Красивая нуна, которая готовит мне кимчи

— Это конец, Чан. — её голос был тихим и резким. Я не мог понять, что она имела в виду. Слова словно предназначались не мне, а кому-то другому, они проходили мимо меня, пропадая в пустоте. И каждый звук, каждое слово, ранило меня сильнее, чем любое оружие. Я чувствовал, как будто попал в самый страшный кошмар, из которого не могу проснуться. Просто стоял, ошеломленный, не в силах пошевелиться. Мне следовало бы подойти к ней, заглянуть в её глаза, найти в них ложь, потребовать объяснений. Но ноги меня не слушались. Я будто прирос к полу, тело натянулось как струна, готовая порваться. Всё кончено? Почему она так говорит? Когда она повернулась, чтобы уйти, в груди начало стремительно нарастать чувство — глухая, всепоглощающая смесь ужаса и непонимания. Вот так она уйдёт? Так просто? Я хотел закричать, остановить её, наговорить ей гадостей, но горло сдавило, и я не мог вымолвить ни звука. Стоял, как истукан, сбитый с толку. Когда дверь за ней закрылась, я почувствовал, как по щеке катится что-то горячее. Я плачу? Я прижал ладони к глазам, пытаясь остановить слёзы, но ярость уже начала нарастать, как лавина. Я обезумел, не мог больше сдерживать этот вулкан эмоций. Слёзы застилали глаза, мир вокруг расплывался. Ярость охватила меня, поглотив с головой, я больше не контролировал себя. В одно движение я смёл всё со стола. Лампа упала, разбившись на мелкие осколки. И в тот же момент что-то во мне тоже треснуло, сломалось. Я схватил ноутбук и со всей силы швырнул его в стену. Стул полетел в угол комнаты. Всё, что попадалось под руку, я крушил, разбрасывал по комнате. Книги, подушки, безделушки — всё летело, сталкивалось со стенами, разбивалось и рассыпалось по полу. Но это не приносило облегчения, не заглушало боль, которая накатывала волна за волной, становилось только хуже. Я был похож на раненого зверя, который, угодив в капкан, мечется, терзаясь от бессилия. Всё внутри меня разрывалось, и это чувство не находило выхода. Когда силы покинули меня, я остановился, тяжело дыша. Взгляд метался по комнате, мысли были затуманены. Всё вокруг было разрушено, и ломать больше было нечего. Остался только синтезатор — единственное, что помогало мне сохранять хоть какую-то ясность мысли и что я хотел бы сохранить целым в этом хаосе. Я не мог больше находиться здесь, не мог дышать этим воздухом, насыщенным её запахом. Он разъедал меня, как кислота, проникал в лёгкие, и я начинал задыхаться. На автомате собрал рюкзак и вышел из дома. Я не знал, куда иду, не знал, что буду делать дальше, и вернусь ли вообще. Ноги сами вели меня куда-то по пустынным улицам. Ночь была тёмной и холодной, промозглый ветер пробирал до костей. Где-то вдали гремел гром, и спустя несколько минут начался сильный дождь. Ливень, казалось, пытался смыть меня с улицы своими ледяными каплями, словно я был ничтожным листком на асфальте. Этот дождь был по-настоящему осенним, хотя лето ещё не закончилось. Казалось, что я сам вызвал его своим немым криком, словно сама природа плакала вместо меня, потому что у меня уже не оставалось сил на слёзы. Я продолжал идти, насквозь промокший, без цели и направления. Мысли беспорядочно метались, перемешиваясь с болью и отчаянием. Что же случилось? Где я ошибся? Что всё это значит? Но ответа не было, только пустота. Я бродил, пока ноги не начали подкашиваться от усталости. В конце концов, я понял, что не смогу провести ночь на улице, и направился в общежитие, где мы раньше жили. Но даже там, в углу холла, где я нашёл временное укрытие, я не мог найти покоя. Мои мысли, словно отравленные, снова и снова возвращались к словам Хаын. Они никак не вязались с тем, что она говорила и делала до этого. Только утром, когда мы вернулись домой из нашего мини-отпуска, она ещё отвечала на мои поцелуи, но стоило наступить ночи, как она ужалила меня своими словами. Я не мог понять, почему она так поступила, и боялся выяснять. Если бы я начал этот разговор, возможно, я бы не смог сдержаться и просто накричал бы на неё, чего мне хотелось меньше всего. Я боялся, что если эмоции снова возьмут верх, я потеряю контроль, а она может уйти из моей жизни навсегда. На следующее утро я не надеялся, что найду её в своей комнате. Она, должно быть, испугалась моего вида и резкости в моих словах. Это, возможно, был мой шанс всё выяснить, используя эффект неожиданности, но я был слишком измотан и слаб бессонной ночью, чтобы ясно формулировать мысли. Я и так сдерживался, чтобы не выплеснуть на неё всё, что разрывало меня изнутри. Поэтому я просто ушёл, без объяснений. Если она решила порвать с нашими отношениями, пусть так и будет, как бы мне не было тяжело. Я научусь подавлять эту боль, мне просто нужно время. Постепенно я начал находить в себе силы справляться с этим. Хотя мои сны