Займёмся любовью в Париже?

«Ты действительно очень хорошая. И мне подходила бы на все сто, если бы ты не была ты».

«Не отпускай меня», Кадзуо Исигуро

***

| от лица Хаён |

А ведь весна началась для каждого абсолютно по-разному — возможно, кто-то улыбается, чувствуя уже первые тёплые лучи солнца на своей коже, кто-то не настроен на новый учебный год, а кто-то может обниматься с любимым человеком. Жаль, что для меня она началась с кошмара, от которого не могу проснуться. Мечтать не вредно. Так ведь любят говорить? Вот и мне остаётся только мечтать. Во всяком случае, это никак не сумеет навредить мне, в отличие от сильных успокоительных препаратов, из-за действий которых я нахожусь в больнице. Последние события крайне негативно отразились на моём состоянии как физическом, так и моральном. Даже после того, как меня признали невиновной, никто и не подумал оставить мою скромную персону в покое: несколько дней доставали вопросами, ведь я та, кто обнаружил бездыханное тело. Не хочется вспоминать, но всё это постоянно в моей голове, даже во снах. Но разве после ада не должен прийти свет? Почему же моя жизнь — всё тот же мрак? 19:33. За окном слышится гром, шум дождя и сильный ветер. Пальцами аккуратно прикасаюсь к холодной стене. Сегодня мне вновь не удастся заснуть. Я даже глаза закрывать боюсь. Но вздрогнуть заставляет совершенно неожиданный, но негромкий стук в мою палату. Холодные пальцы крепко сжимают одеяло. Я немного приподнимаюсь, замечая, как медленно открывается стеклянная дверь. — Можно..? — теперь вижу мягкую широкую улыбку господина Чона. — Думал, уже не успею. Сегодня посещение только до восьми, поэтому пришлось сильнее выкручивать газ. — ласково посмеивается, подходя всё ближе ко мне. Стягивает с рук перчатки. А он в мотоэкипировке... Не знала, что ездит не только на машине. — Как ты себя чувствуешь? — Чон ставит какой-то пакет рядом со мной и присаживается. — Вы... Вы ездите на мотоцикле? —задалась вопросом я, моментально уставившись в его глаза. — Хаён, ты сейчас серьёзно? Это единственная вещь, которая тебя интересует? — ладонью прикасается к моему лбу, бесцеремонно убрав несколько прядей с лица. — Вам не стоило рисковать своей безопасностью, чтобы добраться сюда. Он резко изменился в лице, явно не получая удовольствия от таких разговоров. Знал ведь, что так всё и будет..? — Я здесь, потому что захотел. Так понятно? — натягивается улыбка на моём лице, и почему-то глаза мокрыми становятся. Конечно, понятно. — В прошлый раз вы тоже хотели... — сажусь удобнее, сложив ноги в позе бабочки. Господин Чон моментально потянулся к моей ладони, но я лишь сильнее прижала руки к себе. Он спокойно выдыхает, принимая такой расклад, прикрывает глаза. — Прости. Я знаю, что ужасно повёл себя тогда, — опускаю глаза. Не имею простого желания сейчас смотреть на него и вспоминать всё в самых отвратительных подробностях. — Как мудак... — вожу указательным пальцем по белому одеялу, изображая какие-то узоры. — Вы поступили как мудак. Следовало сказать именно так. — решаю посмотреть ему в глаза. Мне даже легче стало, именно после этих слов. Хотя бы что-то я больше не держу в себе. А мой учитель невозмутимо смотрит на меня. — Ебать... Да вы пиздите прямо так же, как дышите! Он моргнул, будто не поверил своим ушам. И, кажется, впервые за всё время закашлялся — не от слов, а от внезапного наплыва смеха, который мужчина судорожно попытался скрыть за ладонью. — Знаешь, — выдал сквозь ухмылку, — если бы ты зубрила классику с таким же напором, с каким материшься, ты бы уже сама читала лекции по корейской литературе. И, скорее всего, собрала бы зал полнее, чем я. Я приподняла бровь. Учитель снова взглянул на меня и, чуть склонив голову, добавил с тем самым лениво-насмешливым выражением, от которого мне каждый раз хочется то ли ударить его, то ли притянуть за воротник: — Представляешь, как выглядел бы твой курс? «Основы литературного мата» от профессора Чхве. Первый модуль — «Ким Сисып и душевные травмы: как не отрубить себе голову от тоски». Второй — «Как назвать человека мудаком — с лингвистическим изяществом». — Третий модуль, — подхватила я, фыркнув, — «Как сделать вид, что пришла на лекцию, а на деле просто хочешь поцелуев». — О, нет, — Чон покачал головой, театрально откидываясь на спинку стула. — Это уже курс второго уровня. Называется «Флирт в жанре