Красивая нуна, которая готовит мне кимчи

Море передо мной простиралось безбрежной тёмной пустотой, а свинцовые тучи, казалось, давили на воду, заставляя её беспокойно шипеть и биться о берег. В воздухе висела тревога, как будто само небо затаило дыхание в ожидании чего-то неотвратимого. Почему я здесь? Почему так холодно? Последнее, что я помню, — это встревоженные глаза Чана, его руки, подхватившие меня, когда я почти потеряла равновесие. А теперь… теперь я стою одна на этом холодном берегу, который пытается казаться незнакомым, полном вопросов и безмолвного отчаяния. Осень уже полностью вступила в свои права. Казалось, что кто-то выкачал краски из мира, оставив лишь серые, блеклые тона, которые холодный ветер безжалостно швырял мне в лицо. Он смешался с морской солью и делал мое дыхание прерывистым. Пляж возле моего дома, уголок покоя и безмятежности, куда я совсем недавно привозила ребят, теперь казался недобрым, как предатель. Солнце спряталось за плотными тучами, отказываясь дарить тепло, и даже песок, который когда-то был таким уютным и ласковым, теперь был остывшим. Я стояла на берегу, босыми ногами утопая в сыром песке, не в силах отвести взгляд от бурлящей воды. Казалось, что волны тянут меня за собой, шепчут свои печальные истории, которые я не хотела слышать, но не могла игнорировать. Слишком много воспоминаний было связано с этим местом. И вдруг, сквозь шум волн, донёсся голос, который я никогда не забуду. Мягкий, тихий, словно дуновение ветерка, и в то же время до боли знакомый, как будто я слышала его каждый день своей жизни, но уже потерянный в закоулках моей памяти. — Хани… — шептал он, будто где-то вдалеке, но всё равно так чётко, что все остальные звуки мгновенно исчезли. — Хани-и-и… Я замерла. Каждая мышца моего тела напряглась, словно готовясь к чему-то неизбежному. Меня никто так не называл уже очень давно. Это имя было зарыто глубоко внутри, в тёмных уголках моего сознания, которые я старалась обходить стороной. Имя, которое я когда-то носила с гордостью, в те времена, когда мир казался полным возможностей и мечтаний. Имя, которое он мне подарил. Медленно, с замиранием сердца, я повернулась. И увидела его. Джонхён сидел на песке, глядя на меня с той самой нежной улыбкой, которая когда-то согревала мою душу. Его внешность была как тонко огранённый драгоценный камень, излучающий тихую, но непреодолимую силу. Взгляд тёмных глаз, глубоких и проницательных, словно мог проникать в самую душу, отражая в себе оттенки грусти и мудрости, которые казалось не соответствовали его юному облику. Идеально уложенные волосы, отливающие мягким золотисто-коричневым оттенком, как будто стремились не нарушить безупречную линию его скул и тонко очерченного подбородка. Даже в своём спокойствии, он излучал харизму, что делало его присутствие одновременно успокаивающим и завораживающим. Он был воплощением идеала — человек, чей внешний облик настолько совершенен, что от одного взгляда на него сердце билось чаще. Джонхён был таким же, каким я его помнила. Вечно молодым, вечно двадцатисемилетним. Это было так реально, и в то же время совершенно невозможно. Я знала, что он не может здесь быть. Не может сидеть на этом холодном берегу, улыбаться мне. Но его лицо, его глаза, его присутствие… Всё это заставляло моё сердце сжаться от смеси боли и радости одновременно. — Джонхён? — мой голос был слабым, почти не слышным, полным неверия и надежды. — Что ты здесь делаешь? Я умерла? Он улыбнулся, растянув свои губы в доброй и искренней улыбке. — Нет, глупышка, — ответил он с той же мягкой уверенностью, что всегда была в его голосе. Он так меня называл. Глупышка. Мышонок. — Это всего лишь сон, Хани. Я всего лишь плод твоего воображения. Я стояла перед ним, разрываемая между желанием поверить в реальность происходящего и осознанием того, что это невозможно. Но он, как будто чувствуя моё смятение, протянул руку, приглашая меня присесть рядом. И я, словно под гипнозом, шагнула вперёд и склонилась рядом с ним. — Тогда… могу ли я сделать вот так? — дрожащим голосом спросила я, протягивая руку и касаясь его щеки. Его кожа была тёплой, гладкой, такой реальной, что на мгновение я почти поверила в чудо. — Конечно, можешь, — его улыбка была такой же тёплой, как всегда. — Я знал, что ты захочешь это сделать. Я присела рядом, скрестив ноги перед собой, так близко, что наши плечи соприкасались. Ощущение его тепла рядом со мной было знакомым, успокаивающим, как в далёкие времена, когда он был частью моей жизни. Мы сидели молча, глядя на волны, и я краем глаза ловила каждую черточку на его лице, стараясь запомнить всё до мельчайших деталей, как будто он скоро исчезнет также внезапно, как и появился. — Почему ты пришёл ко мне сейчас, оппа? — мой голос дрожал, словно я боялась, что вот-вот разрыдаюсь. — Я звала тебя все эти годы, скучала по тебе, а ты появился только сейчас… — Я не пришёл, Хани, — его голос был мягким, но в нём звучала странная печаль. — Ты забыла? Я всего лишь твоя фантазия. — Но… почему ты здесь? — я чувствовала, как слёзы наворачиваются на глаза, и не могла остановить дрожь в голосе. Я сглотнула, чтобы не разрыдаться от переполняющих меня чувств. Он посмотрел на меня с грустью, но его глаза оставались тёплыми, полными понимания. — Это я должен спросить тебя, — сказал он тихо. — Почему ты больше не поёшь? Этот вопрос ударил меня в самое сердце. Я почувствовала, как все мои эмоции, которые я так старательно прятала все эти годы, выплывают на поверхность, угрожая поглотить меня. — Потому что… — начала я, но слова застряли в горле. — Потому что тебя больше нет… — наконец призналась я, чувствуя, как горечь воспоминаний переполняет моё сердце, заставляя его тревожно сжиматься. — После твоей смерти всё потеряло смысл. Я больше не могу петь. Потому что я пела для тебя, Джонхён. Он не ответил сразу, просто смотрел на меня, давая время, чтобы слёзы наконец потекли по моим щекам. А потом, мягко, словно пытаясь успокоить, он обнял меня за плечо, прижимая к себе. — Я знаю, Хани, — прошептал он, его голос был как мягкий шелест листьев, который когда-то так успокаивал меня. — Но ты должна помнить, что жизнь продолжается. Ты должна петь не только для меня, но и для себя. Я всегда буду рядом, как бы далеко я ни был. Я крепко обняла его за шею, ощущая его тепло, чувствуя его такой знакомый запах, и дала себе волю, разрыдавшись в его руках. В этом сне, в этом мимолётном видении я позволила себе выпустить всю боль, которую носила в себе все эти годы. Позволила себе снова почувствовать его любовь, даже если это было всего лишь воображение. Я увидела себя, бегущую по