Займёмся любовью в Париже?

«Чтобы полюбить кого-то, нужно совершить прыжок веры, и мягкая посадка никогда не гарантирована».

— Эмили Генри

Париж всё сильнее погружается в темноту, пока я вновь целую её нежную кожу, касаюсь, глажу, изучаю. — Я так хотела этого... — её голос дрожит, но в нём нет ни упрёка, ни гнева. Только обнажённая до самых нервов душа. Она обнимает меня, уткнувшись лицом мне в шею. — Не секса... Тебя. Твою любовь. Твою искренность. Выступают слёзы. Дыхание стало тяжёлым. Хаён с трудом выговаривала слова: — Мне так больно было слышать любой твой отказ. Даже когда ты просто не мог остаться. Даже когда это не значило ничего. Я прижался губами к её шее, едва касаясь кожи, словно извиняясь за каждый след от боли, что когда-то оставил. — Я хотела быть кем угодно... Хоть развлечением. Даже временным. На какой-то месяц. Верным псом, но лишь бы рядом, — прошептала она, и на последних словах голос сорвался. Я резко приподнялся, внимательно глядя на неё. Эти слова ранили сильнее любых других. В моих глазах появляется боль, сожаление, растерянность. — Хаён... — аккуратно касаюсь её лица ладонями. — Я бы не сделал такого. Никогда. Пауза. Закрываю глаза — вдох. — Но я причинил тебе эту боль. Прости. Я отстранялся, когда ты только сильнее тянулась, — горько улыбаюсь. Она попыталась отвести взгляд, но я не позволяю — пальцами едва коснулся её подбородка, заставляя смотреть в глаза. — Ты же знаешь, что мне не нужен «верный» пёс. Мне нужна ты. Та, которая смотрит на меня с упрямством и пытается казаться... немного другой. Хаён прижимает руки к себе всё сильнее. А ведь несколько минут назад мягко и с особой нежностью прикасалась ко мне. — Верни обратно, — шёпотом, с улыбкой на лице. — Твои руки. Хочу чувствовать твоё тепло на своей коже. Пожалуйста... Тянется ко мне, но всё ещё с той же осторожностью, не отводя своих глаз. Тёплые ладони ложатся мне на шею. Притягивает к себе. Наши лбы соприкосаются. — Je t’aime vraiment... Сказано было тихо, но этого было достаточно, чтобы эта девушка вновь настороженно уставилась на меня. — Что..? — выдох, не голос. Кажется, словно не поверила. Или не осознала. Или же испугалась, что ослышалась. — Я люблю тебя, — повторяю медленно. — Правда. Не из жалости. Не потому, что должен. И вовсе не потому, что мы занимались сексом. А потому, что ты — это ты. И я хочу этого. Да, это первый раз, когда признаюсь, но... И вдруг она заплакала, не дослушав, не позволив договорить. Без сдержанности. Без попытки это спрятать. — Не говори так, — шепчет. — Не говори, если не уверен. Не делай этого, если уйдёшь потом. — Я не уйду. — Я не верю, — призналась, торопливо стирая слёзы ладонью. — Мне действительно хочется верить, но я не могу. Чон... Просто не могу. — Je te le prouverai jusqu’à ce que tu me croies. Никаких больше слов. Мы какое-то время лежали в темноте, в тесных объятиях. Кажется, ей стало лучше, спокойнее. Пальцами мягко провожу по её спине. Хаён касается моей шеи губами. Медленно, вовсе не торопясь. Она будто растворялась в прикосновениях — осторожно, с какой-то тёплой, новой нежностью. Влажные губы скользят всё выше по коже: от ключицы к линии шеи, к подбородку. А я вдыхаю глубже, сдерживая желание прижать её сильнее к себе. Лёгкая дрожь с каждой секундой пробирает, заставляя закрыть глаза. Улыбается... чувствую. — Ты помнишь... — шепчет, поднимается выше, обнимая за шею, — наш первый поцелуй? — Мне стыдно за это, — я виновато усмехнулся, открыв глаза. Девичьи глаза округлились, в них мелькнула тень удивления. Хаён, смутившись, переместилась, устраиваясь у меня на бёдрах. Ладонями тут же обхватываю её талию. Она лишь улыбнулась — мягко, но с тем огнём, что не скрыть. — Стыдно? — повторила шёпотом. — Я был ужасен. Торопился. Слишком многое позволил себе тогда, — провожу пальцами