Правильно

— До встречи на той стороне.

— Ох, БоДжек, нет. Нет никакой «той стороны».

Это конец.

Конь БоДжек

°

Он давно уже не стоял в полный рост.

      Его плечи всегда были чуть сгорблены. Он казался меньше: ниже, с менее развитыми мышцами… Он казался просто среднестатистическим шиноби. Его голова всегда была чуть опущена. Он не смотрел людям в глаза, чтобы они, не дай Ками, не увидели в этом вызов, чтобы они не решили, что он имеет что-то против людей и их власти. Его клыки почти всегда — только если он не был рядом со своим сыном — всегда были спрятаны. Даже в улыбке, даже в смехе — да даже в угрозе — он никогда не позволял себе давать себе волю. Он никогда не позволял увидеть в себе кого-то меньшего — большего — чем просто человека.       Сакумо устал. Он устал притворяться, устал подавлять интинктивные действия. Он устал терпеть тех, кто считал его кем-то меньшим, устал подчиняться тем, кто хотел заставить его стать тем «меньшим». Он так устал прятаться в своей деревне, в своём доме, в своём собственном теле. Он походил не хищника, как его учили, а, скорее, на зашуганного зайчонка. Прошлые Хатаке бы презирали его, если бы, конечно, оставили в живых такую бесполезную угрозу своей репутации. — Следующий, входите, — открыто поморщилась секретарь, даже не пытаясь хотя бы притвориться вежливой.       Да даже сейчас он не смел выпрямиться. Даже сейчас он не смел зарычать в полный голос. Даже сейчас он не смел перестать прятать себя самого. Даже сейчас, когда до конца его жизни оставались в лучшем случае месяцы… Даже сейчас он не мог перестать притворяться травоядным. — Хокаге-сама, — кивнул Белый клык, привычно опустившись на колени. — Я бы хотел… — Я не дам тебе миссию, иди, — перебил его Третий. — Назревает война… — он проглотил часть фразы вместе с дымом трубки — наверняка желая сказать «из-за тебя» — и продолжил устало. — На групповые с тобой идти большинство не хотят, — Хирузен выпустил изо рта белёсый дымок, заставив Хатаке в очередной раз привычно поморщиться от запаха. — А одиночные я тебе сейчас не доверю. — Я и не собираюсь сейчас уходить из деревни, — хмыкнул он, не поднимая головы.       Он всё ещё в глазах Какаши был «папой», но даже самый глупый человек понял бы, что это ненадолго. Совсем скоро он стал бы «отцом», потом просто «Сакумо», а затем и вовсе «тем человеком». Мужчине нужно было лишь немного подождать, и он смог бы увидеть, как деревня убедит самого дорогого для него человека, что он является всего лишь мусором, который не умеет подчиняться правилам. Мужчине нужно было лишь немного подождать, и он смог бы увидеть, как его сын поморщится от одного его присутствия; разозлится на старшего Хатаке, что тот посмел прийти в Академию, чтобы забрать его домой; накричит на своего отца за то, что он — незаслуженно обвиняемый — носит такую же фамилию, что и предатель, за то, что он относится к тому же Клану. Сакумо не хотел тратить это драгоценное время на миссии. Миссии, которые могли бы к тому же только навредить его любимому щенку.       Его репутация и так была на том уровне, что было чудом всё ещё иметь возможность покупать продукты по тем же ценам, что и другие люди. Его репутация и так была на том уровне, что только чудом можно было назвать отсутствие прямых угроз в его сторону и отсутствие летящих в него камней, земли и испорченной еды. И в этом состоянии уходить на задание? Давать людям лишний повод переключиться на его сына? Он действительно был похож на идиота? — Я хотел лишь спросить, видели ли вы тренировку у вас под окнами? — Тренировку? — удивился Сарутоби. — А… Вечный генин с сыном? — он задумчиво выпустил изо рта кольца дыма. — Ты следил за ними, потому что они что-то замышляют? — деланно понимающе протянул Сандайме и насмешливо хмыкнул, прищурившись. — Замышляют? — непонимающе нахмурился старший Хатаке, подняв от удивления голову, чтобы убедиться, не причудилось ли ему полуигривое выражение лица Третьего.       