длинному, бесконечному коридору, который будто бы никогда не заканчивался. В тот день я должна была показать своё отчетное выступление перед распределением в группу, но не смогла спеть. Всего за несколько минут до выхода на сцену мне сообщили, что его больше нет. Вся моя уверенность, все планы и надежды рухнули в тот момент, как будто кто-то выключил свет в комнате, и я осталась в абсолютной темноте. Мой голос срывался раз за разом, я не могла взять ни одной ноты. Песни, которые раньше лились из меня свободно, стали чужими и далёкими. Я просто убежала, бежала, пока не выбилась из сил, пока не поняла, что я всего лишь пытаюсь угнаться за призраком, который уже никогда не вернётся. Когда волна слез пошла на спад, и теперь они просто лились, но без отчаянных всхлипов, я склонила голову на его плечо, ощущая мягкость его свитера, и почувствовала, как он осторожно гладит меня по голове, как когда-то давно, когда мир был простым и понятным. Это прикосновение, это спокойствие, которое он дарил, всё ещё могли унять мою боль, как раньше. — Глупышка Хани, — мягко, но твёрдо сказал он, словно наставляя меня. — Моё решение не должно было остановить твою жизнь. Ты должна была продолжать петь. — Я долго не могла… — прошептала я, стараясь перестать лить слезы дальше. Боялась спугнуть этот идеальный момент, эту иллюзию, созданную моим разумом. Всё было так, как тогда. — Но потом появился человек, который пробудил во мне те чувства, которые я считала давно умершими. С ним песни сами начали литься из меня, словно он был их источником. В моей памяти снова всплыл образ Чана в ванной комнате, который смотрел на меня очень удивленно, когда слова из «Reflection» сами вырвались из моих уст, а он стал моим невольным слушателем, первым спустя столько времени. Я пела неуверенно, почти забыв, как это делается, но вкладывая в каждый звук свою душу. Я не могла удержать эту силу внутри, она прорвалась наружу, как поток, разрушивший давно возведённые плотины. Ведь именно эту песню я хотела исполнить перед комиссией шесть лет назад. Почему я об этом забыла? Джонхён чуть отстранился, чтобы заглянуть мне в глаза. Его взгляд был полон понимания и нежности, которые всегда могли растопить лёд в моём сердце. — И где же он сейчас? — спросил он, словно уже знал ответ, как будто он читает мои мысли, но всё же хотел услышать его из моих уст. — Почему я здесь, а не он? Я крепче прижалась к нему, пытаясь найти утешение в его объятиях. Он был моим убежищем, местом, где я могла быть собой, не скрывая своих чувств. Но в его объятиях я чувствовала и скорбь, ту самую, которую пыталась спрятать в своем сердце долгие годы. — Я его прогнала, — призналась я, чувствуя, как слёзы вновь начинают затуманивать взгляд. — Я сказала ему, что мы не можем быть вместе. Мы из разных миров, у нас нет будущего. Я сделала это… — мой голос дрожал, я сглотнула, пытаясь удержать себя от рыданий. — …из-за любви. Я не могу дать ему разрушить его жизнь. Он покачал головой, его рука продолжала гладить мои волосы, как будто успокаивая плачущего ребёнка. — Ты ошибаешься, мышонок, — его голос был полон лёгкой укоризны, но в то же время тёплый, как всегда. — Ты должна понять, что любовь не знает границ. Любовь не разрушает, она созидает. Ей нет преград, если два сердца действительно тянутся друг к другу. Он дал тебе любовь, и она проросла в тебе, разбудила твой голос. Не стоит отказываться от этого. Я хотела возразить, объяснить, что реальность намного сложнее, что жизнь полна препятствий и недоразумений, которые невозможно преодолеть. Я знала этот мир, жестокий и опасный, и я не могла позволить ему сделать Чану больно. Но он остановил меня своим тихим, но решительным голосом. — Всё возможно, если ты этого действительно хочешь, — сказал он с такой уверенностью, что на мгновение я поверила, что всё может быть иначе. — Я не хочу ничего. Не хочу просыпаться, — прошептала я, снова уместившись на его плече. Мы сидели вдвоём, глядя на бушующее море перед нами, и я не могла представить, что этот момент когда-нибудь закончится, но в глубине души я знала, что это не может длиться вечно. — Тебе всё равно придётся проснуться, рано или поздно, — сказал он спокойно, как будто это была самая естественная вещь в мире. — Почему я всё забыла? — спросила я, моргнув, и мы внезапно оказались в другой реальности. Передо мной стоял белый рояль, а вокруг нас была студия, та самая, где он проводил свои долгие репетиции. Больше не было ни пляжа, ни моря, только эта комната, где мы когда-то были так близки. Джонхён часто брал меня с собой в это место. Здесь он учил меня играть, терпеливо объясняя, как правильно поставить руки, как почувствовать музыку. Хотя я была не самым способным учеником, его поддержка и внимание заставляли меня стараться. Он был уверен, что я могу достичь большего, и я старалась соответствовать его ожиданиям. Я словно была его проектом, в который он вкладывать часть себя, и я была безмерно счастлива, что он стал моим учителем. Здесь, в этой студии, мы сидели рядом, и он успокаивал меня, когда я нервничала перед выступлениями. Здесь я видела его в последний раз. Он гладил мои волосы, взъерошивал челку и смеялся, говоря, что она мне не идёт. — Все должны видеть твои глаза, — он тогда приподнял мою челку, открывая лоб. — Они у тебя такие красивые, Хани. Не прячь их. Джонхён был тем светлым островком безопасности, к которому я тянулась, когда мир казался слишком суровым. Наверное, он знал, что я влюблена в него, но ничего не говорил. Только улыбался своей снисходительной, понимающей улыбкой, понимая как невозможно это чувство. — Твой мозг заблокировал все воспоминания обо мне, чтобы защитить тебя от боли, — его пальцы скользили по клавишам, извлекая чарующие звуки до боли знакомой песни. — Но теперь это тебе больше не нужно. Ты свободна. Я взглянула на него. Его голос, его пение снова погрузили меня в мир воспоминаний, которые я так давно пыталась забыть. Он начал петь, тихо, словно мурлыкая, и в этот момент я поняла, что моя душа снова начала оживать. Эти мелодии, эти слова, когда-то были частью меня. И может быть, они могли стать частью меня снова. Музыка, словно живой поток, заполнила каждый уголок моего сознания, обволакивая теплом, которого мне так не хватало. Каждая нота напоминала о том времени, когда всё казалось возможным, когда мечты о светлом прекрасном будущем были неразрывной частью моей реальности. Я слушала, как его пальцы касались клавиш, создавая мелодию, и пыталась уловить каждое выражение на этом родном, давно знакомом лице. Казалось, что с каждым аккордом он возвращал меня к жизни, к той, кем я когда-то была.

