Усталость ко всему. — И с чего тогда ты решил такое ему наговорить? — у Синьоры, кстати, есть второе имя — спасительница-в-отношениях.       Если Аякс чувствует меня подсознательно, то Синьора может ещё выходить на новый уровень, кидая нужные вопросы и фразы. Чёрт возьми, эти Лёлик и Болик вертят мной, как хотят. Отличный дуэт близнецов. Похвально, да? — А вы оба не заметили, что ли? — думал, что это же, чёрт возьми, прозрачно, как стёклышко, но повернув голову вправо-влево, понял, что всё-таки объяснить придётся. — У негохахаль появился. — Кто? — вопрос Аякса прозвучал так удивлённо, заставив меня даже на секунду усомниться в том, что видел вчера. — Блондиночка та. — Томо? — произнёс неизвестное мне имя Аякс совершенно обыденным голосом.       Обыденным. Блять. Голосом.       На секунду мне стало жалко этого хрена, ведь я посмотрел на него убийственным взглядом. Шучу. Ни капли не стало жалко. Ведь жалко у пчёлки. Не смешно? Мне, если честно, тоже вообще как-то не смешно, просто пытаюсь хоть немного отвлекаться. Правда выходит плачевно, но что имеем… — Откуда… — Послушай, — перебил меня Аякс и сразу удобней сел, полностью повернувшись ко мне корпусом. У меня сложилось впечатление, что сейчас будет текст, к которому он морально готовился с момента, как зашёл в квартиру. — Я знаю с кем был Кадзуха. Их зовут Аяка и Томо. Более того эти двое встречаются.       В эту секунду было бы замечательно встать, откланяться и выкинуться в окно. Этаж? Пятый? Хоть двадцать пятый. Похер, хочется просто расшибиться.       Ноющая боль между рёбер всё увеличивалась, а вывод делать от этого рассказа совсем не хотелось.       Хотя понятно, куда это ведёт. — И знаешь ты это всё, потому?.. — Мне писал Кадзуха. И он думал пойти один, но переживал, что будет слишком очевидны его намерения.       Объяснять, зачем Кадзуха писал Аяксу, необязательно. Тут и умалишенный поймёт что к чему.       Теперь захотелось не выкинуться в окно, а просто-напросто залезть под одеяло и уткнуться лицом в подушку. Хоть всё и так понятно, но я не могу не подтвердить всё на словах: — И появился Кадзуха в том ресторане не случайно? — сомнение. — Не случайно. Он хотел с тобой поговорить, — подтверждение.       Честно? Думал-верил, что хуже не бывает. И все хотелки с подушкой и одеялом в силе, однако не в постель, а в могилу сразу лечь бы. Аякс, закроешь?       Откровенно говоря, даже моё отношение к дерьмовым ситуациям не спасает. Кадзуха, ты правда писал Аяксу? Ради меня? Ты хотел взять всё в свои руки и вернуть нашу связь?       Ты правда сделал то, что не смог сделать я, такая трусливая сволочь?       То ли действие алкоголя, то ли когти внутри меня заставили шмыгать носом, а дышать тяжелей — не знаю. — Скар? — аккуратно спросила Синьора, положив руку мне на плечо. — Я сволочь, да? — тупее вопроса я никогда не задавал. — Ну, я бы не сказала прям так грубо. Просто сделал поспешные выводы и наговорил на почве нервов и своих причинно-следовательных умозаключений. Ситуация была неудачной, и ты пошёл на её поводу. На самом деле я бы подумала точно так же, как и ты.       Всегда восхищался, как Синьора для любого мудака подбирает такие оправдания а-ля «не мы такие, жизнь такая», однако звучит это убедительно.       И я бы повёлся, не знай я себя и её.       Не помню, когда чувствовал себя так напряжённо внутри и убого снаружи. Кадзуха, ты, не взирая всему, что я говорил в последнюю нашу встречу, даже тому факту, как вёл себя до нашего расставания, всё равно хотел всё вернуть. Хотел вернуть меня. Ты же тоже скучал все эти два месяца, да?       А я что? Что сделал я на все твои старания? Плюнул в лицо? Прямо заявил, что мне плевать?       Я даже не думал, как всё исправить, стараясь жить без тебя, представляешь?       Конечно, не выходило у меня. Не было даже намёка на это. Но знаешь, всё вокруг стало только отвратительней. И я это осознал только сейчас.       Скажи, Кадзуха, насколько тебе сейчас больно? Ты меня никогда не простишь теперь? — Кадзуха меня теперь ненавидит? — само собой задаю вопрос, хотя вполне очевидный ответ, да?       