по её щеке, задерживаясь у уголка губ, словно вспоминая. — Слишком быстро, слишком жадно. Мы начали неправильно. Я рад, что тогда мне позвонили, и мы не продолжили. — Но мне не стыдно, — склоняет голову чуть набок, её волосы падают на лицо. — Может, всё было не так ужасно. Просто слишком рано. — Тогда давай сделаем правильно сейчас, — шепчу почти в её губы. Девушка едва слышно засмеялась, с нежностью посмотрев на меня. Поднимает руки к моему лицу. Кончики её пальцев осторожно касаются моих губ. — Нельзя, — прошептала с притворной строгостью, когда я потянулся ближе. — Сначала... Я подумаю. Приподнимаю брови, глядя прямо в женские глаза. Губы ведь уже давно невольно тронула улыбка. О чём она говорит? Почему именно так? — Подумаешь? — голос звучит низко, практически ворчливо. — Ты решила поиздеваться надо мной? Она хмыкнула, слегка качнувшись у меня на бёдрах, подсев чуть ближе, и пряди тёмных волос щекотнули мою щёку. — Конечно. А ты как думал? — её глаза сверкнули. Я замечаю в них азарт, снова этот дерзкий, но такой робкий огонь. — Иначе слишком легко будет. Ты ведь знаешь это. Мои ладони скользнули выше, по её спине. Я притянул девушку ближе, дабы не оставалось никакой дистанции. — Mon Ange... — выдыхаю в кожу, чуть касаясь губами её подбородка, линии шеи. — Не заставляй меня умолять. Не отстраняется. Тёплые пальцы по-прежнему прижаты к моим губам. Хаён смотрит внимательно, так близко, но всеровно продолжает дразнить. — Мне нравится, — признаётся, — что ты можешь быть таким. Настоящим. Едва успеваю улыбнуться, прежде чем она сама потянулась вперёд, обняла меня за шею крепче и наконец-то прижалась к моим губам — так жадно, будто больше не могла терпеть, ждать. Её поцелуй безумно затягивал, тянул всё глубже, и я чувствовал, как каждый раз девичье дыхание становится всё горячее, быстрее. Тёплые ладони сильнее сжались на моей шее, словно боялась отпустить, а я, напротив, хотел дать ей почувствовать, что никогда не отпущу. Мягким, столь ласковым движением, практически играя, провёл рукой по её спине и чуть надавил, заставив прижаться плотнее. А затем, не разрывая поцелуй, наклонился вперёд, меняя наше положение. Простыни мягко шуршали под нами, и через мгновение Хаён уже оказалась на спине. Я не торопился, нависая над ней. Её тёмные глаза блестели в полумраке — немного испуганно, но куда больше доверчиво. Она растворилась в улыбке сквозь учащённое дыхание, приподняла ладонь и коснулась моих волос. — Мне так они нравятся. Всегда нравились, — уверенно добавила, играясь с одной прядью. — Tu es tellement mignonne. Хаён чуть приподнимается, опираясь локтями о подушки, и задерживает взгляд на моей руке. В полумраке все узоры кажутся ещё глубже, ещё выразительнее. Девичьи пальцы аккуратно коснулись линий, которые складывались в единый рукав. — Ты так внимательно смотришь, — я прищурился, улыбнувшись. — Тебя завораживает или пугает? — Завораживает, — тихо произносит. — Мне всегда хотелось рассмотреть поближе. Они такие... Такие интересные, строгие. Кажется, будто в них спрятана часть тебя, о которой я ещё не знаю. — Нарисуй для меня что-то. Я набью. Хаён оторвала взгляд, не веря, что я сказал это всерьёз. — Я? Ты же шутишь... — Нет. Если это будет твоё, я всегда буду носить. Она прикусила губу, внимательно посмотрев мне в глаза. — У тебя рукав татуировок строгий. А я... Я нарисую какую-то глупость. Ты пожалеешь. — Попробуй, — спокойно и уверенно отвечаю. — Я же сказал, что сделаю. Удобно сажусь, а Хаён поднимается, попутно набросив на себя мою рубашку, нашла в сумке какой-то маркер. Она долго всматривалась в кожу, в узоры, а потом, тяжело выдохнув, осмелилась провести первую линию. Я же не отрываю от неё глаз. — Ты так сосредоточена... — Даже не вздумай смотреть, — тут же прикрыла ладонью рисунок. — А если я просто не