Твои хрупкие плечи, твои маленькие руки

Становятся теплым одеялом в конце изнуряющег­о дня.

Ты тяжело работала, ты очень старалась,

Для тебя даже мои плечи, мои неловкие руки

Приносят теплый покой в конце изнуряющег­о дня,

Я хочу, чтобы наше дыхание было единым.

Как вода в ванне, которая обнимает всецело,

Тепло, без каких-либо зазоров,

В конце ужасно неловкого дня, полного дурацких ошибок,

Ты, мой источник гордости, ожидаешь меня.

Когда музыка замерла, я снова прижалась к его плечу, на этот раз с чувством глубокого покоя. Мир вокруг нас изменился, и мы снова оказались на том самом пляже, где холодный песок под ногами и шумное море напоминали о неизбежности разлуки, опять навсегда. — Я люблю тебя, оппа, — прошептала я. Эти слова, которые я не смогла произнести тогда, когда они имели наибольшее значение, наконец вырвались из моего сердца. — И всегда буду любить. Он продолжал мурлыкать, его голос вибрировал с легким оттенком нежности, без тени упрёка. — Ты врёшь, — сказал он мягко, но уверенно. — В твоём сердце уже живёт другой человек. Отпусти меня. — Я буду петь, обещаю, — сказала я ему спокойно и ласково. Он как будто ждал, что я скажу это. — Я знаю, — его голос был тихий и размеренный, он коротко мне улыбнулся. Он аккуратно приподнял мою голову за подбородок, чтобы заглянуть в глаза, его взгляд был пронизан пониманием и теплотой. Он мягко поцеловал меня в лоб, словно прощаясь, и в этот момент я почувствовала, как весь мой страх и боль начинают отступать. Этот жест был трогательным и нежным, наполнившим меня ощущением покоя, которого я не испытывала уже много лет. Ничего не говоря, Джонхён медленно поднялся и направился к морю. Я смотрела, как он идёт всё дальше, его фигура становилась всё меньше, пока не стала частью горизонта. Хотела бы побежать за ним, остановить его, задержать, но не сделала этого. Что-то внутри меня, наконец, отпустило его. Я осталась сидеть на холодном песке, наблюдая, как он идёт прямо в волны. Сердце замерло, ожидая момента, когда он исчезнет в глубине, но этого не случилось. Он словно растворился в воздухе, оставляя после себя не пустоту, а ощущение лёгкости, которое я так долго искала. В тот миг я поняла, что наконец отпустила свою первую любовь. Все те чувства, которые годами томились внутри, наконец освободили меня. Воспоминания вернулись, но больше не причиняли боли. От самой первой встречи, где я попросила его сфотографироваться со мной, до встреч в стенах компании, его занятия со мной, нашу странную дружбу и последний день вместе за тем самым белым роялем, когда я видела его в последний раз. Вместо этого они оставили после себя светлую грусть и благодарность за те моменты, которые у нас были. Его поцелуй в лоб, как отеческое благословение, стало последним его подарком, которое я вернула в свою память, как и маленький огонь, что зажегся вновь в моей душе, который, как я думала, я навсегда утратила. Я открыла глаза и обнаружила себя в собственной комнате. Взгляд был затуманен, словно реальность смешалась с остатками сна, но через несколько мгновений я осознала, что это наконец настоящее. Я вырвалась из долгого сновидения, который казался слишком реальным, и увидела рядом с собой Чана. Он сидел, склонившись, его лоб покоился на сцепленных руках на краю моей постели. Сердце сжалось от мысли, что я, вероятно, до смерти перепугала всех своим состоянием. Я осторожно протянула руку, желая дотронутся до его лица, и замерла, когда кончики пальцев соприкоснулись с его скулой, гладкой и теплой, отчего он машинально зажмурился, но не проснулся. Теперь я ощутила разницу между сном и явью, потому что хрупкий мир моих грез рассыпался после того как под мои пальцы попала его кожа. Боясь нарушить такое умиротворенное равновесие и спугнуть Чана, я убрала руку и тихо позвала его по имени, потому что это единственное, на что у меня хватило сил. Несмотря на всё, что я наговорила ему, он оставался рядом. Озарял мою жизнь своим светом, которое я, как мне казалось, не заслуживала. Я тянулась к нему, как подсолнух тянется к солнцу, жадно впитывая его тепло каждым