стали хуже, теперь я не тонул в воде, а бежал за Хаын, увязая в какой-то тёмной жиже, и потому я почти перестал спать. Я погружался в работу, чтобы не думать о ней. Но когда тревога подступала к горлу в звенящей тишине ночи, я пел «I hate to admit». И если раньше, когда я только её придумал, я не мог понять, что это за образ пришёл ко мне в голову, то теперь у него было реальное воплощение. Хаын постоянно всплывала перед глазами, стоило мне только сесть и наиграть несколько аккордов. Эта песня стала моим единственным способом хоть как-то выплеснуть то, что копилось внутри. Я не знал, слышала ли она, что я пытался сказать через музыку, но надеялся, что, возможно, она сидит за дверью и слушает меня. То, что я не мог выразить словами, я вкладывал в каждую строчку этой песни. Мы почти не разговаривали. Она старалась не попадаться мне на глаза, когда мы были в одной комнате, моментально отводя взгляд, и я поступал также. Я приходил на завтрак последним и задерживался в студии допоздна. Я больше не возвращался с парнями домой, предпочитая проводить время в одиночестве, чтобы приехать, когда все уже спали. Это казалось проще. Я не хотел, чтобы она уходила. Пусть она будет рядом, пусть на расстоянии, но я хотя бы буду знать, что она здесь. Ради ребят, которые к ней привязаны, я готов был терпеть эту боль, скрипя зубами от бессилия, лишь бы не потерять её окончательно. Почти всё вернулось в привычное русло: тренировки, студия, съёмки, выступления. Я старался вновь стать тем, кем был полгода назад. Легче не стало, но я снова начал строить планы, шутить с парнями, как прежде. Было проще отдаться всей душой группе, чем терзаться несбыточными мечтами. Боль утихала, но не исчезала полностью. Я научился жить с ней, научился её игнорировать, словно она стала частью меня. Когда я увидел Хаын на ужине, она выглядела так, будто находилась на грани. Её всегда сдержанная, с холодной учтивой улыбкой, внешность, теперь казалась хрупкой и уязвимой. Сегодня она была не в себе: всё валилось из рук, но она упрямо не подавала вида, что что-то не так. Краем уха я слышал, как она бьёт чашки за стойкой, не в силах справиться с посудой, но старался игнорировать эти звуки. Хёнджин неловко коснулся её руки и мгновенно отдёрнул её, словно прикоснулся к горячему чайнику. — Нуна, ты вся горишь, — вскрикнул он. Я поднял на неё глаза. Она была бледна, с плотно сжатыми губами, явно старалась держаться, но я заметил, как её слегка покачивает. И вдруг она пошатнулась, её тело стало слабеть, словно предательски подводило. Не раздумывая ни секунды, я бросился к ней и подхватил, крепко удерживая в своих руках, не дав упасть. Её тело было неестественно горячим, лоб влажный от пота, и я почувствовал, как её бьёт мелкая дрожь. Она закрыла глаза, её дыхание стало сбивчивым, и, наконец, с тяжелым вздохом она потеряла сознание. В этот момент, несмотря на всё, что она говорила, на всё, что случилось между нами, я осознал, что моё сердце всё ещё принадлежит ей. Всё, что я так долго подавлял в себе, пытаясь жить дальше, делая вид, будто ничего не было, всплыло наружу. Я был глупцом, если думал, что могу обмануть сам себя, играя роль великого притворщика. Я знал — я не мог оставить девушку одну. Вся моя душа кричала, что я должен её спасти, защитить от всего на свете. Что бы ни стало причиной нашего разрыва, теперь это не имело значения. Потому что, когда она была рядом, моё сердце билось так, что я снова чувствовал себя живым. Не куклой Чанни, роль которого я исполняю изо дня в день, а настоящий мальчик Кристофер с живым бьющимся в груди сердцем. Парни тут же подскочили к нам, высыпавшись из-за стола, и окружили меня с Хаын на руках. Она казалась легче, чем когда-либо. — Что с ней? — спросил Хан, его голос был полон беспокойства, он подбежал первый и коснулся её лба. — Боже, у неё жар! — Что же делать? Что же делать? — тараторил Чонин, его руки дрожали. — Нужно вызвать скорую! Я оглядел ребят, и на каждом лице читалась тревога. Все не на шутку перепугались за нуну. — Минхо, звони помощнице менеджера Кима, узнай у неё номер того доктора, — скомандовал я, не поддаваясь всеобщей панике. — И ничего не рассказывай про нуну. Я осторожно перенёс её в комнату, держа так аккуратно, словно она была самой драгоценной реликвией в моей жизни. Когда я укладывал её на кровать, Феликс уже принёс миску с водой, а Хёнджин — полотенца. — Хён, что нам делать? — тихо спросил Феликс, его голос был пропитан волнением. — Это ненормально, что она так упала, — Хёнджин говорил почти шёпотом, его глаза были полны ужаса. — Может, всё-таки ей нужно в больницу? — Эй, не волнуйтесь, — я пытался звучать ободрительно. — Она заботилась о нас, теперь наша очередь позаботиться о ней, — сказал я, принимая воду и полотенца. — Всё будет хорошо. Хёнджин коротко мне