выдержу? Хаён ничего не ответила, но закончила, казалось бы, быстро. Отняла руку и показала. На фоне серьёзного, сплошного узора выделяется маленький рисунок: кошка с нелепыми ушами и смешными глазами, будто из какой-то детской тетради. — Та-дам, — произнесла с гордостью и одновременно вызовом. Я какое-то время рассматриваю рисунок, а позже неожиданно рассмеялся — низко, искренне. — Даже лучше, чем я ожидал. Хаён ткнула меня в плечо. — Я действительно набью, — поймал её руку, а она только удивлённо уставилась на меня. — Покажи мне что-то, что ты рисуешь. Девушка молча сидит, смотря на эту кошку. Я что-то не то сказал? Ведь её лицо вдруг изменилось. Улыбка, ещё секунду назад живая, стала чуть жёсткой, угловатой, словно вправду нарисованной на лице. — В детстве... — отвела взгляд в сторону, будто боится, что мне удастся прочесть в её глазах лишнее. — Я всегда прятала свои рисунки. Под кровать, в матрас. Куда угодно, только бы бабушка их не нашла, — вздохнула. — Она считала это пустой тратой времени и денег. Говорила, что рисовать — значит, бездельничать. Настаивала на том, что из этого ничего хорошего не выйдет, — Хаён перевела свой взгляд на меня. — А когда узнала, что я пыталась покончить с собой, сожгла всё, что смогла найти. Наверное, думала, что это из-за рисования, — тихо засмеялась. — Нет. Так просто было легче думать. В комнате повисла тишина. Слишком густая. Слишком тяжёлая. Даже её дыхание кажется именно таким. — Не знаю, зачем вспомнила это, — опускает голову. — Не знаю. Извини. Наверное, просто... эта кошка смешная. Ты смеялся. Она прикусывает губу, пытаясь снова улыбнуться. Нет. Не получается. Улыбка вышла слишком чужой. Искусственной. В уголках глаз проступила усталость, боль. Я коснулся её руки, заставив посмотреть на меня. — Хаён, — голос прозвучал низко, ровно, но в нём по-прежнему остаётся редкое тепло, которое смог открыть ей, — не прячь... Ни рисунки. Ни себя. Не нужно. Ни от кого. Тем более от меня. Она молча кивнула, вновь прикоснувшись к моей руке, а именно к новому рисунку. — Знаешь, я безумно люблю котиков. Они такие... милые и мягкие. — Мяу, — слегка наклоняю голову. Сначала она растерялась, явно не ожидая услышать от меня такую детскую глупость. Но потом её губы тронула улыбка — робкая, настоящая. Кажется, внутри что-то оттаяло. Хаён наклонилась ближе — тёплое дыхание коснулось моей щеки. — Ты... дурак, — смеётся, касается моего затылка ладонью, гладит. — Люби меня так же, как их... Я тоже милый и мягкий. — Они послушные. — Я бы так не сказал, — смеюсь, уткнувшись лбом ей в плечо, словно кот, который просит ласки и внимания. — Но я буду послушным. Честно. Для тебя. — Не стоит. Я и так тебя люблю. Губы сами расплылись в счастливой улыбке. Чувствую себя пятнадцатилетним мальчишкой и действительно дураком, а она продолжает неспешно гладить мои волосы. — Ты так вкусно пахнешь, — аккуратно прикасаюсь губами к бархатной коже шеи. Обнимаю и плотнее прижимаюсь к ней. — Ты ведь покажешь мне что-то..? Из рисунков, — прошу, поднимая глаза. — У меня с собой только небольшой блокнот. Вряд-ли тебе что-то там... — Всё. Я хочу посмотреть всё. Она неловко пожала плечами, будто оправдываясь заранее, но всё-таки взяла блокнот — потёртый, с каким-то японским рисунком на обложке. — Это... не совсем серьёзно, — тихо отозвалась. — Иногда рука сама тянулась. Хаён начала медленно переворачивать страницу за страницей. Я смотрю на быстрые наброски — лица прохожих, пейзажи, даже маленький пёс. — Его я встретила утром, когда шла в университет. Прицепился тогда ко мне безумно, — проводит пальцем по рисунку, — а я успела зарисовать. Немного штриховка кривая, но... мне нравится. — Поэтому ты опаздывала на мои лекции? — Не только на твои, — смеётся. — Это были лучшие минуты утром для меня. У него такой забавный хвостик