лепестком. Но, несмотря на нашу схожесть, я понимала, что нам никогда не суждено быть вместе, как цветку и солнцу. Забота, которой он окутывал меня, словно теплое пуховое одеяло в лютую стужу, заставляла мое сердце медленно таять. И я действительно была готова начать всё заново, если бы мне хоть кто-то дал на это разрешение. Как же мне хотелось повернуть время вспять. Не произносить тех слов, не прогонять его, не разрывать нас на части. Но я понимала, что другого выхода у нас не было. Как бы ни рвалось моё сердце, видя его лицо, такое прекрасное и по-детски наивное, я цеплялась за решимость, словно заковывала себя в цепи, чтобы не броситься в его объятия. Каждый раз, когда я встречала его взгляд, внутри всё кричало, но я заставляла себя оставаться холодной, сдержанной, ведь другого выбора у меня не было. Я вернулась с танцев раньше обычного. Звуки знакомой мелодии разливались по комнате, и я сразу распознала голос Чана. Он стоял перед телевизором ко всем спиной и пел «Rewrite the Stars», глядя на экран телевизора. Его голос был мягким, но уверенным, погруженным в каждую ноту, и в каждом слове звучала искренность. Было что-то волшебное в том, как он пел, будто каждая строчка этой песни действительно что-то значила для него. Я стояла позади, стараясь не выдать себя ни малейшим шорохом, чтобы не разрушить этот момент. Видеть его таким, увлеченным и открытым, было особенным. Воспоминания нахлынули, отчего мои щеки порозовели, — тот момент, когда мы смотрели этот фильм вместе, когда нам казалось, что весь мир принадлежит нам и мы могли переписать судьбу. Я чувствовала, как мое сердце начинает биться быстрее от этих мыслей. Музыка тянула меня к нему, но я не поддавалась этому чувству, оставаясь на своем месте, пока чья-то рука не вложила микрофон в мои ладони. Я отвлеклась от разглядывания Чана и осмотрелась. Чонин смотрел прямо на меня, сщурившись и игриво улыбаясь. Без слов было понятно, что он приглашал меня стать частью очередной шутки Айена над его хёном. Всё произошло так быстро, что я едва успела осознать, что происходит. Время на раздумья не было, музыка затягивала, и я просто включилась в совместное пение с Чаном. Он повернулся, и его глаза встретились с моими. Я увидела в них удивление, смешанное с радостью. Мы снова были вместе, окруженные звуками музыки, которая связывала нас, и в этот момент мне казалось, что все еще возможно. Сначала я пела неуверенно, будто проверяя, насколько я всё ещё способна это делать. Я двигалась к Чану, продолжая петь и пытаясь попадать в ноты, словно искала его одобрение и поддержку. Но потом произошло что-то удивительное: он словно поджег меня своим внутренним огнем, и я почувствовала, как старые, забытые ощущения оживают во мне. Голос вновь стал легким и свободным, как когда-то давно, и я ощутила трепет от того, что делаю это вместе с ним. В этом моменте, в этих звуках, между нами возникла связь, нерушимая и тонкая, которая всегда была, но теперь стала как будто осязаемой. Музыка создала вокруг нас хрупкий купол, где существовали только мы и эта песня. Но я знала, что это не продлится долго. Когда песня кончится, реальность ворвется в наш мир и разрушит эту идеальную иллюзию. Поэтому, когда Чан, казалось, наклонился ближе, намереваясь меня поцеловать, я не дала ему этого сделать. Хотя я видела его желание, и тоже хотела этого, я знала, что лучше сохранить это мгновение таким, какое оно есть — прекрасным и недосказанным. Страх перед будущим удерживал меня на расстоянии, и на каждую попытку Чана вернуть всё назад я отвечала твердым, хоть и болезненным отказом. Он, наверное, даже не догадывался, как тяжело мне давались эти слова, каждое из которых резало по живому. Его прощальный поцелуй стал окончательной точкой, закрывшей для меня эту дверь навсегда, поставив нерушимую печать, скрепленное прикосновением его губ. Я знала, что возврата больше не будет, и он тоже это понял. Мы продолжим жить дальше, словно всё для нас уже закончилось. Мы играли свои роли, мастерски скрывая боль, и были бы достойны Оскара за этот перфоманс, который никто не мог увидеть.

