За*бись

"Саму..." Дазай дернулся всем телом и открыл глаза. В комнате было светло: шторы не полностью впускали солнце, но мягкий свет пробивался через ткань. Вокруг было прибрано, значит Йосано все-таки приходила. Сердце билось судорожно и громко, так, что в глазах темнело, а на лбу выступил холодный пот. Дазай стер его ладонью, глубоко вздохнул. Липкий тошнотворный страх понемногу выпускал его из цепких щупалец, мгновения мерзкого сна прокручивались в голове, чтобы, наконец, уйти. Это кошмар, всего лишь кошмар, из которого он так хотел выбраться и в итоге проснулся. И нежный женский голос, произносивший его имя, тоже ненастоящий. Тяжело выдохнув, Дазай уткнулся лицом в ладони. Это уже ни в какие рамки, сколько можно... Каждую ночь одни трупы: утопленники и висельники, размазанные по железнодорожным путям отчаявшиеся грешники, кучи мух, ползающих по открытым глазам и вывернутым наружу внутренностям. Нет бы приснились там единороги и радужные пони, на худой конец вместо сестер в петлю можно было бы сунуть его самого — это было бы не страшно, а красиво. Он представлял это каждый день, только подсознание издевалось и не желало показывать то, что больше всего хотелось увидеть. Завтра снова первый день в русской школе. Уже отчаявшийся, Дазай прекратил попытки уйти из жизни и апатично плыл по течению дней, несущему к неизбежному. Непрошеное внимание со всех сторон, куча тупых подростков рядом, нудные и бесполезные уроки, атмосфера уныния и безнадежности. Младшие классы он провел именно в таком настрое. В Японии с этим дела обстояли ненамного, но лучше: кружки и внеурочная деятельность не давали надолго оставаться наедине с мыслями, а это уже делало жизнь более выносимой. Подняться с кровати, дойти до ванной, умыться, почистить зубы. Ничего сложного. Базовые действия, которые люди выполняют на автомате, которые он делал каждый день когда-то. Сейчас в этом не было абсолютно никакого смысла. Была надобность выглядеть нормально, соблюдать гигиену, не быть гниющей все лето в кровати тварью, не доставлять проблем Мори и сестрам. Но значения это не имело вовсе. И все же Дазай поднялся, отталкиваясь ладонями от кровати, широко зевнул и осторожно потянулся. Руки неприятно откликнулись болью, но он уже привык, да и в принципе не жалел себя никогда: сам сделал, сам знал, на что шел. Не рассчитывал на провал, но предполагал и такой исход. Нечему удивляться. Медленно, но верно он дошел до ванной, сполоснул лицо холодной водой и поднял взгляд. Красавец — это он часто слышал от окружающих что в России, что в Японии. Высокий и статный, со слегка вьющимися волосами, пушистыми ресницами и выразительной мимикой, с длинными тонкими пальцами, генетически предрасположенный к аккуратной худобе, но с достаточно широкими плечами, чтобы не выглядеть при этом тростинкой. На него заглядывались девушки, ему многое прощали учителя. "Встречают по одежке" — эта пословица актуальна в обеих странах, если не во всем мире. Однако, чего стоит расписная оболочка, если внутри грызущая и стенающая пустота? Даже после того, как Дазай почти два месяца пролежал в больнице без возможности куда-либо выйти и чем-то заняться, а остаток лета провел в кровати, он выглядел как минимум неплохо. Портили картину лишь бледность, мешки под глазами и грязные, спутанные волосы. Но первое можно свалить на какую-нибудь болезнь, второе туда же, а для третьего придется затолкнуть себя в душ и сходить к парикмахеру. Какой ужас. Пока что удалось только почистить зубы, но и это было хорошим началом дня. Вытирая лицо, Дазай подумал, что можно попробовать. Можно заключить с собой небольшой "антисуицидальный контракт". Ненадолго, в тестовом режиме. Самому ведь противно от себя, гниющего в кровати: жизнь все-таки продолжается, хоть и — в который раз — против его воли, и пора перестать быть пакетом с трупом, тупо плывущим по ней и воняющим на всю ее бурную реку. "Месяц, — подумал Дазай. — Всего месяц. До тридцатого сентября. Тридцать дней не так уж много, но достаточно, чтобы понять, что дальше делать. Идеальный вариант." После этого стало немного легче. Дазай поднял в голову, посмотрел в зеркало, где отражение уже было свежее и увереннее. Рассчитывать на тридцать дней гораздо легче, чем на тридцать лет. Даже если понравится, этот шаг заложит