Займёмся любовью в Париже?

«Люди чаще предпочитают отрицать жестокую истину, чем становиться к ней лицом».

— Джордж Мартин

***

Кабинет светлый. Хаён сцепила сильнее пальцы, неудобно расположившись на мягком кресле. Сегодня у неё первый сеанс у психотерапевта. Она злилась на Чона за это... За то, что настоял на этом, за то, что сам решил, куда именно она пойдёт, за то, что сказал об этом только вчера, когда и так всё внутри рушилось из-за слов Хёнжу. — Вы знаете, почему сегодня здесь? — мягко спросила женщина, внимательно посмотрев на то, как сидит девушка. — Можете сесть так, как вам будет удобно. Хаён посмотрела на кресло. Оно кажется слишком удобным, и от этого ей стало как-то неуютно. — Я здесь, потому что человек, которого я люблю, считает, что у меня проблемы с головой. — Улыбка вышла нелепой, хотя такой она и должна была быть. Неуместной. С ощущением боли. — Почему он так считает? — Я... я не знаю, — быстро. А глаза тут же опустила. — Вы думали об этом? — Он видел меня, когда мне было плохо. Она повернулась, осмотрела комнату. Ей было тяжело смотреть на своего врача. Хаён слишком часто задерживалась взглядом на часах, надеясь, что скоро уйдёт, но стрелки будто и не двигались вовсе. Всё замерло, и она замерла. — Я вижу, что вам сейчас тяжело находиться здесь. Тишина. — Можете сказать, что вы думаете? Заметно было, что Хаён не решается ответить сразу, а потом всё-таки нашла в себе силы и тихо произнесла: — Мне не верят. — Кто? — Все, — она сглотнула. — Я сказала ему, что видела его. Сказала, что он был там, — смотрит в пол, — но он говорит, что нет. Хотя... — послышался тихий смех. — Сейчас Чон говорит, что верит мне, но я то вижу, что это не так, — закончила шёпотом. Пальцы вновь заламывать начала. Её успокаивал хруст небольших костяшек. — Мне неприятно, — призналась, посмотрев в окно. — Что именно? — Когда он смотрит на меня так... А объяснить было сложно даже самой себе. Хаён не до конца понимала, что чувствует, что сейчас пытается сказать. Ей хотелось выразиться правильно, ведь всегда боялась, что её не поймут с первого раза. И она не понимала главного: здесь можно и нужно говорить так, как чувствуешь, как хочешь сказать это прямо сейчас. — Как на вас смотрят? — С огромной жалостью. — Почему вы считаете, что это именно жалость? — А что же ещё? Хаён подняла глаза — большие, красные, наполненные слезами. Нелепой улыбкой снова попыталась всё исправить. — Это жалость. Ни с чем другим это перепутать невозможно, к сожалению. Он смотрит так, словно я сломанная. Каждый раз кажется, будто он думает, что со мной опять что-то случится. А мне противно от этого. От самой себя становится противно. Женщина кивнула, задержав взгляд на её руках. — Когда он начал так делать? После какого момента? — После... — голос дрогнул, скатилась по щеке слеза. — После одной ночи в Тэгу. — Вы хотите рассказать о том, что там произошло? Простой вопрос, спокойный голос, приятная женщина напротив, но Хаён тут же резко отрицательно покачала головой, закрывая лицо ладонями. — Нет. Я не хочу, — шёпотом. — Я не хочу снова возвращаться туда. — Хорошо. Я не буду заставлять вас рассказывать, что произошло в ту ночь. — Не будете? — с какой-то осторожностью спросила, опасаясь, что ей послышалось. — Нет. — Тогда зачем я здесь? — Чтобы понять, что с вами происходит сейчас, а не доказать, правы вы или не правы. Не решить, «нормальная» вы или нет. — Тогда что? — тихо. — Моя задача помочь вам снова чувствовать себя в полной безопасности. Хаён неуверенно кивнула, чуть удобнее сев. За окном непривычно было светло и тепло. В последние дни казалось, что она такая только из-за серости неба и частых дождей, но новый день и яркое тёплое солнце ничего не изменили. Ей по-прежнему было плохо. Иногда накрывало то самое чувство и ощущение происходящего, как в ту ночь, но сказать об этом было страшно. Специалист не спешила задавать следующий вопрос, и Хаён это раздражало. Эта тишина. Этот спокойный взгляд, будто врач ждала, что она сама вот-вот раскроется. Хаён не собиралась. — Я не понимаю, зачем я здесь. — Вы уже говорили это. — Потому что это правда. И... Уже всё прошло. — Что именно прошло? — Это состояние. — То есть сейчас вам уже лучше? — Да, — слишком быстро. Врач заметила. Конечно. Но спорить не стала. — Тогда почему вы думаете, вас попросили