***

Солнце только начинало пробиваться сквозь панорамное окно в гостиной и укладываться ровными желтыми полосами на столешнице возле меня, окрашивая комнату в теплые золотистые тона, когда я завершала последние штрихи на торте, приготовленном специально для Сынмина. Мягкий аромат ванили и свежих ягод наполнял кухню, создавая уютную атмосферу, идеально подходящую для начала особенного дня. Я сосредоточенно высаживала кремовую надпись, выводя каждую букву с небольшим усилием, чтобы сразу сделать все идеально. Самым приятным моментом моей работы в их доме оказались их дни рождения. Возможность подарить им хоть что-то, что я могла себе позволить, надеясь, что это непременно порадует их, заставляла мое сердце тихо радоваться. Это даже стало своего рода традицией. Каждый торт был особенный, который, как мне казалось, наилучшим образом отражал их индивидуальность и характер, потому что каждый из ребят был для меня таким особенным человеком. И каждый раз, когда они говорили мне «спасибо, нуна», я понимала, что все труды и забота окупились с лихвой. Эти моменты навсегда останутся в моем сердце, как одни из самых теплых воспоминаний, потому что я знала, что не могу быть с ними всегда. Еще несколько месяцев, и моя работа будет закончена, и я с ними попрощаюсь. В этот момент, когда я была погружена в свои мысли, я совершенно не ожидала, что кто-то спустится на кухню так рано, тем более сам именинник. — О, Сынмо, ты уже проснулся? — вырвалось у меня, когда я заметила его в проеме. В моем голосе прозвучали нотки удивления, которые я не успела скрыть. — Ты рано. Сынмин, обычно спокойный и аккуратный во всех делах и словах, сейчас выглядел сосредоточенным, будто был полон решимости обсудить что-то важное. Его глаза, чуть прищуренные от утреннего света и припухшие от раннего подъема, смотрели на меня с особым вниманием, которое заставило меня почувствовать себя неловко, словно меня разглядывают под микроскопом. — Нуна, нам нужно поговорить, — сказал он, не повышая голоса, но в его тоне чувствовалась непоколебимость. Похоже, он не один день готовился к этому разговору. Я почувствовала, как ледяная волна пробежала по спине. Этот разговор явно не входил в мои планы на утро. Взяв в руки малину и голубику, которыми хотела украсить край торта, я пыталась скрыть тревогу за привычными движениями. Но внутренне я была вся напряжена, предчувствуя, что это будет очень волнительная беседа. — Что произошло между тобой и Чаном? — спросил он это мягко, но его слова прозвучали как гром среди ясного неба. Я замерла, не зная, что ответить. Слова словно застряли в горле, смешиваясь с горечью и сожалением, которые не давали мне спокойно дышать. Как объяснить ему то, что и сама не могла до конца понять? Что всё стало настолько сложным, что выхода, казалось, просто не существовало? — Сынмин… это сложно, — прошептала я, надеясь, что он поймет, хотя сама знала, что мои слова звучат недостаточно убедительно. Он продолжал смотреть на меня, в его глазах отражалась тихая грусть, словно он уже знал ответ, но всё равно хотел услышать его от меня. — Я несколько раз слышал, как Чан плакал у себя в комнате, — сказал он после короткой паузы. — Походу ему очень плохо. Эти слова разорвали мое сердце на части. Я почувствовала, как дыхание стало рваным, а слёзы подступили к глазам, но я умело успела их остановить. Я всегда знала, что Сынмин внимателен к окружающим, но услышать это от него было неожиданно больно. Знал бы он, сколько ночей я проплакала лицом в подушку, пока никто не видит. — Мы расстались, — с трудом произнесла я, стараясь не выдать дрожь в голосе. — Всё слишком сложно… Сынмин не стал сразу отвечать. Он вздохнул, будто взвешивая свои слова, а затем, тихо и осторожно, как будто боялся меня обидеть, произнес: — Это не моё дело, конечно, но я думаю, что ты ошибаешься. — Что ты имеешь ввиду? — спросила я осторожно. — Неужели ты думаешь, что каждому из нас не хотелось бы иметь близкого человека рядом с собой? — он ответил вопросом на вопрос. — Если бы у нас была такая возможность, то у всех были бы пары, просто мы слишком много работаем и почти не бываем в женском обществе, чтобы это сделать. — А как же контракт? — я пыталась парировать его напор единственным своим аргументом. — К черту контракт! — он повысил голос и звучал очень громко, что отдалось эхом в комнате. — Осознание, что где-то тебя ждет человек, который тебя любит и поддерживает, дает силы преодолеть все трудности. И ради этого стоит беречь эти отношения и прятать от чужих глаз. Я подняла на него глаза. В этот момент мне показалось, что такие взрослые и глубокие мысли совсем не вяжутся с его молодым лицом. — Ты меня уговариваешь? — я старалась звучать непринужденно. — Я пытаюсь донести до тебя, что еще не встречал человека, который так идеально подходил бы Чану, как ты, — сказал Сынмин очень серьезно. — Но вы есть друг у друга, думаю, любви и поддержки у вас с лихвой, — снова пыталась ответить я на его слова, сказанные с легким упреком. — Это немного другое, — он помедлил. — Ты должна понимать. Эти слова эхом разнеслись в моей голове. Я пыталась сохранить улыбку, но она казалась натянутой, словно приклеенной. Я знала, что он говорил искренне, но это ничего не меняло. — Сегодня твой день, Сынмин, — попыталась я сменить тему. — С днем рождения! Держи, — я приподняла торт перед собой и протянула Сынмину. Эти слова прозвучали слабо, но он, к счастью, принял их. Он понял, что этот разговор был бессмысленным, хоть он и сказал много того, чего я вообще не ожидала от него услышать. Его лицо немного смягчилось, и он позволил себе улыбнуться. Он подошел ближе и, глядя на торт, на мгновение серьезного Сынмина с взрослыми разговорами сменил веселый мальчишка, каким я его знала. — Спасибо, нуна, — прошептал он, а затем посмотрел на яркую свечу, украшавшую торт. Закрыв глаза, он на несколько секунд задумался, словно выбирая самое важное желание, а затем открыл глаза и, взглянув прямо на меня, произнес: — Хочу, чтобы нуна приняла свою судьбу. С этими словами он задул свечу, оставив меня стоять в оцепенении. Его пожелание словно повисло в воздухе, затронув самые сокровенные уголки моего сердца. И я вдруг поняла, что в этот момент он выразил то, чего я так боялась признать и от чего отказывалась. — Почему ты загадал именно это? — поинтересовалась я. — Потому что Чан никогда не думает о себе, только о других, — Сынмин пожал плечами. — Пусть кто-то подумает о нем. И в этот момент послышались шаги на лестнице. Все проснулись и уже спускались к завтраку.