трагикомедии». Пререквизит — способность выдерживать мой взгляд хотя бы три минуты без сарказма. Мы оба рассмеялись. По-настоящему. Без нервного надрыва, без привычной боли в груди. Как будто на несколько секунд весь мир отступил в сторону и остались только мы — не учитель и ученица, не взрослый и юная, не виноватый и обвиняющая. Просто мы. Господин Чон пододвинулся ещё ближе. Сейчас он чертовски близко, будто бы между нами и не было больше ни правил, ни стен. Посещения должны закончиться через десять минут, но он, кажется, даже не думал уходить. Мужчина тянется к пакету, который оставил на прикроватной тумбочке. — Я принёс тебе фрукты, пончики и... это, — порылся в пакете и протянул мне маленького милого и такого мягкого пингвина с нелепо вышитыми глазами. — Не знаю, почему взял. Просто... он показался мне очень похожим на тебя. Маленький, упрямый и вроде бы мягкий, а как клюнет — мало не покажется. Они ведь нравятся тебе. Я взяла игрушку, стараясь не улыбнуться слишком широко. Но пальцы всеровно крепче сжали пингвина. Помнит... — Если ты не против, я попробую немного от твоего подарка. Я уже в том возрасте, когда калории — это вопрос выживания, а не фигуры. — Вы опять оправдываетесь? — Нет. Просто если я когда-то умру от пончика, то это хотя бы будет красиво. Особенно рядом с тобой. — на секунду замолчал, словно что-то обдумывая. Потом небрежно добавил, не глядя прямо в глаза: — Кстати, ты не думай... Это не пончики меня сюда тянут. — А что тогда? — учитель поднял глаза, уже без улыбки — но с тем самым взглядом, который говорит намного больше любых слов. — Хаён... Мне всё сложнее не приходить к тебе просто так. И всё труднее делать вид, что я не скучаю. Несколько секунд — тишина, только звук капель по подоконнику. Он посмотрел на белые стены, затем снова на меня. Его голос стал тише, но почему-то будто громче всего, что звучало раньше: — Я знаю, ты боишься закрывать глаза... Мои пальцы снова сжались на мягкой игрушке. Я не ответила — просто кивнула, еле заметно. Да. Он прав. — К сожалению, не могу прогнать твои кошмары и стереть весь этот ужас, — тихо продолжил, — но я хотя бы рядом. Пока разрешено. Пока не выгнали. — улыбнулся, криво, устало — и всё же по-настоящему. — Вот дожили, — выдохнул. Уже мягко, с тем знакомым хрипловатым смешком. — Учитель влюбился в свою бывшую ученицу. Почти как в каком-то паршивом романе. Но это, чёрт возьми, не роман. Чон проводит рукой по затылку, словно хотел что-то стереть с себя и продолжил: — Я пытался, Хаён. Честно. Клянусь, я столько раз себя останавливал. Столько раз отворачивался, когда ты смотрела. Придумывал правила. Границы. Расстояния. Но ничего не сработало. — медленно выдыхает, принимая и будто признаваясь самому себе. — Не получилось. Всё, что я хотел держать под контролем — сорвалось. И теперь просто не знаю, что с этим делать. Кроме одного — я не могу это игнорировать. Не могу игнорировать тебя. Я продолжала держать в руках пингвина, сжимая его чуть сильнее. На глаза начали наворачиваться слёзы, но не те, что от боли. Другие. Тёплые. — Вы знаете, почему мне нравятся пингвины? — тихо спросила, не отрывая взгляда от мягких лапок. — Пингвины находят себе пару один раз. Один... И чтобы признаться, приносят камушек. Знаете, самый гладкий, самый красивый, какой только смогут найти. — подняла глаза. — С тех пор как узнала об этом, я начала верить, что кто-то может выбрать меня — вот так. Раз и навсегда. Без условий. Без страха. Просто выбрать. И ты... — Чонгук удивился, когда я обратилась к нему не так, как всегда. — Ты мне тоже подходишь. На все сто. Даже если врёшь, что не хочешь меня. Даже если боишься. Я ведь тоже боюсь. Но я пришла. Промолчала некоторое время, сделав вдох, и добавила: — Господин Чон, я люблю вас. Он не двинулся ни на миллиметр. Только моргнул. Один раз. Но этого было достаточно, чтобы понять — он всё слышал. Брюнет пододвигается ещё ближе, практически вплотную ко мне. Между нами не осталось практически ничего. Его пальцы почти невесомо коснулись игрушки, которую я всё ещё держу в руках. Мягкий пингвин, зажатый между нами, будто стал единственным свидетелем чего-то слишком настоящего, искреннего. — Пингвины, значит... — голос хриплый, едва слышный. — Один раз и навсегда? Я кивнула. Медленно, осторожно. Почти боясь дышать, сделать что-то лишнее, нарушить всю эту атмосферу. — Хаён... — он