Не причудилось. Выражение лица никуда не пропало, продолжая нервировать его, заставляя его Клановые инстинкты выть, заставляя его рефлексы шиноби звенеть — заставляя его с трудом подавлять желание убить угрозу ему лично и его стае. Неужели Хирузер действительно считал, что для него быть Белым клыком было настолько важно? Неужели он действительно думал, что Сакумо хочет выслужиться? Неужели он действительно допускал мысль, что Глава Клана Хатаке — Хатаке, презиравших слабость, безропотность и глупые травоядные игры из лжи и недомолвок — будет подставлять других людей только ради того, чтобы его «простили»? — Я следил за ними, потому не понимал, почему друга моего сына не зачислили в Академию, — поморщился он. — Это конечно же было просто ошибкой? — тут же спросил Сакумо миролюбиво улыбнувшись. — Не могли же вы не зачислить такого талантливого в тайджутсу ребёнка из-за каких-то личных предпочтений верно? — Конечно нет, — с той же нарочито дружелюбно интонацией ответил Сарутоби. — Я просто не знал, что мальчик настолько хорош, — он снова затянулся и словно специально выдохнул дым в Хатаке. — Я побоялся, что ему будет обидно находиться рядом с детьми, которые могут использовать чакру в отличие от него. — Тогда Вы будете рады узнать, что он Гай-кун на самом деле может её использовать, — улыбнулся он, подавляя желание угрожающе облизнуть клыки. — Мы с Какаши даже смогли научить его технике призыва.       Белый клык не стал дожидаться ответа, не стал дожидаться очередных оправданий, не стал дожидаться новых попыток не то принизить его, не то склонить на свою сторону. Он не стал ждать разрешения, быстро покинув кабинет. В конце концов, его ждали. Его ждали тёмные прищуренные лениво глаза. Его ждало лицо, спрятанное под маской. Его ждали короткие куда более взъерошенные серебристые волосы. Его ждали клыки, так похожие на его собственные. Его ждал сын. Да, притворяющийся милым. Да, скрывающий что-то от своего отца. Да кажущийся слишком опасным для пятилетнего ребёнка. Но его сын.       Мальчик театрально надувал губы. Он деланно весело говорил об ужине. Он нарочито довольно улыбался глядя на Сакумо. Какаши лгал. Какаши не договаривал. Какаши… Какаши терпел своего отца. Терпел его привязанность, терпел его касания, терпел его запах — терпел его присутствие рядом с собой. Терпел его имя, терпел его репутацию — терпел то, что они родственники.       Время утекало сквозь пальцы. Он ставил на пару недель, месяц — два или три, если ему очень повезёт — до того страшного, пугающего своей неотвратимостью момента. Время медленно, словно сироп покидало его, оставаясь на его коже липкой карамелью. Прошло всего три дня с первого для щенка в школе, всего два с той прогулки с Гаем и знакомством с его черепашками, всего день с того момента, когда он понял, что без своего друга рядом его ребёнок перестаёт быть таким милым. Прошло всего ничего, но его сын… Уже… Уже начал его ненавидеть, притворяясь только ради Гая. Его мысли снова и снова возвращались к заточенному вчера ночью фамильному клинку. Его пальцы со вчерашнего дня подрагивали в многочисленных порывах схватиться за рукоять танто. Его плечи горбились ещё больше, чем обычно, от желания… Нет. От нежелания прощаться с жизнью.       Хатаке не хотел умирать. Не хотел. Он не желал терять своего сына, не желал терять свою стаю: Акару, Кайду и остальных, не желал уходить. Он так надеялся встретить ещё хотя бы пару зим. Он так хотел увидеть мир, к котором не было угрозы очередной войны. Сакумо так хотел жить. Сакумо хотел жить. Эгоистично продолжать существовать, несмотря на то, что это могло принести его щенку неудобства. Он хотел жить, но должен был по данному самому себе обещание уже скоро прекратить. Он мог только надеяться на доброту своего ребёнка, на то, что он не станет говорить в открытую о том, как сильно он ненавидит отца. — Глупый-глупый Сакумо, — вздохнул старший Хатаке и покачал головой. — Ладно, меня ждут.