***

Звонок из прошлого выбил почву у меня из-под ног. Я никак не ожидала снова столкнуться с этим человеком в своей жизни, но, как всегда некстати и совершенно в его духе, он решил вернуться. Себастьян, или Сет, как он сам себя называл ещё со времен университета всегда находился где-то поблизости. Приехавший по обмену всего на один семестр для изучения корейского «ради интереса», он в итоге задержался в моей жизни на целых семь лет. Мы встретились в уютном кафе, которое я выбрала сама. Несмотря на то, что Сет всегда опаздывал, сегодня он пришёл к моему удивлению вовремя и уже ждал меня за столиком у окна. Весь его вид резал глаз на фоне мягкого бежевого интерьера с круглыми столиками, застеленными песочными скатертями, и милыми картинами на стенах. Казалось, будто его туда специально пригвоздили ради насмешки. Я помню наш первое случайное знакомство в начале осеннего семестра перед дверями в лекционный зал. Его поведение, грубое и слегка неуместное из-за недостаточного знания всех тонкостей вежливости на корейском, буквально выводило меня из себя. Этот золотой мальчик, всем своим видом демонстрирующий, что он просто избалованный отпрыск успешного юриста, который попал сюда лишь благодаря влиянию отца, раздражал меня до глубины души. В порыве раздражения я дернула его за карман пиджака и случайно надорвала его. К моему удивлению, он не разозлился, а, наоборот, нашел это забавным. Так началась наша дружба. Пиджак, к слову, мне пришлось покупать новый, и хоть он стоил целое состояние, это было вопросом чести. Он был единственным человеком, с кем я поддерживала тесное общение во время учебы на факультете лингвистики в университете. Со временем наши отношения переросли рамки обычных университетских знакомых, и мы начали проводить вместе все больше времени. Он, будучи иностранцем, не вписывался в местные круги, но его открытость и непринужденность покорили меня с самого начала. Казалось, что я для него была чем-то экзотическим, забавным зверьком, через которого он пытался понять нашу культуру и язык. И даже когда он исчезал из моей жизни, стоило ему вернуться, как наше общение возобновлялось с новой энергией, словно мы не расставались. Так продолжалось все семь лет, пока он не уехал. То он пропадал в поисках новых увлечений, то появлялся вновь, жалуясь на очередные неудачи. Я всегда была рядом, поддерживала его в каждом начинании, делила с ним радость успехов и горечь поражений. Он был со мной в самые трудные моменты моей жизни, когда весь мой мир рушился. Он стоял рядом на моей свадьбе, будучи единственной поддержкой, несмотря на то, что осуждал мое решение выйти замуж. И когда я решила уйти от мужа, он был первым, кто подставил плечо. Несмотря на его демонстративное поведение, резкие слова и очевидные изъяны, он был настоящим другом, на которого я могла положиться. Его присутствие напоминало бурный океан: иногда непредсказуемый и бурный, но всегда манящий своей глубиной и искренностью. Сет сидел, съехав на самый край стула, спрятав руки в карманы куртки, и не сводил гипнотического взгляда с маленькой чашки перед ним. Он был всё тем же — словно тридцатилетие решило не оставлять на нем следов, несмотря на его разгульную рокерскую жизнь. Длинные каштановые волосы, которые когда-то придавали ему библейский облик, теперь сменились на короткий маллет с выбритыми висками. Глаза — тёмные и глубокие, как ночь — подведены черным каялом и смотрели с выражением холодного безразличия. Лицо, с острыми, почти идеальными чертами, казалось, было выточено из мрамора. Высокие скулы создавали чёткие тени на смуглой коже, подчёркивая его загадочную и слегка отталкивающую красоту. Весь в коже и цепях, он выглядел как воплощение стереотипного плохого парня. Флёр таинственности и опасности, который только усилился с годами, в одно мгновение исчез, как только он увидел меня в дверях. Его лицо озарилось широкой, искренней улыбкой, обнажив два ряда идеально белоснежных зубов. — Хани, дорогая! — он подскочил со своего места и бросился ко мне, целуя в обе щеки. — Как я рад снова тебя видеть! Эта несдержанная и открытая демонстрация чувств была в его итальянской крови, и меня совершенно не удивило, что он так громко приветствовал меня в общественном месте. — Чёрт, сколько же времени прошло, да? — продолжил он, слегка наклонившись и оглядывая меня с ног до головы. — Ты совсем не изменилась. — Три года, — ответила я, слегка кивая. — Ты тоже не изменился. Всё такой же… — Неуёмный рокер? — подмигнул он с игривой улыбкой. — Именно, — я улыбнулась, подыгрывая его попыткам обворожить меня. Он галантно отодвинул стул, предлагая мне сесть. — Я уже заказал тебе кофе, — сказал он с лёгким волнением в голосе. — Надеюсь, не забыл, что ты любишь. Только я успела насладиться вкусом кофе, как к нашему столику подошла молодая официантка, держа в руках поднос с несколькими маленькими тарелочками. На её лице была лёгкая улыбка, но она явно не могла оторвать взгляд от Сета. Поставив передо мной блюдце с печеньем, она задержалась рядом, выжидающе глядя на него, словно ожидала продолжения