фундамент. Все начинается с малого. — Осаму, чего ты там застрял! — раздался за дверью детский голос. — Папа сказал, чтобы я тебя выгоняла из ванной, если ты задержишься там. Зеркало отразило кривую улыбку. Ну конечно: в этом доме предпримут все, чтобы он не завершил начатое. Дазай пообещал, что при Алисе этого не сделает, чтобы не травмировать ребенка, но ему не доверяли. Справедливо. Он бы и сам себе не верил. — Прямо-таки расскажешь? — он открыл дверь и вышел, улыбаясь. Сестренка выглядела надутой и уперла руки в бока. — Ринтаро сказал, что если не буду рассказывать, он будет брать меня в магазины одежды каждую неделю на весь день, — скривилась Алиса. — А я ненавижу это! Так что не сиди там так долго, я хочу свободно жить. Дазай тихо засмеялся и откинул волосы со лба. Из-за грязи трогать их было неприятно, но для душа энергии было маловато. Не все сразу, он и так уже выполнил недельную норму. — Да ну? — он присел на корточки, что младшую бесило: это показывало, что она еще не доросла до разговора на равных. — Я ведь тоже могу пожаловаться твоему папочке, что ты не обедала и залипала в телефоне весь день. Помни о том, что я тебе разрешаю, и о чем мы договаривались. Алиса скрестила ручонки на груди и еще больше надула губы, но Дазай знал, что спорить она не станет — бесполезно. Малявка проигрывает по всем фронтам. Конкуренцию в этом доме ей не мог составить только Мори, который буквально носил дочь на руках и души в ней не чаял. По скромному мнению Дазая, ей это на пользу не шло, но рядом были Йосано и ее твердая рука будущего хирурга, способная влепить хорошую затрещину — убедиться в этом успели все. Мори, старшая сестра и его расслабленно-вовлеченный троллинг идеально гармонировали друг с другом. — Сделай мне завтрак, — Алиса сдалась, но вредничала до конца. — Я хочу тосты с вареньем. — Ты уже умеешь делать тосты, — вздохнул, поднимаясь, Дазай. — И даже мазать их вареньем. Какая способная девочка для своих семи лет... — Не издевайся надо мной! — выкрикнула она. — Я хочу, чтобы ты сделал. Пришлось согласиться — ему и самому надо поесть. Тосты делаются легко, так что вскоре они вдвоем сидели за столом и завтракали. Дазай меланхолично жевал безвкусный хлеб, запивая крепким кофе, и смотрел в окно. План на день пришлось расписать в голове по шагам, разбивая их на мелкие пункты, чтобы можно было потихонечку выбираться из состояния, в которое он успел себя загнать. Порой Дазай считал себя фениксом: он сгорал дотла много раз, доходил до точки, когда не мог двигаться, и все же воскресал и шел дальше. Это было бессмысленно, это было тяжело, но он зачем-то продолжал это делать. Глупость, которую окружающие прозвали сильным характером. Если бы не невезучесть, он бы уже давно был не силен, а счастлив. Благодаря тому, что у него был план на день, пролетел тот быстро и сносно. Улучшенный внешний вид придавал уверенности, и Дазай потихоньку возвращался в привычное амплуа. Сестра подумала, что если двоюродный брат прихорошился, то что-то затевает самоубийственное, но он только засмеялся. Да, они знают об этом что-то, но и Дазай не придурок: перед днем рождения он вел себя совершенно обычным образом и всех провел. Если бы не случайность, у него бы вышло. Теперь, правда, никто не знал, что от него ожидать и опекал на каждом шагу. Кошмар наяву. Ничего, в школе контроль ослабнет — не смогут же они вечно за ним ходить. Под вечер настроение стало лучше, но сил что-либо написать уже не осталось. Остаток лета он пролежал, тупя в стену, и только потом вспомнил, что привез ноутбук с начатыми записями. Понемногу, по полчаса в день, все же получалось их обновлять. Мозг работал неохотно, выдавая по паре абзацев со скрипом, но и это был успех. В соцсети он не заходил: никто и не должен был написать, а беседовать с Анго сейчас не хотелось. Федор... Федору он просто не хотел давать надежду. Даже думать о нем казалось запретом, хотя мысли то и дело крутились около его персоны. Надо же было так встретиться... Привязываться к нему было бы как минимум опасно: чем больше они могли бы взаимодействовать, тем сильнее он бы винил себя, что оставляет в памяти еще одного человека свой гнилой образ и травмирует уходом. Усталость не дала уснуть сразу, и стабильно к трем ночи Дазай проснулся, но на этот раз выиграл и вырвал себе несколько часов сна. Джекпот: наутро он не чувствовал себя накидавшимся чучелом, а проснулся с небольшой надеждой на то, что переживет этот день. В любом случае, его грела мысль о контракте. Даже не так — Контракте. Всего лишь месяц осталось жить, это не так много, чтобы было тяжело. Сразу же мир стал более выносимым, а тяготы — мелочами. Зачем злиться и о чем-то заботиться, если через тридцать дней тебя не станет? Не нужно думать о поступлении в семнадцать лет, когда ты даже не знаешь, чем хочешь заниматься, не нужно забивать голову бессмысленной информацией с уроков, выстраивать коммуникации с идиотами и пытаться найти то, что позволит идти дальше по жизни без желания ее закончить. С него хватит: он в поисках уже столько, сколько помнит себя, и успеха так и не добился. Приведя себя в порядок, Дазай достал из ящика календарик — подарок на Новый год от одноклассницы, которую он сразу же забыл. Идея обменяться тайными посылками пришлась ему по душе: его наблюдательность позволила подобрать то, что адресанту понравилось, а ему достался милый наборчик с канцелярией, часть которой он привез с собой. Девочка, видимо, не знала, что ему подарить — Дазай не особо с кем-то общался, — но наклейки с котиками, цветные гелевые ручки и однотонный бежевый блокнот пришлись ему по душе. Он сразу же заклеил котами обложку и разноцветными чернилами написал о том, как мечтает сгнить в гробу. Дазай посчитал это венцом всего, что он когда-либо создавал. Блокнот потерялся вместе с частью вещей, когда он по дороге из школы попытался утопиться, но было не жалко — он не цеплялся за вещи. То единственное материальное, к чему он был привязан, он берег как зеницу ока: коробок спичек с логотипом бара, где они проводили время вместе с Анго и Одасаку. Эту вещь он даже доставал редко, чтобы не бередить душу и не дай бог не сделать с ней что-то не то. На календарике махала лапкой мультяшная панда, и Дазаю показалось это ироничным. Отсчитывать последние дни вместе с милым мишкой, что может быть лучше? Кусочек с октябрем он аккуратно оборвал и оставил только эти тридцать дней. Вчерашний был отмечен бледным цветом в одной строчке с новой неделей, и Дазай с удовольствием зачеркнул его, а тридцатое сентября обвел в аккуратный кружочек. На лице расцвела улыбка: как хорошо! Даже в случае неудачи можно просто попробовать заново и регулировать срок Контракта так, как ему захочется. Ну что за гениальная вещь! По телу прошли мурашки, настроение немного улучшилось, можно было даже вздохнуть полной грудью. Бытие превратилось в обратный отсчет и ожидание освобождения от этого страшного сна, что называется жизнью. За это время можно тщательно продумать способ, найти идеальное место и оставить после себя в форме записей те мысли, которыми он хотел бы поделиться прежде, чем уйдет в мир иной. Возможно, кто-то даже их прочитает… Может, он отправит их Федору перед смертью — он проявил интерес к его почеркушкам. Отправит и не скажет больше ничего, поставит многоточие в последнем рассказе — как мысль, имеющая конец, но заставляющаяся задуматься над словами автора… На линейку Дазай пришел уже ощущающим себя способным передвигаться и улыбаться окружающим. Алиса с букетом ирисов с нее ростом направилась к своему классу, а Йосано подошла к девочкам, с которыми успела познакомиться. Он сунул руки в карманы, не горя интересом рассматривать что-либо, задумался о своем… и мимо прошел он. Сначала Дазай подумал, что ему мерещится. Последние дни лета были тяжелыми, не будет удивительным, если галлюцинации вернулись. Но голос — мягкий, спокойный, какой есть только у одного человека — рассеял его подозрения. Повернувшись, Дазай увидел, как одноклассник в этот же момент развернулся в его сторону и улыбнулся. — Вот и встретились. Мир закружился: Дазай качнулся, едва устояв, и распахнул глаза, сглотнул. Федор, которого он запомнил в дурке, одетого в две кофты и глядящего в стену расплывчатым взглядом, выглядел в школьной отглаженной форме странно посреди этого торжества белых верхов, черных низов и разноцветных букетов. Словно вырезали лицо, отретушировали и вставили на готовый заезженный фон. — Федор? — Дазай все же подошел ближе, неловко протянул руку, но тут же опустил ее. Реальность ощущалась фильмом, сном, чужим наваждением, в которое он случайно заглянул и теперь вынужден отправляться обратно. — Ты… — Ты разве не видел беседу класса? — он поднял бровь. — И мои сообщения. Дазай почесал затылок и скривил губы. Он не брал телефон в руки недели две. Как оказалось, порой соцсети, где проходит общение с учителями и одноклассниками, полезно проверять. — Я… Надо же. Это просто… Это шутка какая-то, — он нервно хохотнул, потирая виски, возвращая себе равновесие. Головокружение потихоньку прошло, но мир еще казался ненастоящим. — Это... Это не взаправду. Я проспал, я сплю… Федор снова поднял бровь, потянул ноготь в рот. В другой руке он сжимал букет с хризантемами, уже порядком растрепавшийся. Парень с длинной белой косой, стоявший за его спиной и с кем-то говоривший, обернулся и бодро положил руку ему на плечо. — О, ты тот самый Дазай? — улыбнулся он. — Я Коля Гоголь! Приємно познайомитися. Дазай нахмурился, пытаясь вспомнить, на каком языке тот только что это сказал. Судя по похожему на русский звучанию, на украинском. Он осторожно улыбнулся и протянул ладонь, отвечая теми же словами. Коля с радостью ее пожал. — Ого, и правда русский! — восхитился тот. Федор, все это время кусавший ноготь, тяжело вздохнул и сунул руку в карман. — Полиглот, получается! — Есть немного, — усмехнулся Дазай и перевел взгляд на Достоевского. — Получается, Федор обо мне рассказывал? — Ты скрасил мне те болезненные будни, — в тон ему усмехнулся тот. — Я рад, что мы в одном классе, пусть это и звучит как шутка или сон. Коля тактично оставил их и пошел здороваться с остальными. Дазай краем глаза заметил чьи-то длинные двухцветные волосы, но увидел, что этот человек стоит рядом, а значит она (или он? Фигура какая-то не женская) из их класса, и решил разглядеть позже. Федор подошел ближе. Скосив глаза, Дазай увидел хитренькую улыбку. — Знаешь, красиво выглядишь. На многих форма выглядит нелепо, а тебе очень идет. Но вот так будет еще лучше. Протянув руку, тот заправил прядь пушистых волос за ухо. Дазай замер, не зная, как реагировать. Внутри что-то подпрыгнуло, в животе разлилось солнечное тепло. Он улыбнулся. — Спасибо. Что, правда лучше? — Определенно, — Федор покивал с серьезным видом, но взгляд еще был хитрым. — Совсем меняет дело. Как ты себя чувствуешь, кстати? Внезапный вопрос заставил улыбку скривиться. Дазай даже не стал отвечать, видя по сочувствующему взгляду Федора, что тот все понял. Смысл портить всем хороший день унылыми душеизлияниями? — Что насчет тебя, Федор? — Получше, — кивнул тот. — Коля немного меня растормошил. Ну… может, больше, чем немного. Но я чувствую себя живым, хоть и уставшим. Дазай покусал губу и отвел взгляд. После таких тем захотелось курить. Он делал это в последний раз еще в психдиспансере. У него не наблюдалось этой привычки вообще, но в больнице это было самым простым способом снять стресс — и единственным. Дазай даже не думал о том, чтобы после освобождения разжиться сигаретами, да и вообще выйти из дома… и из комнаты. Зато не совершил ошибку… еще одну плюсом к сотне. — После линейки можно будет пройтись. Голос Федора прозвучал чуть ближе: Дазай даже не успел заметить, как он встал почти вплотную. Их плечи едва ли не соприкасались. Лицо у одноклассника было спокойное, он улыбался и губами, и глазами. Доброжелательность, какую редко увидишь в его обычном окружении. Люди обычно равнодушны к чужим проблемам, либо же дают не ту помощь, в которой он нуждается. Федор же выпускает стрелу в сердце и попадает точно в цель. — Тогда встретимся после линейки, — Дазай почувствовал в себе силы улыбнуться. — И пройдемся. «Думаю, рядом с Федором будет не так тяжело ждать этой даты, — пронеслось у него в голове. — По крайней мере, я смогу провести это время с каким-никаким удовольствием.» *** С классом ему повезло. Не только потому, что в нем был Федор: с самого начала Дазай понял, что будет весело. Усталость никуда не делась, да и не денется: она его спутница с самого детства, с момента смерти дедушки, а может и раньше, — но ему стало морально легче. А прогулка и того заставила забыть о тяготах жизни и повеселиться. У Федора оказалось довольно много друзей, хотя он сказал, что с Сигмой познакомился, когда только-только вышел из дурки. Дазай слышал об этом еще будучи там, но не придал факту значения — тогда он думал, что их пути разойдутся. Однако теперь можно будет присоединиться к ним… Выбору Федора он доверяет — друзья Федора с большой долей вероятности будут и его друзьями. Достать заветный календарик удалось только перед сном: Алиса не захотела оставаться одна, и Дазай сидел с ней в комнате, смотря видео для детей на Рутубе и кидая в рот карамельный попкорн. Подол платья они быстренько застирали, высушили и выгладили — Йосано об этом не узнает, они поклялись на мизинцах. В кровать Дазай шел уже нога об ногу, но довольный этим днем. Зачеркивая единичку в календарике с пандой, он почувствовал смутное сожаление о том, что вообще этот Контракт составлял. *** Первым уроком традиционно был классный час. Дазай отдаленно помнил эти собрания в начале учебного года, где учеников-невдупленышей мотивировали учиться, учиться и еще раз учиться, рассказывали о новой программе, проверяли, все ли взяли учебники из библиотеки и заставляли подписывать кучу документов. Не то что бы в Японии что-то кардинально отличалось: тоже линейка, тоже введение в новый учебный год, но за окнами апрель — цветение сакуры, распогодившееся небо, радостные школьники. С его учебой вышло коряво. Из-за переездов школьные года раздробились на кусочки: в двенадцать, когда умер дедушка, Дазай закончил пятый класс, вернулся к родителям и поступил в среднюю школу в Японии. Закончив ее, поступил еще и в старшую. Зачем? Потому что этого хотели все остальные. Родители никогда не ограничивали Дазая в деньгах, так что школу охотно оплатили, лишь бы сын не шлялся черт пойми где, черт пойми с кем и вообще учился уму-разуму. Одасаку научил его куда большему, чем все учреждения вместе взятые. Сейчас он перешел в десятый класс — по возрасту ему было пора именно сюда, по знаниям он соответствовал превосходно (хотя эту планку Дазай считал для себя слишком низкой) и Мори в этом городе знал каждый, кто имел дело с медициной. А, соответственно, его дочерей и племянника приняли с распростертыми объятиями. Усилием воли Дазай вернул себя в реальность, отбрасывая сожаления по поводу склеенной по кусочкам нелепой жизни, и прислушался к тому, что говорит их классный руководитель. Классрук-математик это плохо, вон он как надрывается: чуть между одноклассниками появлялось какое-то обсуждение, так учитель хлопал по столу ладонью, поправлял очки и злобно выдыхал. — Итак, давайте снова! Николай, ты в волейбольную секцию снова записываешься? — Так точно! Это было ожидаемо: Коля и выглядел тем, кто занимается волейболом. Плечистый, крепко сложенный, неспособный посидеть на месте и пары минут. Он козырнул учителю, тот закатил глаза и сделал пометку в блокноте. Федор сидел рядом с белобрысым и грыз ручку, тупя в доску перед собой. Волосы он забрал в хвостик, и это смотрелось так мило, что Дазай поплыл. Поставив локоть на парту и положив на руку подбородок, он искоса наблюдал за другом, который витал в своих мыслях, откинувшись на спинку стула. Коля то и дело влезал в кадр, заслоняя собой Федора, поскольку Сигма на передней парте не реагировал на его тычки. До клятого ЕГЭ оставалось два года, так что многие записались в разные секции, чтоб последний «кайфовый» учебный год провести активно. Федор подумал и кивнул на вопрос Константина Дмитрича о том, пойдет ли он в шахматный клуб. О, это уже интересно. Дазай потянулся и хрустнул костяшками. Йосано обернулась к нему, спросила взглядом, все ли хорошо. В последнее время она делала так часто, и его это начинало бесить. Да в порядке он, в порядке. Неужели нельзя оставить его в покое? Видимо, классрук хотел оставить их на десерт, поэтому спросил Дазая последним. В классе сразу стало тихо: всем было интересно, что из себя представляют иностранные новенькие. Свежая кровь. Отличные от них люди. В Японии в начале нового учебного года было принято вставать и представляться. В России, на счастье, такого нет, но сейчас Дазай словно перенесся в те времена, когда надо было со счастливой улыбкой махать всем одноклассникам, изображая полноценно функционирующего человека. Окинув класс беглым взглядом, Дазай заметил слабую улыбку Федора. О, он уже знал ответ. И знал, что друг его знает тоже. Шахматные дуэли уже проносились в его голове, мысленно Дазай уже схлестнулся с Федором в пылком поединке фигурами, взглядами и интеллектом. — Физическими превосходствами я обделен, в компьютерах копаться не люблю, от музыки далек, только шахматный клуб звучит заманчиво. Я бы записался. Снова переведя взгляд на Федора, Дазай увидел, как его улыбка стала чуть шире. Выбившиеся смоляные прядки обрамляли щеки, прищуренные глаза с мешками под ними смотрели хитро, с предвкушением. О-о-о, это будет гораздо лучше, чем гнить в кровати весь сентябрь. — Отлично, значит записываю, — Константин Дмитрич чиркнул в блокноте. — Получается, все. Если кто-то захочет сменить кружок или передумает ходить, подходите ко мне, разберемся вместе. Из всех, кого успел узнать Дазай, в кружки записались только Николай, Богдан, который тоже выбрал волейбол, и Федор. Сам он скорее поддался японскому укладу вещей, чем желанию где-то состоять, но от мысли, что они с Достоевским еще хлестнутся в шахматах, ему становилось до неприличия жарко в груди. Йосано же давно отвыкла от распорядка, который соблюдала на родине, да и свободное время съедала «подработка» в больнице у Мори: светлое будущее хирурга требовало практики со школьной скамьи, пусть и заключалась она в рассматривании мертвых тел и зубрежке учебников по анатомии. — «Вот ей-то как раз трупы и не снятся, — досадовал про себя Дазай, вспоминая рассказы сестры о больничных буднях. — Может, тоже в морг сходить пару раз?..» Сразу же после классного часа у них было два урока в этом же кабинете — алгебра. К математике, как и ко всем точным наукам, у Дазая не лежала душа, но он для приличия пытался вслушиваться в слова Константина Дмитрича, который точными науками горел и первый в этом учебном году урок проводил активно. Два параграфа пролетели за пятнадцать минут, дальше посыпались практические задачки, и Дазая вызвали к доске. Он тяжело вздохнул, но вышел и все решил: тригонометрия не так страшна, как ее малюют. Тем более, входит в программу ЕГЭ, так что от нее все равно не убежишь. Константину Дмитричу его ответ понравился: он важно кивнул и отпустил его на место. Дазай отряхнул рукав пиджака от мелового росчерка и направился за парту. Главное — выглядеть уверенно и быстро отвечать. Сработает даже в случаях, если ты нихрена не знаешь. Первые дни — отличная возможность показать себя. Учителям интересно, на что способны ученики из-за границы, хотя что Дазай, что Йосано отличались ото всех только именами и внешностью. Сестра живет в России уже семь лет, он сам когда-то прожил все двенадцать, а Японию по-настоящему так и не полюбил, сросшись сердцем с холодной и депрессивной, но родной и душевной страной, в которой провел все детство. От лишних глаз никуда не спрятаться, каждый шаг будет интересен всем, кто в курсе. Дазаю нравилось внимание, но он знал, что быстро устанет держать здесь образ безупречного и полноценного. Тем более, когда директор, медперсонал и некоторые педагоги в курсе его истории… Еще начнут из жалости ему хорошие оценки ставить, бр-р-р! Хорошо, что хотя бы Константин Дмитрич человек непредвзятый, в чем-то он даже вызывал уважение. Легонько вздрогнув, Дазай взял карандаш и принялся выводить на полях тетради мордочки котиков. В этот момент он буквально чувствовал, как Йосано смотрит на него, пытается определить, в порядке ли он, и старательно это игнорировал. Пытался не показать раздражение. Как кстати, сестру вызвали к доске. Она, будучи химбио, точные науки тоже не любила, но ответила так же безупречно, окончательно растопив сердце Константина Дмитрича. Больше он к доске не вызывал, отпустил всех на перемену раньше положенного на пять минут. Все свободное время Дазай, повернув голову, смотрел на Федора. Тот кусал текстовыделитель и тупил в доску. Не выспался, понятно. Дазаю сегодня повезло: после насыщенного на впечатления дня ему удалось вырвать шесть часов сна. Интересно, сколько удалось поспать его другу? Видеть его в рубашке и очевидно коротком пиджаке (ему же наверняка тесно, когда он купит себе нормальный?) было непривычно, а этот неряшливый хвостик… Его погибель. Честное слово: еще немного, и он встанет, распустит его и сам заберет смоляные волосы в аккуратный пучок. Коля, качающийся на стуле рядом (после замечания классрука он на пару минут замер, но, как только тот отвернулся, продолжил), выглядел бодро: в белой футболке и серых брюках, с неизменно выискивающим проблемы взглядом. Дазай почти физически ощущал, как тому хотелось схватиться за длинную широкую косу Сигмы, в которой причудливо смешались сиреневые и молочные пряди. Да, за такую косу и он бы дернул… Чисто чтобы посмотреть на реакцию! Коля все сверлил ее взглядом, рефлекторно сгибал пальцы, но держался. Сам Сигма, как только объявили свободное время, достал телефон и что-то листал, подперев второй рукой подбородок. Вчера он был одет довольно красиво: как узнал Дазай, жилетку ему сшил отец. Вкус у них действительно хороший, ему тоже захотелось чего-то подобного. Может, не такой длины, но с острыми краями… да, кстати, у него такая где-то лежит, если он не забыл ее в Японии. Надо найти. Сигма же был в бледно-сиреневой рубашке с рукавами по локоть, в ушах Дазай увидел все те же серьги с дракончиками. Тоже клевая вещь: глядя на них, он захотел проколоть уши. Дракончики не его тема, вот с котиками бы что-то носил. Рядом с ним на первую парту никто не сел, на пустом стуле лежал рюкзак и висел молочного цвета пиджак. Дазай усмехнулся про себя, осознав, что у Сигмы с Колей пунктик на белый цвет. Интересно, они сами подметили? Рюкзак был увешан значками, среди которых Дазай узнал пару известных музыкальных групп и несколько аниме. Так он тоже их смотрит… По классике: Темный дворецкий, Хвост феи, Наруто, Человек-бензопила… Будет что обсудить! Интересно, смотрит ли что-то подобное Федор? Дазай вдруг с ужасом понял, что не знает о нем так много всего… В дурке им не так много удалось поговорить, и речь скорее шла о том, как и почему они оказались в этом месте, и что их тяготит. Это сблизило, но этого было мало для полноценной дружбы. Дазай поставил себе целью это исправить. После трех уроков был тот, который хотелось пропустить… но Дазай остался. Остался из-за Федора, который решил не прогуливать. Вот это цепная реакция. — Ты ходишь на физкультуру? — Дазай вскинул брови, увидев, что друг направляется в раздевалку вслед за Колей. — В первый день прогуливать нехорошо, — Федор бледно улыбнулся, и в этой улыбке он распознал легкую иронию. — На самом деле, у меня вечное освобождение, но я таскаю рефераты и одаряю зал своим умиротворяющим присутствием, сидя на скамейке. — Неплохо, — кивнул Дазай, скидывая рюкзак рядом с ним. — Тогда я тоже… одарю всех своим присутствием. Федор оглядел его, подняв бровь, но ничего не сказал. Тактичность — еще одно замечательное его качество, которое так понравилось Дазаю. Следующие уроки физ-ры он все равно прогуляет. Переодеваться пришлось в туалете. Рано или поздно плотный слой эластичных бинтов на руках увидят, но лучше это будет как можно позднее. В кофте с длинным рукавом будет жарко, но Дазай и не собирался заниматься в поте лица. Так, создать видимость примерного ученика. Увидев его, тренер выронил изо рта свисток (тот повис на шнурке на шее) и мгновенно подошел. Что, его не пустят даже поприседать? Низенький лысый физрук в мешковатой толстовке выглядел слегка злым, нежели удивленным… Дазай состроил приветливое и невинное лицо. На всякий. — А ты чего пришел? — тренер направил на него туго скрученные бумажки. Опустив взгляд, Дазай разглядел в них инструктажи по технике безопасности. — У тебя освобождение. — Ой, да ладно вам, Сергей Николаевич, — он усмехнулся, заложив руки, которые тот начал рассматривать, за спину. — Ноги-то у меня целые, — отнюдь не целые, но об этом еще не прознали. Не пойман, не вор. — Хочу побегать, размяться… Ну, знаете, чтобы не отделяться от остальных. Чувствовать себя полноценным. Тренер задумчиво кивнул. Что он сделает против племянника Мори? Еще и когда он вполне адекватно излагает простую просьбу. Сидеть в душной раздевалке (из-за ливня, который прошел с утра, физкультуру перенесли в спортзал) не было ни малейшего желания, а ходить по школе запрещалось. Уйти — тоже не вариант, гораздо интереснее этот урок провести рядом с Федором. — Как только почувствуешь недомогание, сразу ко мне, понял? — строго спросил учитель, встряхнув бумаги. — Когда начнется волейбол, на скамейку или в раздевалку. Дазай важно покивал. Понял, принял. Что бы он ни делал, подставлять учителей было последним, чего бы он хотел. Привлекать внимание — тоже. Он вполне аккуратно провел зарядку, лениво побегал и уже спустя минут десять присел на скамейку рядом с Федором. Тот держал на коленях табличку со счетами, поставив на нее локти и подпирая руками голову. Когда рядом оказался Дазай, друг немного ожил, в глазах появилась улыбка. — Я удивлен, что тебя пустили позаниматься. Разминка у нас обычно такая, что до начала игры уже половина падает, а сегодня всех пощадили. Фыркнув, Дазай отряхнул штаны, покрывшиеся пылью. Рядом лежала планшетка со слегка смятыми бумагами — теми самыми. В начале урока всех заставили расписаться, и на него в этот момент тренер смотрел особо пристально, мол, понимаешь, за что ставишь подпись? Почитать эту самую технику безопасности никому не дали, душнил, которые попросили бы это сделать, не нашлось, но все и так знали, что делать можно, а что можно только когда физрука нет в поле зрения, а порой и слышимости. В столбике красовалось двадцать подписей — самая красивая была у Йосано. Ее почерку Дазай люто завидовал. Ему тоже делали комплименты по этому поводу, но у сестры получалось не в пример каллиграфичнее, она даже умудрялась не делать помарки, когда как у него порой дергалась рука. Зато он умеет писать и правой, и левой! Научился от скуки. — Просто хотел немного размять ноги. Порой активность отвлекает от негативных мыслей. А ты совсем не фанат подобного? Теперь фыркнул Федор. Потянулся, повел лопатками. Хвостик держался на божьем слове, Дазай с интересом ждал, когда резинка спадет, и пряди рассыпятся по плечам. Убойная вещь, он еще ни на чьи волосы так не залипал. — Если я присяду разок, в глазах потемнеет. А если второй — меня надо будет ловить. Так что не судьба. Да и лень. Лучше посидеть в тишине, тогда шансов, что прилетит мячом по лицу, будет поменьше. Дазай понимающе улыбнулся. Да, частенько сил на активность просто не оставалось, порой он пропускал уроки и запирался в комнате, чтобы проспать почти сутки: пару часов он все же уделял на то, чтобы показаться родителям, мол, живой еще, и уходил спать дальше. Видимо, у Федора батарейка всегда на нуле. Тем временем, началась разминка с мячом. Сигме его коса порой мешала, и он откидывал ее за спину. Это заметил физрук и неодобрительно высказался, мол, парни пошли какие-то неправильные. Судя по ответному взгляду Сигмы, его это сильно задело. Дазай приподнял бровь: какие-то двойные стандарты, раз Коле можно, а ему нельзя. Зная характер Гоголя, можно было предположить, что учителя уже смирились, а вот с новеньким из другой параллели физрук еще не имел дела и не знал, на что тот способен. А Дазай видел, что Сигма-то способен на многое. Он, тем временем, вскинул голову и направился к турникам. Тренер сначала постоял в ступоре, а когда ученик легко вспрыгнул и схватился за перекладину, кинулся к нему. — А ну стоять! Я кого технику безопасности просил подписывать?! Сигма не остановился: подтянулся, потом еще раз. Дазай ухмыльнулся, наблюдая за развитием событий. Физрук тихо ругался, стоя рядом и страхуя, но все-таки не вмешивался, пока ему доказывали, что парни с косами такие же «правильные», как и остальные. Сигма выполнял подтягивания правильно и быстро, стиснув зубы. Одноклассники собрались вокруг и подбадривали, считая хором: девять, десять, одиннадцать… Счет стремился к двадцати, руки начали дрожать, тренер уже махал папкой и просил слезть, но Сигма продолжал и продолжал, пока не дошел до восемнадцати. Повис, немного отдышался. Шагнул на шведскую стенку, мягко встал на пол и горделиво посмотрел на учителя, отряхивая руки. Ребята захлопали и засвистели, Федор одобрительно хмыкнул. Дазай присвистнул тоже: такого от скромного и тихого Сигмы он не ожидал. Только сейчас он пригляделся и увидел, что руки у него худые, но не лишенные мышц. Интересно… — Черт с тобой и с косой твоей тоже, — вздохнул физрук. — Молодец. Занимаешься? — Дома понемногу тренируюсь, — слегка смутился от неожиданной похвалы Сигма. — Отдельно волейболом, правда, никогда не занимался, но поиграть люблю. — Не хочешь в секцию? — сразу смягчился тренер. — Мы и на соревнования ездим, между прочим, летом второе место по городу заняли. Сигма аккуратно улыбнулся и помотал головой. — Я подумаю, Сергей Николаевич. Но пока мне и игры на уроках хватает. — Ну, как знаешь. Так, чего стоим? Начинаем! Физрук дунул в свисток, взмахнул папкой, разгоняя всех по местам. