Казнь девятая; египетская тьма

      И разгневались Божества, что охраняли остров от опасных морей, и наслали они на Майншилд вечную темень за непослушание. Народ поначалу не волновался, пока не заметил, что темнота, павшая на их землю была необычной, она была густая и плотная, так что её можно было даже потрогать; а свечи и факелы не могли рассеять тьму.

      Алфёдов не хотел уходить с своего острова. Он оставался вдалеке от всех как можно дольше; ходя во тьме наощупь. Вскоре обнаружив, что тьма стала слишком вязкой и уже затрудняла перемещение даже на небольшие расстояния. Тьма пугала. Пугала неизвестностью и душащей тишиной. Трудно сохранять уверенность в условии кромешной пустоты, но насколько это возможно, он старался сохранить в себе храбрость и здравый рассудок. Словно для собственного успокоения схватил факел, любуясь языкастым огнём. Тьма и огонь вели вечный бой, в котором, очевидно, победителем выходил всегда первый. Огонь отвлекал мысли о том, что темнота смотрит на Алфёдова.       Размышления всё же преследовали отмороженную голову. Пожалуй, именно это размышление заняло головы всех Майншилдовцев; почему взялась эта тьма? Кто-то считал, что тьма была наказанием, другие считали это даром, третьи думали как заработать, а четвёртые, что все скоро умрут. Алфёдов не знал к какой стороне примкнуть, всё же темень проникла к нему первым, не дав времени на теории. Наверное, это всё же наказание, изрёк себе он, совсем не заметив как темень постепенно отпустила его, дав понять, что тот пока что оторвался. Но надолго ли?       Остров остался позади, нагретый солнцем песок шуршал под ногами, а факел постепенно потухал. Сбежала ли Контора? Поможет ли она ему? Вдалеке виднелись заснеженные горы. Пустые. Ни единой души.       На материке всё та же убивающая рассудок тишина. Взгляд направлен в травянистые заросли, куда кружась летела с горящего предмета зола. Уходя вновь в астрал, Алфёдов потерял счёт времени. Много вопросов терзают голову, ещё больше рвутся наружу. Выговориться некому, самое обидное. Даже будучи окруженным дюжиной людей, он не чувствовал себя с ними единым. То были не его друзья, сплошь незнакомцы. Может, они и есть наказания всё же? А тьма спасёт его от заговоров, словно как чёрная дыра переместит его в другое пространство, реальность, поставит на ноги и направит ровным шагом к истинным друзьям.       Ноги замедлили шаг, позволяя темноте идти прямо за ним, окутывая ноги и плечи. Кажется она отдаёт теплом?       Впереди гора, а в ней вырытый Джастом туннель прямо в центр материка. Каков шанс, что он всё ещё там? Ноги сами вели тело туда, сквозь еловые ветви и душистый аромат соснового леса. Оттуда тоже исходили ошмётки непроглядной темноты. Это странно, даже слишком. Некоторые мысли прошлись током по черепной коробке. Но путь не изменился.       Стены пещеры были холодны. На полу лужа мрака, туфли хлюпали под ней, не желая расставаться. Она ползла выше по штанинам; чем дальше Алфёдов заходил, тем больше утопал. Забитый в углу силуэт кажется смотрел на него. Глаза завораживали и пугали. Не было видно лица, но было понятно кто это. Остальное понятно не было. Темнота и её взгляды не пугали так сильно, как пугал образ плачущего в углу Джаста. Лишь одна фраза маниакально падала с губ: « я всё испортил... ». Бесконечный цикл из трёх слов, трудно было бы услышать их в обычной ситуации, но сейчас это единственный звук, который слышал Снежный за несколько часов. Слишком они близкие друзья, чтобы уйти ему. Слишком незнакомцы, чтобы утешить. Слов не находится, да даже если и нашлись бы, то вряд-ли были бы сказаны.       Тьма сковывала движения, пытаясь зафиксировать в одном положении. Ходить трудно, больно, неудобно. Ещё неудобнее просто стоять рядом с ним. Джаст перестал шептать и, кажется, плакать. Только смотрит. Хочется верить, что смотрит в тьму, а не на Алфёдова. Стыд поглощает душу целиком. Чёрные руки обхватывают белые, обнимая. Голова уткнулось в плечо. Хочется уйти, неприятно. Неправильно. Мрак съел их двоих через минуту.

      И поглотила темнота все земли острова на три дня; не видели друг-друга, и никто не вставал с места своего три дня.