разговора. Сет, уловив её внимание, посмотрел на неё с той самой фирменной улыбкой, которая так легко обезоруживала даже самых стойких. Его взгляд был проницательным, но мягким, словно он уже знал, как повлиять на девушку перед ним. — Спасибо, красавица, — проговорил он, обращаясь к официантке с такой грацией, будто она была единственным человеком в комнате. Он слегка наклонился, чтобы их глаза встретились, и добавил с легким оттенком игривости в голосе: — Как тебя зовут? Она заметно покраснела, её щеки заалели, и она чуть наклонила голову, словно пытаясь скрыть свою реакцию, но её смущённая улыбка выдала истинные чувства. — Чиён, — тихо произнесла она, её голос прозвучал немного неуверенно, но в нём явно послышалась нотка восхищения. — Приятно познакомиться, Чиён, — Сет продолжил с такой лёгкостью, будто флирт был для него такой же естественной частью общения, как дыхание. — Скажи, у тебя есть время после смены? Мне бы хотелось угостить тебя чем-то более интересным, чем эти печенья. Официантка хихикнула, её румянец стал ещё ярче, и она смущённо отвела взгляд, слегка покусывая нижнюю губу. Её нерешительность была очевидна, но и искра интереса в глазах не могла ускользнуть от внимания Сета. — Боюсь, я занята, — ответила она, пытаясь держать официальный тон, но голос её слегка дрогнул, выдавая смущение. Она не ожидала такого прямого и открытого внимания со стороны посетителя. Сет, заметив её смущение, подался чуть вперёд и, улыбнувшись, добавил, явно наслаждаясь ситуацией: — Твои губы говорят "нет", но глаза говорят мне "да", — он подмигнул ей, и, почти неуловимо, его зубы коснулись нижней губы, что добавило ещё больше искушения в его жесты. Чиён снова рассмеялась, её взгляд стал ещё более смущённым, но она уже не пыталась скрыть свою заинтересованность. — Я не должна… — она попыталась найти слова, но её голос дрогнул, и она не смогла скрыть радости от того, что её внимание так привлекло внимание столь харизматичного гостя. — Я ведь не прошу ничего невозможного, — сказал он мягко, его голос словно шёлковая ткань, которая ласково касается кожи. — Просто подумай. Если вдруг передумаешь, я буду здесь. — Я подумаю, — ответила она, всё ещё улыбаясь, и, слегка поклонившись, наконец ушла, но её улыбка не покидала лица. Когда Чиён ушла, я не удержалась и тихо рассмеялась, покачав головой. Это был типичный Сет — он мог очаровать кого угодно в любой момент. — Ты невыносим, — сказала я, шутливо поддразнивая его. — Что я могу поделать, — он ухмыльнулся, пожав плечами. — Привычка — вторая натура. — Привычка или стиль жизни? — спросила я, поднимая одну бровь. — Возможно, и то, и другое, — он склонился ближе ко мне, его глаза были полны веселья. — Но ты же знаешь, что моё внимание сегодня полностью тебе. Мы выглядели как люди из разных миров. Он — весь такой тёмный и дерзкий, абсолютно выделяющийся на фоне остальных посетителей, и я — мягкая, как белый зефир, в белом свитере и бежевой юбке, идеально вписывающаяся в уютный интерьер кофейни. Это всегда было так, но несмотря на это различие, нам всегда было о чем поговорить. Сет приковывал взгляды всех проходящих мимо женщин, его харизма кружила головы всем, кто встречал его взгляд. От постоянного взаимодействия с его аурой в прошлом у меня выработался иммунитет к его манерам, манящему голосу и словам с неизменным подтекстом. Даже спустя три года разлуки, я всё ещё могла устоять перед его чарами. Не скажу, что я не скучала по нему, мне казалось, мы расстались навсегда, и было приятно увидеть кого-то из своего прошлого. — Ты к нам проездом или насовсем? — спросила я, отпивая свой капучино из большой чашки. — Отец нездоров, — ответил он, замявшись. Сет всегда чувствовал себя неуверенно, когда дело касалось его властного отца. Несмотря на свои годы, он всё ещё ощущал себя мальчишкой. — Но я позвал тебя не для того, чтобы обсуждать свою семью. Ты же знаешь, что я всегда прямолинеен. — Да, и я знаю, что у тебя на уме всегда одно… — я вдруг осеклась, смутившись от собственных слов, и прикрыла рот рукой, — музыка, конечно же. — Ты всегда меня прекрасно знала, Хани, — он расхохотался, но быстро остановился и положил руку на стол. — У меня намечается несколько концертов, и мне нужен женский вокал. Ты — единственная, кого я могу представить рядом с собой на сцене. Ты просто обязана мне помочь. Эту тему он поднимал не раз, пока жил в Корее. Увидев мои выступления до того, как я сорвалась, он буквально сошёл с ума и умолял меня петь вместе с ним. И вот, спустя столько лет, он снова начинает тот же разговор. — Сет, — начала я, опуская взгляд, — я не пою уже шесть лет, и ты прекрасно это знаешь. Зачем ты снова поднимаешь эту тему? — Это всё ерунда! — перебил он, решительно глядя мне в глаза. — Ты была одной из лучших. Я помню, как ты жила этим. Я видел тебя на сцене, и это было нечто невероятное. Почему бы не вернуть это ощущение? Я не говорю о возвращении в шоу-бизнес. Просто несколько концертов. По старой дружбе. — Я не могу, — тихо сказала я, перебирая пальцами салфетку под блюдцем. — Это в прошлом. Я больше