Я бы на месте Кадзухи презирал бы себя. — Нет, он… — начал было Аякс, но Синьора за моей спиной «незаметно» ущипнула его, мол, я сама разберусь. — Не думаю, что он тебя ненавидит. Скорее огорчен, ведь какие-никакие, но ожидания у него всё же были. Однако я более чем уверена, что он также был готов к отказу, ведь вы не общались два месяца. Но, возможно, не был готов к такому… резкому отказу.       Хуже быть не может. — Не сгущай краски, Синьора. Тут и ежу понятно: Кадзуха меня ненавидит. — Он не сможет тебя ненавидеть, — уверено произнёс Аякс, задрав нос, словно ожидал своего выхода. — И на самом деле ты это знаешь.       Но хуже быть всё же может.       Ведь он прав.       Ты не сможешь меня ненавидеть даже после того, что наговорил тебе. И ни раз наговорил. И я уверен в этом не потому, что моя персона такая невъебенно ахуенная.       Боже, избавь от таких мыслей.       Просто ты, не стесняясь, показываешь свои чувства. И не важно когда: просыпаясь, засыпая, когда ругаешься, когда льстишь, когда молчишь и когда смотришь, в каждых твоих жестах и флюидах, или же по-простому — когда мы вместе. И чтобы я не творил, твои чувства [любовь] не меняются. Не первый сегодняшний пример, по правде говоря. Ты любишь меня абсолютно любимым. Тебе небезразличны истории, стоящие за моими шрамами, воспоминания, которые преследуют меня, мечты, за которыми я слишком напуган, чтобы идти. Ты не просто видишь маску, которую я ношу ради мира; ты видишь человека, стоящего за этим, и любишь меня еще больше.       А я верю тебе. Не могу иначе. Ведь эти глаза не могут лгать.       Быть любимым тобою — значит, что ты слышишь тишину между моими словами, места, где я слишком боюсь говорить, и понимаешь меня, не нуждаясь в объяснениях. Если подумать… то ты держишь мои страхи в своих руках, как будто они драгоценны, и обещаешь, что со мной все в порядке.       Да, ты не ненавидишь меня, хоть я этого сейчас отчаянно желаю, мол, расплата за все свои действия и слова. Я полностью оправданно заслуживаю твоей ненависти. За все грехи [преступления] идёт кара [наказания], да? А твоя ненависть была бы высшей степенью жестокости.       А желаю я этого потому, что не достоин тебя, Кадзуха. Не достоин этой любви вопреки всему.       Знаешь, мне кажется, что ты всё же хочешь меня ненавидеть, но просто не можешь.       Ведь: — Когда монстр — не монстр? — прозвучал мой вопрос, разбивая единственный звук в этой комнате — дыхание.       Слышу, как усмехнулась Синьора, мол знакомая ситуация. И ответ ей до боли знаком: — Когда ты любишь его, — тихий выстрел.       Тяжкий вдох. У меня кровотечение в сердце, что так больно? Рваный выдох. Рот открыт, словно воздуха в помещении не осталось вообще. Судорожный вдох. Хмурюсь так сильно, что ощущение, что натягиваю кожу спины себе на лоб. Шумный выдох. — Что это за чувство внутри? — мне сложно.       Нет, правда сложно. То, что так изъедает, как какие-то гусеницы, внутри, не даёт спокойно дышать. Знаете, ощущение, когда делаешь жадный вдох, но всё равно не можешь надышаться?       Вот такое сейчас и у меня.       Из-за этого дыхание сбивается, словно ты глубоко под водой, и приходится теперь дышать через рот. А ещё перед глазами всё выглядит расплывчато, будто гляжу через глыбу льда.       Странное чувство, тем и сложней. Такого же раньше не было. Вот и сложно. — Знаешь… Обычно, когда люди теряют своего близкого человека, то плачут, как сопляки, давая волю эмоциям, — голос Аякса был так близко, пока я не осознал, что он положил голову мне на плечо.       Необычно ещё то, что перевеса я не ощущаю. Потом понял, что также сделала и Синьора.       Следом и понял, что дышу так сложно из-за заложенного носа, а грёбанная глыба льда перед глазами, потому что слёзы мешали разглядеть что-либо.       Солоно.       Солоно без тебя. Я это ненавижу, Кадзуха.       Ненавижу любовь, но если я влюбляюсь, то сильно и навсегда.       Но скажи, Кадзуха, сколько шрамов мы оправдали тем, что любили человека, держащего нож?