сюда прийти? — Потому что он считает, что со мной что-то не так. Я уже говорила это. — Да, я помню. Но он сказал вам так? — Нет. — Тогда почему вы считаете так? — Потому что нормальных людей не отправляют сюда. Женщина немного наклонила голову. — Вы считаете, что люди приходят к психотерапевту, когда они ненормальные? — А разве нет? Тишина. — Нет. Хаён улыбнулась. — Конечно, — с ноткой недоверия. — Все так говорят. — Расскажите мне не то, что произошло, а то, что вы почувствовали. Хаён молчит. — Когда вы были в Тэгу, — уточняет. — Ничего. — Ничего? — Да. — Совсем? Пальцы снова начинают заламываться. — Ваши руки сейчас делают то же самое, что делали, когда мы начали разговор. — Я не заметила... — Я знаю, поэтому мы здесь, — пауза. — Когда вы сказали, что видели его... Это действительно было так? Глаза Хаён стали больше. Она будто и не верила в то, что это действительно было произнесено вслух. Такой болезненный для неё вопрос. Тело моментально напрягается. — Вы тоже думаете, что я всё выдумала? — Нет. Я спрашиваю не потому, что не верю. Мне хочется понять, как и от чего ваш мозг пытался защитить вас в тот момент, — медленно, но чуть тише. — Вы переживали подобное состояние ещё? После той ситуации? — Да. — Когда это происходит, вы чувствуете страх? — Нет, — с твёрдостью, быстро. — Я чувствую, что меня нет. Вот только когда сеанс подошёл к концу, девушка быстро покинула кабинет, стараясь сдерживать себя и все эмоции, но получалось очень плохо. Дверь машины достаточно громко хлопнула, и Чон встретился с Хаён глазами. — Как всё прошло? — Замечательно, — усмехнулась, но голос дрожал. Ей не хотелось рассплакаться перед ним. — Что случилось? — Ты ещё смеешь спрашивать так? Она впервые так долго смотрела ему в глаза без какой либо защиты, ведь её защитой сейчас был гнев. — Запихнул меня в больничку для психически больных и доволен? Он замер. Он ожидал злости, криков, но всё равно такое услышать было больно. — Что? — Ты этого хотел, да? — Глаза злые, но в них всё больше страха, чем гнева. — Нет. — Конечно. Хаён резко отвернулась к окну. — Теперь всё нормально. Ты доказал, что я ненормальная. Можно успокоиться. — Я этого не говорил. — Но ты так думаешь. — Почему ты решила, что я думаю именно так? — Потому что нормальных людей не отправляют к таким людям. Он тяжело выдохнул, смотря на неё и на то, как она злится, как дрожит её тело от всех эмоций. — Хаён, это не так. — Конечно, ты же у нас всегда прав. — Хаён, — уже грубее. — Что? Я просто говорю. Или уже нельзя так делать? — Ты сейчас защищаешься. Послышался смех. — О, так ты ещё и диагнозы ставишь? — Ты будешь лечиться. Прозвучало это достаточно грубо, резко, хотя он так и хотел. Ему было понятно, почему она сейчас себя так ведёт, но и закрывать глаза на всё уже просто не мог. А Хаён замерла от такой прямоты и тона. Его редко можно было вывести из себя, но теперь черту удалось перейти. — Что? — Ты слышала. — Нет, — покачала головой. — Нет. Чон, ты сейчас не будешь решать за меня. — Буду. Ты вообще понимаешь, что я увидел тогда? — В ответ лишь молчание. — Я видел человека, который совсем не понимал, где находится и что с ним происходит. Я думал, что потеряю тебя, слышишь? На секунду её лицо меняется, но она тут же прячется за злостью: — Не драматизируй! — Не драматизировать? Хорошо. Тогда скажи мне, что это было. Давай. Скажи мне, что ты всего лишь устала. Хаён, ну же! Скажи, что это просто нервы. Он запрокидывает голову, тяжело выдыхая. Сил будто уже не хватает. Кажется, словно не знает, как разговаривать с этим человеком и как объяснить всё то, что он так отчаянно пытается сделать для неё, насколько сильно боится всего, что происходит. — Ты даже не можешь это объяснить. — Как же ты меня достал, — процедила она сквозь зубы. — И этот твой взгляд... Смотришь на меня с такой жалостью, что я ещё такого никогда не видела. Даже когда мы трахались в этой машине, ты смотрел на меня именно так. Все слова вылетели быстро, и та явно пожалела о сказанном в тот же момент, заметив лицо мужчины. Казалось, он не сразу понял, но непонимающе смотрящие глаза сменились болезненным разочарованием. Будто сильнее самой грубости его задело то, что именно так она назвала их близость. А ощутил он что-то подобное удару, которого никак не ожидал. — Что мы вчера? — голос стал тише. — Что