прикрыл глаза, вздохнул. Сильно. Словно пытаясь выбить из себя остатки здравого смысла. — Ты не понимаешь, как сильно я не хотел, чтобы это произошло. — Слишком поздно, — выдыхаю. — Оно уже произошло. В его взгляде что-то сломалось. Нет, не любовь. Сломалась осторожность, вся эта дурацкая взрослость, от которой пахнет правилами и диким страхом. Мой учитель медленно, будто против своей воли, поднял ладони к моим щекам. Горячие. Уверенные. Настоящие. — Мне нельзя тебя целовать. Абсолютно нельзя. — Тогда не целуй. Просто останься. Этот мужчина смотрит в мои глаза. Долго. Молча. Не мигая. И я вижу, как с каждой секундой внутри него всё горит — сдержанность, рассудок, даже та самая чёртова педагогическая мораль, за которую этот человек так цеплялся. — Ты хоть понимаешь, — прижимается лбом к моему, — что если я тебя сейчас поцелую, пути назад уже никогда не будет? — Я не хочу назад. — шепнула я, закрывая глаза. — Хочу только вперёд. С тобой. Это не поцелуй — это падение. Без предупреждения. Без подготовки. Без спасательной сетки внизу. Его губы накрыли мои неуверенно, но жадно, будто сто лет молчал, и наконец, разрешил себе говорить. Я ответила сразу, всем телом. Тонкие пальцы сжались в жёсткой ткани его куртки, словно боялась, что он исчезнет. Что это сон. Что я проснусь — и его не будет. А Чонгук... он целовал меня так, будто и вовсе забыл, как дышать. Слишком долго сдерживался, мучился, запрещал. Мужская рука скользнуша по моей талии, легко потянула ближе так, что воздух между нами исчез. Остался только жар. Его губы сместить к уголку рта, щеке, шее — не спеша, словно бы изучая на ощупь: где я теплее, где дрожу, где перестаю быть просто девчонкой, а становлюсь его. — Ты... — прервался, уткнувшись лицом мне в шею. — Ты с ума меня сводишь. — Я и не начинала ещё. Он тихо рассмеялся, но по-прежнему остаётся искренним, настоящим. И немного... сломленным. — Если ты останешься — я не смогу быть просто «учителем». Я стану мужчиной. Таким, каким не должен был быть для тебя. Но мне больше не хочется лгать. Ни тебе. Ни себе. — Останусь. — ответила я. Чон снова посмотрел на меня. Уже без борьбы. Без защиты. Только с болью, нежностью и каким-то почти животным страхом потери. — Тогда прости меня за всё, что будет дальше. Потому что я не знаю, как остановиться. Не хочу... Я вновь потянулась к нему, не думая, не анализируя. Мои губы нашли его первыми. Этот поцелуй не похож на первый — он глубже. Увереннее. Как будто уже не «можно?», а «моё». Чон ответил почти мгновенно, затягивая меня ближе, рукой мягко обхватывая талию так, что ткань больничной пижамы кажется преградой между телами, которым не хотелось больше быть разделёнными. Пальцы в моих волосах, чуть сжимающие, будто он боится, что я исчезнуть могу, если отпустит. — Хаён... — выдыхает сквозь поцелуй. — Ты понятия не имеешь, что творишь со мной... Мужские влажные губы скользнули к моей щеке, к линии челюсти, шее — и я непроизвольно томно выдохнула, цепляясь сильнее за край куртки. Он был горячим, живым, настоящим. Таким, каким никто и никогда рядом со мной не был. Мы оба замерли, услышав тихий стук в дверь палаты. — Простите, — осторожный голос за дверью, женский. Медсестра. — Время посещения подошло к концу. Пожалуйста, потихоньку заканчивайте. Я чувствую, как его дыхание ещё щекочет мне кожу. Чон не двинулся сразу — не хотел отпускать даже в этом. — Ещё пару секунд, — прошептал одними губами. — Мне нужно... запомнить это. — его лоб склонился к моему. Тепло между нами было почти невыносимым. — Ложись. — сказал кареглазый брюнет совсем иначе. Нет, не приказывая — оберегая. — Я останусь, пока можно. Не закроешь глаза — просто посижу рядом. Заснёшь — буду держать за руку. Не переживай. Не исчезну. — Я не хочу спать. — Не обманывай меня. — Чонгук поправил подушку. — Я знаю, ты боишься засыпать. Закрывай глазки. — учитель взял мою ладонь, чуть наклонился и поцеловал кончики пальцев. Один за другим. Медленно. — Но я здесь. Не уйду. Обещаю, Хаён. Он устроил игрушечного пингвина рядом с подушкой, поправил край одеяла и так... по-домашнему. Затем вновь посмотрел на меня — нежно, почти виновато, так, словно сам не верит, что имеет право находиться здесь. Я же закрыла глаза. Впервые — не от усталости, а потому что где-то внутри стало спокойно. Не навсегда, но на эту ночь точно. — Спи, — шепнул. — Я рядом.