не та девушка, которой была. Он запустил пятерню в волосы, взъерошив и без того непослушные пряди. Сет нахмурился, будто борясь с мыслями, которые не хотел произносить вслух. — Хани, помнишь, как я помог тебе выбраться из того кошмара с твоим бывшим мужем? — его голос стал мягче, но не менее настойчивым. — Ты тогда не колебалась, зная, что это правильное решение. И я тоже не колебался, зная, что делаю это ради тебя. Мой отец, — он снова замялся, — помог тебе с разводом через свои связи. Ты жила у меня полгода, и я не просил с тебя денег. Я многое сделал ради нашей дружбы. — Я помню, — ответила я, смотря прямо ему в глаза. — Я всегда буду тебе благодарна за это, Сет. — Так позволь мне теперь попросить тебя о помощи, — он наклонился ближе. — Я верю в тебя. Я верю в твою силу и энергию. Ведь я вижу перед собой всё ту же Хани, которую встретил десять лет назад. И пусть я не смог полностью избавить тебя от боли, но я был рядом… — Пока не уехал обратно в Америку, — перебила я его философский монолог. — И забыл обо мне на три года. — Да, но ведь я объяснял причины, — он откинулся на спинку стула и развёл руками. — Я звал тебя с собой, но ты не поехала. — И что бы я там делала? — я снова приложилась к чашке. — Пела. Со мной. Для меня, — твёрдо сказал Сет, ставя точку в нашей словесной перепалке. — Пожалуйста, Хани. Я молчала, обдумывая его слова. В глубине души я знала, что отказать ему будет сложно. Я действительно была ему должна. И я дала обещание еще кое-кому. — Хорошо, — наконец произнесла я с тяжёлым вздохом. — Я согласна. Но при одном условии: я приглашу своих друзей. — Мне хотелось пригласить парней, я подумала об этом сразу же, когда Сет заговорил о концерте. Если я буду петь, я бы хотела, чтобы они были со мной и разделили со мной это время. Если они вообще захотят придти. — Мне нужно, чтобы они были рядом. — Конечно! — быстро согласился Сет, его лицо озарилось радостью. — Друзья Хани — мои друзья. Договорились! — Но есть одна маленькая проблема, — я соединила большой и указательный пальцы, чтобы показать, насколько «мала» эта проблема на самом деле. — Какая? — он снова наклонился к столу. — Мои друзья немного… знамениты, — я пожала плечами. — Не хочу, чтобы их там кто-то увидел. — Не проблема, я всё улажу, — сказал он, как будто не был удивлён. — Сколько их? — Восемь, — ответила я. Сет присвистнул от удивления. — Не теряла времени зря, раз обзавелась такой компанией, — он залпом выпил своё эспрессо. — Хорошо, жду тебя на репетиции. Мы еще немного поболтали, углубляясь в обсуждение деталей: место, трек-лист, особенности выступления. Он настаивал на том, чтобы исполнить свои авторские песни, а я предложила добавить несколько старых каверов для разнообразия. После того как он расплатился за напитки, где рядом с чеком его ждал номер Чиён, мы разошлись — каждый направился в свою привычную жизнь. Я — в мир своих повседневных забот домработницы, а он — обратно в свою захватывающую жизнь музыканта, в которую он, как казалось, вновь пытался меня затащить. Мысли о предстоящих концертах захватили все мое свободное время, не давая покоя и заставляя снова и снова задаваться вопросом: правильно ли я поступаю? Я боялась, что, увлекаясь этим, могу не только нарушить свое давно обретенное спокойствие, но и поставить под угрозу все, что с таким трудом выстраивала за последние годы. Неужели всё происходящее — просто череда случайностей? Сначала Джонхён, который в моем лихорадочном сне просил меня продолжать, теперь Сет, предлагающий мне этот шанс. Казалось, судьба подталкивала меня на путь, который я давно покинула, путь, что порос травой забвения. Внутри меня жила неугасимая потребность доказать самой себе, что я способна на большее, что могу вернуть ту часть своей жизни, которую потеряла. Эта неделя, что Сет дал мне для изучения материала, прошла в попытках балансировать между повседневными обязанностями и часами репетиций в студии. Я ощущала себя словно двойным агентом, несущим в себе большой секрет, который пока нельзя было раскрывать. Я не спешила посвящать ребят в свою новую авантюру, ведь это было слишком рискованно. Если бы кто-нибудь в агентстве узнал, что я связалась с «неподходящей» компанией, это могло бы обернуться для меня серьезными проблемами. Но я дала слово, что сделаю это, и, кроме того, Сет ни к чему меня не обязывал. Это были просто два концерта в небольшом клубе, предназначенные для узкого круга ценителей его творчества — в основном, его старых знакомых, таких же иностранцев, застрявших в Корее. Это упрощало задачу: я надеялась, что аудитория будет особенной и, возможно, даже не будет знать ребят, которых я хотела пригласить. Я не была уверена, согласятся ли они вообще. Волнение охватывало меня каждый раз, когда я думала об этом. Было бы проще, если бы они отказались, но в глубине души я надеялась, что они все-таки согласятся и придут. Тем более, приближался еще один день рождения, очередной повод сделать что-то особенное для человека, который много значил для меня. А значит, и подходящий момент, чтобы наконец все рассказать.