ты сказала? Что вчера сделали? — Он посмотрел на неё ещё внимательнее. — Для тебя это было всего лишь «трахаться»? Она, может, слишком поздно поняла, что сказала. Задеть хотела — получилось. Вот только больно стало от того, как это прозвучало от него, потому что знала: для него это было не так. Признать не получалось, ведь слишком сильно злость бушевала в ней. — А как мне ещё говорить? Как мне говорить, если ты смотришь на меня так? Словно со мной снова что-то случиться должно и меня надо спасать. Это ощущается так, будто ты меня вовсе не хочешь и не любишь. И... — запнулась. — И делал всё это только из-за какой-то жалости. — Я сплю с тобой из-за жалости? Ты себя слышишь? В ответ ничего не послушалось, и это молчание сказало больше, чем любые слова. Он отвернулся, провёл ладонью по лицу в попытке успокоиться и не наговорить лишнего. — Я не смотрел на тебя с жалостью. Я смотрел на тебя, ведь для меня было важно, что с тобой происходит, — быстрее, но чуть тише. — Ты для меня не просто тело. И если ты ещё раз скажешь, что я тебя трахал — я к тебе больше никогда не прикоснусь. Чонгук начал говорить спокойно. Слишком спокойно. И всё это начинало злить её ещё сильнее. — Поверь, — продолжил он. — Я не шучу. Если ты хочешь именно трахаться, то иди ищи кого-то другого. Он посмотрел прямо на неё, и в чужих глазах заметил некий азарт и желание продолжать в том же духе. — И найду. Резко. Сразу. Даже не думая. Он знал... Знал, что в такие моменты она бьёт словами, даже не осознавая всего, что говорит. Когда ей было больно, защищалась только так: грубостью, злостью и некрасивыми выражениями, моментально обесценивая всё вокруг. — Ты будешь сюда ходить. — Что? — Нравится тебе или нет. Ты будешь лечиться. — Не командуй мной. — Это ненормально, Хаён. То, что ты режешься, что что-то видишь и чувствуешь, — остановился, сделав короткий вдох. — Ненормально то, что я видел. А чего я ещё не видел? Хаён засмеялась. Её глаза, красные и полные слёз, уставились на него. Её руки дрожали. Она чувствовала безумный страх. Резко закатила рукава, почти тыча руками ему в лицо, прокричала: — Не режусь я! На светлой коже были только старые следы. Она смотрела на него вызывающе. — Перестань мне постоянно об этом напоминать. — Если ты не делаешь это сейчас, это не означает, что не сделаешь снова. — Конечно. Ты же всё знаешь. — Я не буду наказывать тебя за то, что тебе плохо, но и не буду делать вид, будто всё хорошо. — Я ненавижу тебя, — шёпотом. Хаён вжалась в сиденье, будто хотела стать как можно меньше. — Ненавидишь? — с ухмылкой. — Вчера, помнится, ты любила меня. Советую тебе вспомнить об этом. — Чон смотрел на неё долго. — Ты ещё поблагодаришь меня. — Конечно. За то, что мы снова поедем за очередными таблетками? — Перестань. — Я не буду туда ходить. Ты меня услышал? Он молчал несколько секунд и явно пытался перебороть в себе всю злость, которая всё быстрее подступала, но так и не сумел. — Вот оно что. Услышал ли я тебя? Будто уже заранее зная, хотела отвернуться, но мужские пальцы настойчиво коснулись её подбородка, возвращая взгляд к себе. — На меня смотри. Ты была там два часа. Думаешь, это время стоит того, чтобы ты там просто сидела, молчала, огрызалась и злилась на всех? За это я заплатил? Слеза скатилась по щеке, но она даже не закрыла глаза, продолжая в упор смотреть на него. — Ты живёшь в моём доме и на мои деньги. Ты ошибаешься, если думаешь, что можешь так себя вести и только то и делать, что целый день рисовать свои картины. Ты меня услышала? — Услышала ли? — усмехнулась. — Как же тебе нравится напоминать о том, что у меня ничего своего нет. Девушка попыталась увернуться, но он снова заставил на себя смотреть. — Твои деньги? Ты злишься, когда я много работаю, но при этом говоришь, что я живу на твои деньги? Деньги — это власть. Власть — почва для абьюза. — Сам лечись, если тебе надо. Как же ты меня заебал. Не хотела? Всё это злость? Нет. Хотела. Поэтому он тут же отпустил её. Никогда не любил это... сейчас и особенно от неё. — Кто тебя научил так разговаривать? Бабушка? Или родители? Хаён резко повернулась к нему, не веря, что он действительно это сказал и ударил туда, где больнее всего, туда, где рана никогда не затянется. — Ты правда сейчас это сказал? — Я не хотел именно... — Нет, — громче. — Ты хотел. Родители? Это