| от лица Чонгука |

Она уснула. Сначала я не поверил. Просто сидел и сжимал её ладонь, прислушиваясь — ровно ли дышит, не дрожит ли. Я знаю, что она боится. Не просто сна, а того, что будет во сне. Но сейчас... Хаён просто спит. Спокойно. Рядом со мной. Провожу большим пальцем по внутренней стороне её ладони. Осторожно, чтобы не разбудить. Как будто так могу стереть всё, что с ней сделали и всё, что ей пришлось пережить. Её ресницы дрогнули. Я замер. Но нет, эта девочка просто что-то увидела в сновидении — и снова успокоилась. В больничной палате так темно. Слабо светилась лишь лампа в коридоре за стеклянной дверью. Тишина практически священна. Я должен уйти. В голове продолжает это звучать снова и снова. Я должен уйти. Давно должен был. Но я не могу. Не могу встать. Не могу отпустить её руку. Смотрю на её лицо. Такое тихое, наконец-то, без раздирающей боли. Только под глазами всё ещё оставались тени. Синие, тяжёлые. Как от слов, которые слышала. Как от взглядов, которые судили. Я подался чуть вперёд, убрал прядь с её лба и осторожно поцеловал. — Прости. Мне правда нужно идти. Слышится стук каблуков. На этот раз точно заглянуть решат. Я уйду, потому что так нужно. Потому что мы всё ещё в реальности, где у любви есть расписание.

***

— Господин Чон, поймите, вы очень дорог мне в качестве сотрудника, но все слухи, которые начали собираться вокруг вас, меня пугают, — господин Пэк Чонху протягивает какой-то лист. — Я не верю слухам, но и оставить всё просто так не могу. Глаза быстро изучают содержимое белого листа. — Домогательство..? Но господин, я.. — кладу лист на стол. — Этого не было. Я даже не понимаю, о чём речь. Пэк Чонху медленно вздыхает, избегая прямого взгляда. Его пальцы сцеплены в замок, и только подрагивающий мизинец выдаёт всё напряжение. — Понимаю, что вы можете быть потрясены. Но, увы, жалоба уже зарегистрирована. Анонимно. Прямых указаний нет, но... — он наклоняется вперёд. — Вам стоит знать: на прошлой неделе приходила опекун одной из ваших студенток. Старшая женщина. Сказала, что её внучка бросила учёбу, дом, живёт, цитирую, «у взрослого мужчины». Она говорила очень эмоционально, с оскорблениями, обвинениями, угрозами. Вы же понимаете, о ком идёт речь? Я молчу. Кажется, только на это сейчас способен. Слова просто не идут. Кивок. — Все совершеннолетние. По букве закона — нарушений нет, — говорит уже тише. — Но с моральной точки зрения? Вы преподаватель. Она — ваша студентка. В глазах университета, в глазах общественности — это неравные позиции. — Мы не начали ничего, пока она не окончила курс, — выдавливаю. — И... даже тогда я не позволял этому развиваться. Девушка ушла, не окончив год. А потом — я отвергал её. Снова и снова. Делал всё, чтобы она отдалилась. Я... мне не хотелось этого. Господин смотрит на меня с долгой паузой. Сочувствие есть, но за ним — холодный профессиональный расчёт. — Верю, — снова говорит он. И снова это слово, как стена, за которой ничего не меняется. — Но университет не может себе позволить оставаться нейтральным. Появятся вопросы, подозрения. И похоже, кто-то уже серьёзно решил придать делу огласку. Мужчина протягивает второй лист. Заявление об уходе по собственному желанию. — Я бы хотел решить всё иначе. Вы хороший преподаватель. Студенты вас уважают, и я в том числе. Сейчас у вас есть ещё шанс уйти достойно, сохранить имя, репутацию, построить новую жизнь. Мы дадим вам рекомендательное письмо — и вы сможете устроиться в частную академию, может, за границу. Но если начнётся проверка — это закончится плохо для всех. Ваша фамилия появится в заголовках. Даже если вы невиновны. Смотрю на бумагу, а в груди — комок. В голове — только её заплаканное лицо, слова обо всём, сожаление. И как потом — день за днём — пытался держать дистанцию. Напоминал, что это делать нельзя. Что так нельзя. — Мне нечего стыдиться. — говорю почти шёпотом. — Тогда сохраните это достоинство. Уход — не признание вины. Это способ выжить.