кивнул, кажется, он мне поверил. Феликс сделал тоже самое. — Если ты так говоришь, значит, так и будет, хён, — Хван звучал спокойнее, похоже, на него подействовали мои слова. Парни вышли, их приглушённые голоса смешались за дверью. Я остался с ней, осторожно приложив холодное полотенце к её горячему лбу. Замерший в тревожном ожидании, я держал её за руку, молясь, чтобы она очнулась. — Нуна, пожалуйста, очнись, — прошептал я, едва сдерживая дрожь в голосе. — Ты не представляешь, как мне сейчас страшно, — сказал я ей, понимая, что при ребятах я такое не произнесу. Через несколько минут прибыл врач. Эта четверть часа, пока он был с ней наедине, стали самыми долгими в моей жизни. Я стоял около двери в её комнату и отбивал мелкую дробь пяткой, глядя на парней, которые сидели за столом в гробовом молчании. Наконец, доктор вышел. Он взглянул на нас и, тяжело вздохнув, произнёс: — Это просто переутомление. Ей нужен отдых и много жидкости. Вот рецепт на лекарства, они помогут снизить температуру. Если состояние не улучшится, сразу звоните. Парни выдохнули с облегчением. Я кивнул, поблагодарив врача, который исчез так же быстро, как появился. — Что теперь будет? — Сынмин посмотрел на меня, его глаза полны вопросов. — Нужно поднять нуну на ноги, и всё наладится, — сказал я, стараясь казаться уверенным. — А пока распределим обязанности между всеми. Все единогласно решили, что сидеть с Хаын — самая трудная задача, поэтому эта обязанность легла на мои плечи. Чанбин с Ханом сбегали в аптеку и принесли жаропонижающее, Чонин с Феликсом и Хёнджином убрали со стола, а Минхо и Сынмин занялись посудой. Мне даже не пришлось давать указания, они словно сами понимали, что должны были мне помочь. Ребята по очереди заглядывали в комнату, чтобы проверить, как я справляюсь, а я был полностью погружен в заботу о ней. Я сидел у её постели, следил за её состоянием, проверял пульс, измерял температуру и вовремя менял влажные полотенца, которые быстро нагревались от горячего тела Хаын. Она бредила, тихо бормотала что-то непонятное, но так и не просыпалась. Это тревожило меня больше всего. Ночь тянулась бесконечно, и в какой-то момент я, сам того не заметив, отрубился, положив голову на руки у края её постели. — Чан-а, — тихий, еле слышный шепот разбудил меня. Я резко дёрнулся, не сразу понимая, где нахожусь. Её бледное лицо, влажное от воды, казалось таким истощённым, но всё ещё прекрасным. Она смотрела на меня с лёгким непониманием, в её глазах читалась глубокая усталость. — Нуна, как ты себя чувствуешь? — первое, что сорвалось с моих губ, когда я увидел, что она наконец пришла в себя. С сердца словно упал камень, всё это время давивший своим отчаянным беспокойством за её состояние. — Извини, что доставила тебе столько хлопот, — проговорила она с трудом, её голос был слабым и хриплым. — Не говори глупостей, — я осторожно приподнял её, помогая сделать глоток воды. — Ты важна для нас… для меня, — слова сорвались с языка, хотя я надеялся, что они останутся только в моих мыслях. — Спасибо, — прошептала она, уронив голову обратно на подушку. Я встал, намереваясь уйти, раз температура начала снижаться, и она очнулась. Но её слабое прикосновение к моему запястью остановило меня. — Не уходи, — её голос прозвучал так жалобно, что у меня сжалось сердце. — Пожалуйста. — Хорошо, — я сел обратно рядом с ней. — Я буду здесь, рядом. Я нежно гладил её волосы, пока она снова не уснула, крепко держась за мою руку. Её лицо было таким безмятежным, когда она спала, что я невольно задержал взгляд на её губах, мечтая о том, как когда-то снова смогу поцеловать её. Воспоминания захлестнули меня — я представлял, как она обвивает мою шею своими тонкими ручками, как раньше, хотя понимал как невозможно это звучит даже в моей голове. Её чёрные кудри разметались по подушке. Как же мне хотелось снова затеряться в этих волосах, никогда не находя дороги обратно. Я тихо, как вор, пробрался под её одеяло. Не просыпаясь, она прижалась ко мне, перебравшись с подушки на мою грудь. Я приобнял девушку, чувствуя, как она запускает пальцы в мои волосы, и только тогда смог уснуть. Пусть это была всего лишь иллюзия, но я воображал, что тот разговор никогда не произошёл, а она всё ещё была моей. Всю следующую неделю мы с ребятами продолжали заботиться о Хаын. Лино каждый раз с недовольством натягивал фартук, и размышлял вслух, как нуне удаётся не сойти с ума, пока она готовит на всю ораву. — Эй, хён, под кепкой у тебя случайно не прячется маленькая крыса? — ехидно спросил Чонин, покусывая губу от сдерживаемого смеха. — А ты это к чему? — Минхо повернулся к нему с прищуром, не понимая, к чему этот вопрос. — Ну, может, ты сам-то не готовишь, а тобой крыса-шеф управляет? Она дергает тебя за волосы, — он взял две пряди у лба в хвостики, — и вуаля — рамён готов! — Чонин не успел договорить, как парень метко отвесил ему половником по заднице за неудачную шутку. Тем временем Чанбин решил, что гладить штаны — это почти то же самое, что и жарить мясо, и выставил утюг на максимальную мощность. В итоге, его брюки приобрели новую «модную» дырку в районе мягкого места. Выглядело конечно очень интригующе, но в таком на публику уже не выйти. Сынмин, решив, что генеральная уборка — это его второе призвание, сразу после пения, едва не устроил борьбу с пылесосом, который захлебнулся от чрезмерного энтузиазма и стал издавать странные звуки. А вот Феликс с Хёнджином, кажется, решили, что чем больше порошка, тем лучше, и стиральная машина, как подводная лодка на испытаниях, начала выбрасывать пену из всех щелей. К тому моменту, как я зашел проверить, как у них дела, прачечная превратилась в настоящую пенную вечеринку. — Три пина колады, хён, — с абсолютно серьёзным видом заявил Хан, словно стоял у барной стойки. — Ещё что-нибудь? — я скрестил руки на груди, пытаясь выглядеть строгим, хотя уже еле сдерживал смех. — Без зонтика, пожалуйста, — добавил Хёнджин, пытаясь не поскользнуться на мыльном полу. — А мне с двойным ромом, — Айен поднял палец вверх, будто размещал заказ в дорогом ресторане, и вся троица тут же взорвалась хохотом. Оказывается, мы так привыкли, что Хаын делала все домашние дела, что теперь снова взвалить это на себя и вернуться в самостоятельную жизнь оказалось непосильной задачей. Я кормил её с ложки кашей, хоть она и сопротивлялась этому как могла, рассказывая ей забавные истории, чтобы поднять ей настроение. Я старался не отходить от её постели ни на минуту, даже когда температура перестала подниматься. Парни по очереди заходили, проверяя, всё ли в порядке, и приносили ей сладости и записки с пожеланиями скорейшего выздоровления. — Скорей бы нуна поправилась, — грустно сказал Чонин, ковыряясь в рисе. Сегодня он уже опять получил от Минхо за свои шуточки, поэтому сидел тише воды ниже травы, чтобы не попасть снова под горячую руку. — Ещё одно слово и твоя жопа будет краснее, чем у бабуина, — взглядом Лино был готов испепелить любого, кто хоть слово скажет о его стряпне, но доставалось Чонину, потому что ему нравилось бесить старшего, а быстро убегать от хлёсткого шлепка пока не получалось. — Она обязательно поправится, не переживай, — я пытался его успокоить. — Кто поправится? — раздался её слабый, но бодрый голос со стороны кухни. Все мгновенно замерли и устремили взгляды на источник звука. Я вскочил с места и подбежал к ней. — Зачем ты встала? Ты ещё слишком слаба, — я подхватил её под локоть, стараясь вернуть обратно в постель. — Мне уже лучше, Чан-а, — её голос звучал живо, как раньше, и она ловко вывернулась из моего захвата. — Я могу вернуться к своим обязанностям, — она сделала поклон всем, кто сидел за столом. — Спасибо вам всем, что позаботились обо мне, я никогда этого не забуду, — она посмотрела на меня, и я понял, что в первую очередь эти слова предназначались мне. Я чувствовал, как ледяная стена, которую Хаын выстроила между нами, начала трескаться под напором моих внимания и заботы. И хотя это не означало, что всё станет как раньше, в душе я надеялся, что однажды мы сможем быть вместе, преодолев все преграды. В субботу, на день рождения Хана, нуна испекла торт, как делала уже третий раз за нашу жизнь под одной крышей. В этот раз это был чизкейк, украшенный надписью «С днём рождения» шоколадным соусом. Мы не смогли удержаться и съели его ещё за завтраком. Вечером Джисон решил возродить традицию шумных вечеров и на правах именинника настоял на караоке. Хаын, как всегда, сбежала на свои танцы, едва услышав наши завывания. Я всё ещё лелеял мысль о том, чтобы вернуть её, но понятия не имел, как это сделать. Несмотря на то, что её отношение ко мне немного смягчилось, она упрямо держала дистанцию, не давая шанса нарушить привычный порядок. Три часа безумного пения полностью измотали нас. Мы растянулись на диванах, превратившись в ленивых тюленей, когда меня осенила гениальная идея. — Давайте споем «Rewrite the Stars», — сказал я, обращаясь к парням. — Чонин, ты споёшь партию Зендеи, — я кинул в него микрофон и поднялся. — А почему я? — Айен скривился. — Я и слов-то не знаю. — Их никто не знает, кроме Чана, — Хёнджин закатил глаза. — Ты каждый раз эту песню поешь, уже сам бы и Зендею пел. — Тогда будет интересно, — парировал я. — Может, Хёнджин хочет быть Зендеей сегодня? — спросил я с издевкой. Все засмеялись, но я стоял на своём. Почему-то именно эта песня оказалась для меня важной в тот момент. Она точно отражала то, что происходило в моей душе, хотя я был уверен, что Хаын её не услышит. Звуки музыки заполнили гостиную, и я начал петь, глядя на строчки на экране телевизора, хотя прекрасно знал их наизусть.