ты сказал? Легко говорить, когда они у тебя есть, да? Какая же ты сволочь. Слова прозвучали тихо, практически без эмоций. В следующий миг она ударила его по лицу и быстро отвернулась к окну, поджав ноги к себе. — Я ненавижу тебя. И самое болезненное было в том, что он видел: она говорила это не потому, что ненавидела его, а потому, что от него ожидала безопасности, а получила удар туда, куда били все остальные. Он молча завёл машину и выехал с парковки. — Куда мы едем? — в голосе появилась паника. Чон ничего ей не ответил, смотря только на дорогу. — Серьёзно? Теперь молчишь? Ты засунул меня в место, где копаются у меня в голове и просят рассказать всё больше и больше, — быстрее, сбивчивее. Голос начинал дрожать. — А никто даже не пытается мне помочь. Никому это не нужно. — Хаён... — Не забудь в аптеку заехать. — Хватит делать вид, что я пытаюсь тебе навредить и сломать. — Да? А что ты делаешь? Напоминаешь мне о моих родителях? Как... — запнулась. Слова больше почему-то не шли. — Как ты смеешь говорить мне о них так? Ты знал, что я их даже не помню. Они остановились на светофоре. Мужчина по-прежнему не смотрел на неё, прикоснувшись пальцами к переносице. — Тебе не нравится, когда я матерюсь? А мне похуй, слышал? Мне похуй, что тебе не нравится, если ты позволяешь себе давить на мои больные места. Слышен был шум трассы, а Чон продолжал молчать. Он сконцентрировался на дороге, уже даже не поворачиваясь к собеседнице. В любой другой день он бы, скорее всего, взял её за руку, крепко сжимая холодные пальцы в своей ладони, что-то мог спокойно рассказывать или даже шутить. Может, коснулся бы её бедра, слегка поглаживая, что позволял себе достаточно редко. Но всё было бы точно иначе... Ласковее, приятнее и с любовью. — Ты всегда говоришь, — продолжила, — что хочешь быть человеком, которому я могу доверять, а потом делаешь то, чего больше всего боюсь. Всё время говоришь, что хочешь понять меня, но ты даже не понимаешь, что делаешь. Мужские пальцы крепче сжали руль. — Я не просила делать из меня больного человека и вести туда, где чужие люди сидят и ждут, когда расскажу им всё самое ужасное. — Ужасное? А ты не думала, что мне не хочется однажды зайти в ванную и найти тебя в луже крови? — Я не хочу видеть тебя. — Тогда закрой глаза. Её дыхание сбилось. Уже было тяжело кричать, что-то доказывать, яростно обвинять. Устала. Рваный вдох — и она быстро вытирает глаза. Он бы всегда спросил, как Хаён чувствует себя, заметив её в таком состоянии, даже если бы это была очередная ссора, но сейчас... Сейчас брюнет не спрашивал. Он даже не смотрел на неё, вновь тронувшись с места. Машина ехала дальше. Некоторое время между ними была тишина, и, кажется, какое-то расстояние, которое стремительно начинало становиться всё больше. Звук дороги и автомобилей, с шумом проносившихся мимо, начинал понемногу успокаивать. Дыхание постепенно становилось ровным. Она тоже не смотрела на него: закрыла глаза по его же рекомендации. — Я приёмный. Хаён аккуратно повернулась к нему, будто не верила в то, что только что услышала. А он выдохнул. Сам не ожидал, что сказал это вслух и что вообще смог это сказать. — Я не хотел об этом говорить. Не хотел рассказывать даже тебе, — чуть быстрее. — Меня оставили сразу после рождения. Я жил в детдоме до семи лет. В машине стало совсем тихо. Девичьи глаза смотрели на него уже иначе. Вот только он так и не осмелился повернуться к ней. В глазах защипало. Чон не знал, как вести себя сейчас и начал жалеть о сказанном. — Зачем ты мне сейчас это говоришь? Зачем, если не хотел рассказывать? — Чтобы ты тоже знала моё слабое место. Он всё-таки решился посмотреть на неё. И это было вовсе не обвинение, не попытка вызвать жалость. Это было признание. — Прости. Я не хотел использовать твоё, — тихо произнёс. — Честно. Я просто... Остановился, потому что не мог нормально объяснить, что в тот момент почувствовал себя атакованным, что испугался, что тоже начал защищаться. Его глаза предательски наполнялись слезами. Ему было безумно больно и он не хотел, чтобы она видела его в таком состоянии. — Я тоже человек, Хаён. У меня также есть вещи, о которых я не хочу и просто не могу говорить. Я подумал, что ты увидишь, что у меня тоже есть такое... И... — усмехнулся без радости. — Может, ты поймёшь, что я не пытаюсь тебя сломать.