был. На одной странице её пальцы замерли. Чуть крепче сжимает край блокнота и быстро перелистывает. Но я уловил. — Покажи. — Там... ничего. Я перехватил её руку, мягко, но настойчиво, перевернул страницу обратно. Здесь меня ждала не очередная милая кошка, а кое-что намного серьёзнее — автопортрет. Глубокий, тёмный, даже мрачный. Замечаю уставшие глаза, плечи опущены и руки... Протянутые вперёд. С глубокими шрамами, которые, казалось, похожи на бездну. Нет, они не нарисованы в качестве деталей, а как акцент, будто именно они кричали громче всего. Хаён резко положила ладонь на страницу, прикрывая их. — Не надо... Не смотри, — её голос дрогнул. — Ты... — начинаю, встретившись с её глазами, в которых читается сильный страх. Она, видимо, забыла об этом. — Чон, — губы её задрожали. — Прости... Я больше не буду. Честно. Я клянусь... Больше никогда. Пожалуйста... Слова срываются, путаются. Голос её то повышался, то пропадал в хриплом шёпоте. Казалось, что она попросту захлёбывается ими, только бы доказать мне что-то. — Ты не понимаешь! — выкрикнула вдруг. — Это... Оно не уходит! Постоянно со мной. Эти мысли. Они всегда здесь! В любой момент это со мной... Я не могу. Просто не могу уже! Я резко схватил её за плечи, моментально встряхнув — не сильно, но достаточно для того, чтобы эта девушка начала смотреть прямо на меня. — Хаён! Смотри на меня. Она лишь сильнее дрожит, а слёзы скатываются по розовым щекам. — Я не дам тебе снова это сделать, слышишь? Ты не виновата в этом. Не извиняйся и не смей даже думать о том, что я позволю тебе исчезнуть, — обхватываю девичье лицо обеими ладонями. — Я с тобой. Не бойся, не плачь, пожалуйста. Это можно преодолеть. Хаён слегка кивает, прикрывая глаза. Оставляю лёгкий, почти невесомый поцелуй на кончике её носа. Девушка подаётся ко мне, обвивает моё тело руками, прижимается к груди. — Je t’aime beaucoup… Je t’aime vraiment. — Я знаю.

***

| от лица Хаён |

Мы провели в Париже пять дней. Посетили множество интересных мест. Чонгук сильно старался показать мне больше мест, которые связаны с искусством: музей Родена, Сент-Шапель, музей Оранжери, музей Клюни. Посетили квартал Маре, Люксембургский сад, Булонский лес, даже в Диснейленде побывать успели. А теперь же смотрю на не совсем весёлую Минсо. — Ну... рассказывай. Где ты была? Какого хрена я ничего не знаю, но потом этот... — морщится, пытаясь подобрать лучшее слово. — Ты сама знаешь. — Минсо... — Уёбок этот приходит и забирает твою кошку. — Перестань, — резко осекаю её. — Вот как... Я этого не знала. И как давно? — Чуть больше трёх недель. Зелёноглазка меняется в лице. Кофе явно сегодня не удался. Девушка отбрасывается на спинку кресла, скрестив руки на груди. — Могла бы мне хотя бы что-то сказать. Тебя, значит, чуть ли в тюрьму не сажают, но ты даже позвонить мне не могла потом. — Я в больнице была. — Из больницы, кажется, такими весёлыми не выходят, — недовольно отворачивается к окну. — Да, ты права. Я была в Париже. — С ним? В ответ получает быстрый кивок. Уголки губ сами предательски тянутся вверх, стоит лишь вспомнить. Ладони тёплую чашку сильнее сжимают. Не знаю, куда себя деть. Я слишком сильно улыбаюсь. — Только не говори, что... — пододвигается ближе, наблюдая за тем, как я краснею. — Серьёзно? Ты отдалась ему за поездку в Париж? Не могу даже глаза поднять на неё, продолжая вспоминать всё, что было: его губы, прикосновения, нежные руки, признание на французком, улыбку, полумрак парижской ночи. — Пиздец. Ты с ним только три недели. — Минсо, я знаю, что виновата перед тобой. Но не могла тебе рассказать. — Я понимаю, чем ты была занята. — Но а у тебя..? Что нового? — Я девушку встретила, — честно признаётся и сама уже добрее, ласковее становится. — Она такая красивая. Безумно. Знаешь, мы с ней настолько похожи. Даже внешне...