You know I want you

(Ты знаешь, что я хочу быть с тобой.)

It's not a secret I try to hide

(Это не секрет, который я пытаюсь спрятать.)

I know you want me

(Я знаю, ты хочешь быть со мной,)

So don't keep saying our hands are tied

(Так не надо говорить, что наши руки связаны.)

You claim it's not in the cards

(Ты утверждаешь, что хотя нам это не суждено,)

But fate is pulling you miles away

(Волею судьбы ты оказываешься далеко,)

And out of reach from me

(Вне недосягаемости для меня,)

But you're here in my heart

(Но я храню тебя в своем сердце.)

So who can stop me if I decide

(Так кто меня остановит, если я решу,)

That you're my destiny?

(Что ты — моя единственная?)

What if we rewrite the stars?

(Что, если мы перепишем судьбу?)

Say you were made to be mine

(Скажи, что ты создана быть моей.)

Nothing could keep us apart

(Ничего не в силах разлучить нас,)

You'd be the one I was meant to find

(Ты — та самая, кого мне было суждено найти.)

It's up to you, and it's up to me

(Решать только мне и тебе,)

No one can say what we get to be

(Никто не может сказать, что нас ждёт.)

So why don't we rewrite the stars?

(Так почему бы нам не переписать судьбу?)

Maybe the world could be ours

(Может, весь мир станет нашим)

Tonight

(Сегодня ночью.)

Я ждал, что Чонин подхватит, но вместо него запела Хаын. Её голос, дрожащий, но полный решимости, заставил меня оглянуться. Что она тут делает? Вернулась раньше времени? Это совпадение или знак судьбы? Она шла ко мне, каждый шаг был осторожен, как будто она боялась нарушить хрупкое равновесие. Взглянув ей в глаза, я не мог отвести взгляд. Она была окутана бежевым безразмерным кардиганом, и в этом наряде казалась ещё уютнее.

You think it's easy

(Ты думаешь, все легко,)

You think I don't want to run to you

(Ты думаешь, я не хочу взять и убежать к тебе.)

But there are mountains

(Но между нами горы,)

And there are doors that we can't walk through

(Между нами двери, через которые нельзя пройти.)

I know you're wondering why

(Я знаю, что ты спрашиваешь почему,)

Because we're able to be

(Ведь мы с тобой можем просто)

Just you and me

(Быть самими собой)

Within these walls

(В этих стенах.)

But when we go outside

(Но когда мы выйдем на свет,)

You're going to wake up and see that it was hopeless after all

(Ты проснешься и поймешь, что, как ни крути, всё было безнадежно.)

No one can rewrite the stars

(Никто не может переписать судьбу,)

How can you say you'll be mine?

(Как ты можешь говорить, что ты мой?)

Everything keeps us apart

(Все против нас,)

And I'm not the one you were meant to find

(И я не та, кто предназначен тебе свыше.)

It's not up to you

(Ты не можешь решить,)

It's not up to me

(Я не могу решить,)

When everyone tells us what we can be

(Когда все твердят, кем мы должны быть.)

How can we rewrite the stars?

(Как мы можем переписать судьбу?)

Say that the world can be ours

(Скажи, что мир будет наш)

Tonight

(Сегодня ночью.)

Между нами словно пробежала искра, и мир вокруг исчез. Остались только мы двое. Я протянул ей руку, и она, на миг поколебавшись, ответила на моё прикосновение. Её пальцы, чуть дрогнув, легли в мою ладонь, и я почувствовал, как через это простое движение передалось то, что не выразить словами. Я обнял её за талию, и она придвинулась ближе. Наши взгляды пересеклись, и в её глазах я увидел тот самый огонь, который всегда загорается, когда она занимается тем, что любит всей душой. Я ощущал, что в этот момент мы как единое целое, словно наши сердца бьются в унисон. Хаын, не отводя глаз, плавно встала сбоку, обхватив меня за талию спереди, а я, поддавшись этому движению, сделал то же самое. Мы двигались синхронно, описывая полукруг, не разрывая этой хрупкой связи между нами. Затем она прижалась спиной к моему плечу, ощущая моё дыхание на своей коже, и откинула голову назад, чтобы лучше звучать, выпуская в мир мелодию своей души. Каждая нота, каждое движение словно передавало глубину её чувств, и я был захвачен этим потоком, не в силах оторваться. Затем она отошла, но её рука всё ещё тянулась ко мне, не позволяя разорвать нашу невидимую связь. Её пальцы оставались вытянутыми, как символ того, что нас объединяет нечто большее, чем просто физическое прикосновение. В этот миг меня ничуть не волновало, что парни, собравшиеся вокруг, наблюдали за нами, завороженные этой сценой. Их присутствие становилось лишь фоном, как будто весь мир был погружён в тень, и только мы двое сияли в центре этого света, созданного нашими чувствами.

All I want is to fly with you

(Все, что я хочу — улететь с тобой,)

All I want is to fall with you

(Все, что я хочу — упасть с тобой,)

So just give me all of you

(Дай мне всего себя.)

Я пел свою часть, вкладывая в слова всю боль, которую прятал глубоко внутри. Я хотел сказать ей всё, что накопилось за это время, и музыка стала моим голосом. Она откликнулась тем же, но её голос был полон горечи. — How do we rewrite the stars? Say you were made to be mine… — пел я, делая шаг к ней. (Как нам изменить судьбу? Скажи, что ты создана для меня.) — Nothing can keep us apart, 'cause you are the one I was meant to find, — ответила Хаын, её голос дрожал, но в нём слышалась решимость, она также ступила мне навстречу. (Ничто не в силах разлучить нас, ты — тот самый, кого мне было суждено найти.) — It's up to you, and it's up to me, no one can say what we get to be, — мой голос звучал уверенно, как никогда. Мы соприкоснулись лбами, она даже не сопротивлялась моим напористым движениям. (Решать только нам, и никто не сможет сказать, что с нами будет.) — But when we rewrite the stars… — начала она, её голос становился всё тише, — maybe the world could be ours… (Так почему бы нам не переписать судьбу? Ведь мир может принадлежать нам.) Наши взгляды снова встретились, и в этот момент казалось, что всё возможно. Я был так близко к ней, что решение пришло само собой — сейчас или никогда. И плевать на всех. Я придвинулся ближе, готовый поцеловать её, но она вдруг отстранилась, завершив песню почти шёпотом.

You know I want you

(Ты знаешь, что я хочу быть с тобой.)

It's not a secret I try to hide

(Это не секрет, который я пытаюсь спрятать.)

But I can't have you

(Но я не могу быть с тобой.)

We're bound to break and

(Нам предназначено расстаться,)

My hands are tied

(И мои руки связаны.)

Хаын опустила микрофон, передала его мне и, не сказав ни слова, направилась к своей комнате. Я остался стоять на месте, ощущая, как моё сердце готово остановиться. Парни, наблюдавшие за этим спектаклем, растерялись. В гостиной воцарилась оглушительная тишина, и только звук закрывающейся двери вернул нас к реальности. — Что это было? — нарушил молчание Хан, смотря на меня расширенными от удивления глазами. — Не имею ни малейшего понятия, но это было круто, — Хёнджин отвечал ему безэмоционально, словно под гипнозом. — Что у тебя с нуной, Чан? — оживился Чанбин, который уже немного вышел из ступора. Я не знал, что сказать, потому что совершенно не подумал о последствиях. Признаться сейчас означало подставить Ха Ын и добавить ещё больше трудностей в наши и без того сложные отношения. — Это всего лишь песня, ребята, — я постарался скрыть истину за неубедительной ложью. — Не обращайте внимания. — Всего лишь песня, да, — поддержал меня Сынмин. — Чан просто обожает этот фильм, и вжился в роль, а нуна ему подыграла. Я кивнул и показал на него пальцем, как бы подтверждая его слова. Возможно, они и не были убеждены до конца, но больше вопросов не задавали. Но я знал, что это не конец. Она мне ответила, и однажды ответит снова. Утро, залитое мягким солнечным светом, начиналось с особого волнения. День рождения Феликса, которое шло всегда сразу после дня Джисона, началось с очередного торта от нуны. Но на этот раз она не принесла его к постели именинника, как обычно: мы нашли его на кухне, аккуратно украшенный маленькими цыплятами и сопровождаемый запиской с теплыми пожеланиями для Ёнбока. — Тортик, тортик, тортик! — воскликнул Феликс, его глаза блестели от радости. Он ехидно улыбнулся, пробегая глазами по записке, и потирая руки, словно предвкушал что-то особенно вкусное. Едва дочитав маленький стих от Хаын, он принялся искать большую ложку, не терпелось попробовать свой подарок. Я вдруг почувствовал, как в груди зарождается беспокойство. Что если вчера я сказал или сделал что-то не то? Вдруг она ушла, и я больше не увижу ее? Но стоило взглянуть на ребят, которые с восторгом набросились на торт, разделывая его ложками с такой поспешностью, будто не ели ничего лет сто. Я тоже взял ложку, подвергаясь общему настроению и надеясь, что сладкое хоть немного утихомирит мои тревожные мысли. — Эй, вы что тут делаете? — внезапно раздался знакомый голос. Мы все замерли, а затем, как по команде, медленно повернулись. Нуна стояла в дверях, с легкой усмешкой на губах. — Ли Ёнбок, ты уже ешь свой торт? Феликс, полный рот которого был забит тортом, прекратил жевать и посмотрел на Хаын виновато. — А свечка? А желание? — нуна, хотя и пыталась казаться строгой, не могла скрыть легкое раздражение от того, что мы нашли ее сюрприз раньше времени. Феликс, явно довольный собой, с улыбкой, которую не смог скрыть даже крем на его губах, ответил: — Мое желание уже сбылось. Я знал, что утром меня ждет мой личный торт, и поэтому так ждал этого дня. Спасибо, нуна. Ее лицо тут же озарилось широкой улыбкой, и она рассмеялась, прикрывая рот рукой. — Ты такой забавный, — пробормотала она сквозь смех. — Я принесу вам салфетки. Я почувствовал, как тепло разливается внутри. Она была здесь, с нами, значит, всё в порядке. В этом моменте было столько уюта и радости, что я понял: несмотря на мои тревоги, всё было хорошо. И я был готов продолжать дальше, зная, что меня ничего не остановит. Первая попытка произошла на кухне в середине недели, когда Хаын завтракала после того, как все остальные уже уехали. Я специально не спустился с ребятами, оставшись наверху, терпеливо ожидая, когда дом опустеет, чтобы провести этот момент наедине с ней. Когда, наконец, все стихло, я спустился вниз. Сев за стойку напротив нее, я подпер голову руками, не сводя с нее взгляда. Хаын, почувствовав мой пристальный взгляд, подняла глаза и встретилась со мной взглядом, полным недоумения. — Ты ещё дома? Почему не уехал со всеми? — спросила она, явно удивленная моим присутствием. — Я хотел поесть с тобой, — спокойно ответил я, чувствуя, как внутри разгорается решимость. — Можно? — Не положено, — строго ответила она, её голос прозвучал так, будто она пыталась удержаться от мягкости, которой я так надеялся добиться. — Но я всё равно попробую, — сказал я с лёгкой усмешкой, придвигая к себе миску с рисом, который предназначался мне, но был оставлен на стойке нетронутым, и взял палочки. Хаын, видимо, не ожидавшая такого развития событий, на мгновение замерла, но потом, почти резко, соскочила с барного стула. — Я, пожалуй, пойду, — пробормотала она, явно избегая дальнейшего разговора. — Эй, подожди, нуна, — я быстро встал и попытался её остановить, чувствуя, как она ускользает из моих рук. — Давай поговорим. — Чан-а, пожалуйста, не надо, — сказала она с едва скрытым напряжением, избегая встречи со мной взглядом, но в её голосе было что-то отчаянное. — Я уже всё тебе сказала. — Но я не могу просто так всё бросить, — настаивал я, чувствуя, как сердце сжимается от её слов. — Я не могу забыть о нас. Ты и сама это понимаешь. Хаын замерла на месте, и, кажется, на мгновение колебалась. Затем тяжело вздохнула, словно собираясь с мыслями. — Нам нужно двигаться дальше, Чан, — произнесла она, посмотрев на меня усталым взглядом, в котором читалась неохотная решимость. — Это лучше для нас обоих. С этими словами она подхватила свою недоеденную тарелку и направилась к себе, её шаги звучали громко, оставляя за собой тяжелую тишину. Я остался один, стоя посреди кухни, ощущая неприятную горечь неудачи и пустоту, которая внезапно заполнила пространство вокруг меня. Спустя несколько дней, после для рождения Сынмина, в понедельник, который Хаын неизменно начинала с утреннего бега, я снова выдумал какую-то неубедительную отмазку для ребят, чтобы снова остаться дома. Сказал, что мне нужно поработать дома, но в реальности, конечно, план был совершенно другим. Я поджидал её на лестнице, прислушиваясь к её шагам в коридоре. Как только она начала обуваться, я быстро выскочил из-за угла, стараясь выглядеть так, будто это было спонтанное решение. Она заметила меня и удивлённо подняла брови. — Что ты делаешь? — спросила она, окинув меня взглядом, который, казалось, видел меня насквозь. — Хочу побегать с тобой, — сказал я, стараясь придать голосу бодрость. — Давно не тренировался, думаю, пора наверстать упущенное. Хаын скрестила руки на груди, её глаза сузились в недоверии. Она знала меня слишком хорошо, чтобы просто так поверить. — Ты сможешь держать темп пять с половиной минут на километр? И бежать не меньше десяти километров? — спросила она, прищурив глаза, как будто уже предвидела мою борьбу с собой на пробежке. — Ты никогда со мной не бегал до этого. — Ты во мне сомневаешься? — я сделал шаг ближе, пытаясь придать голосу лёгкость. — У меня отличная подготовка, и я справлюсь, не сомневайся. Она слегка качнула головой, её губы изогнулись в легкой улыбке, но взгляд оставался серьёзным. — Я думаю, твоим коленям и так достаётся на хореографии, может, не стоит добавлять нагрузки? — её голос был наполнен заботой, и это немного сбивало меня с толку. — Но ты ведь тоже танцуешь, — я решил использовать её же аргументы против неё самой, надеясь убедить её хотя бы в этом. — Не столько, сколько вы с парнями, — спокойно возразила она. — Вы и так убиваетесь в зале. Или… — она сделала паузу, её взгляд стал внимательнее, — у твоего «интереса» к бегу есть какой-то скрытый мотив? — Она изобразила кавычки пальцами, её лицо приняло хитрое выражение. Мой план был полностью раскрыт, и я понял, что скрывать больше нечего. Я выдохнул и, уже не скрывая своих чувств, сказал: — Хаын, давай попробуем ещё раз. Я уверен, что мы можем справиться с этим, — мои слова прозвучали с твердой решимостью. Я знал, что настал момент выложить всё, что накапливалось внутри. Её лицо напряглось, и она тяжело вздохнула, как будто не хотела слышать то, что я сказал. — Чан-а, пожалуйста, пойми, — её голос был тихим, но твёрдым. — Это невозможно. Мы не можем быть вместе. Разговор окончен, — она отвернулась и, прежде чем я успел сказать что-то ещё, стремительно выбежала за дверь, направляясь на свою тренировку. Когда дверь за ней закрылась, я ощутил, как досада и отчаяние нарастают внутри. Я резко пнул стену, пытаясь хоть как-то выплеснуть эту внутреннюю бурю. Терпение моё постепенно иссякало, и всё больше казалось, что я просто теряю время в бессмысленных попытках. Но смириться с её отказом я не мог. Я знал, что она скрывает от меня что-то важное, и был полон решимости узнать, что именно. Вечером того же дня я спустился в цокольный этаж. Я знал, что Хаын будет там — обычно она занималась стиркой в это время. Подкрадываясь к прачечной, я услышал вдали знакомый звук и облегченно вздохнул. Это была моя возможность: маленькая изолированная комната вдали от всех, где она не сможет убежать. Сердце колотилось в груди, когда я наконец спустился, но застал её уже в коридоре — с корзиной чистого белья в руках, она направлялась наверх. — Хаын, поговори со мной, — решительно заявил я, останавливаясь перед ней и преграждая путь. В голосе прозвучала резкость, хотя я не хотел быть грубым. — Мне надоело, что ты бегаешь от меня все дни. Она замерла, не поднимая на меня глаза. Её плечи поникли, и она тихо ответила: — Чан-а, пожалуйста, оставь меня в покое. — В её голосе звучала усталость, словно она уже не имела сил бороться. — Сколько можно меня мучить? — Мучить? — вырвалось у меня. Волнение и злость смешались в бурю, что рвалась наружу. — Это ты меня истязаешь уже почти два месяца! Я ночами не сплю, пытаясь понять, что случилось, почему ты решила порвать со мной! Я перебрал все варианты, но ничего не понимаю! — Мой голос срывался на крик, горло сдавливало от накатывающих эмоций. — Я не могу просто так отпустить тебя! Объясни мне, в чём моя вина… Она стояла неподвижно, её голова всё ещё была опущена, как будто она пыталась укрыться от моих слов. Но вдруг, словно решившись на что-то, она подняла на меня взгляд, полный слёз. В её глазах плескались боль и отчаяние. — Ты думаешь, мне легко? — сорвалась она, переходя на крик. — Ты думаешь, я не хочу быть с тобой? — Её голос дрожал, но она не сдерживала эмоции. — Я это сделала только чтобы спасти тебя от самого себя. Я не могу позволить себе разрушить твою жизнь и карьеру! И из-за кого? Из-за прислуги. — Её слова били как удары молота. — Эта пропасть всегда будет между нами, и ничего тут не попишешь! А ты, как ребенок, бегаешь за мной и пытаешься ухватиться за фантазии. Реальность такова, что мы с тобой неравны. А даже если бы и были, то ты всегда будешь в шаге от скандала из-за своих отношений. Я не могу позволить тебе разрушить все то, что ты строил столько лет. Я почувствовал, как внутри всё перевернулось, как гнев и отчаяние обрушились на меня. — А мои чувства как же? На них наплевать? Их так просто не выключишь! — выкрикнул я, чувствуя, как слёзы наворачиваются на глаза. — Ты думаешь, я смогу продолжать, зная, что ты рядом, но мы не вместе? — Ты думаешь, я не скучаю по тебе? Конечно, скучаю! — её голос надломился, и она уже не могла сдерживать слёзы. — Ты думаешь, у меня нет чувств к тебе? Я борюсь с собой каждый день в попытках перестать о тебе думать! А у меня не получается! — Она всхлипнула, и слёзы хлынули из её глаз. — Но это ничего не меняет! Корзина выпала из её рук и с глухим стуком упала на пол, бельё рассыпалось по коридору. Хаын, не выдержав, рванулась мимо меня наверх, слёзы струились по её щекам. Я бросился за ней, не раздумывая. Нагнал ее только возле ее комнаты, успев подхватить дверь прежде, чем она захлопнулась. — Хаын, — тихо позвал я у входа. — Это правда? Ты скучаешь по мне? Она стояла, смотря прямо на меня, плечи её мелко подрагивали от рыданий. Медленно, почти незаметно, она кивнула. — А твои чувства ко мне изменились? — мой голос дрожал, я едва сдерживался, чтобы не сорваться. Она отрицательно покачала головой, слёзы текли по её щекам, она прикрывала рот рукой, стараясь не разрыдаться ещё сильнее. Видимо тот поток, который она так тщательно держала в себе, наконец прорвался наружу. Без слов, я вошел в комнату и придвинулся ближе и, нежно вложив ее влажное от слез лицо в ладони, приблизил его к себе. Её глаза были затуманены слезами, а губы дрожали. Я медленно наклонился и поцеловал её, вкладывая в этот поцелуй всё своё отчаяние, всю ту боль, что накопилась за эти долгие недели. Она ответила мне сразу, её тело вжалось в моё, словно она искала в этом спасение. Слёзы текли по моим щекам, смешиваясь с её. Мы стояли в этом тесном пространстве, словно два утонувших корабля, нашедших друг друга в беспощадной буре. Я понимал, что этот момент — это всё, что у нас осталось. Мы оба знали, что наш путь вместе невозможен, как бы мы этого ни хотели. Я оказался последним придурком. Она пошла на эту жертву ради меня, потому что я был ей дороже всего на свете. Хаын была готова отказаться от своих чувств, чтобы у меня было всё — кроме неё самой. А я давил на нее, не понимая, что ей может быть сложнее не меньше моего. Когда я отстранился, в её глазах всё ещё была та же боль, что и в моих. — Я всё понял, — прошептал я, чувствуя, как новый комок слёз подступает к горлу. — Я больше не буду тебя тревожить. Она кивнула, слёзы всё ещё текли по её лицу. — Прости меня, — её голос был едва слышен, она всхлипывала и вытирала слёзы рукавом, но поток никак не прекращался. — И ты меня прости, — выдавил я из себя, чувствуя, как слова едва выходят из горла. — Я идиот. Я прижал её к себе в последний раз, чувствуя, как она крепко обнимает меня, будто боялась отпустить. Её слёзы промочили мою толстовку, но я не замечал этого. Я хотел запомнить её тепло, её запах, её прикосновения. Затем я осторожно отпустил её и, стараясь не оглядываться, вышел из комнаты, оставив её одну, но зная, что наши чувства всегда будут с нами, даже если мы не можем быть вместе. Я приму её самопожертвование, раз она этого хочет. И, как бы мне ни хотелось быть рядом с ней, я отступлю. Я ушел с мыслью, что хочу, чтобы Хаын была счастлива, пускай меня в этом счастье не будет.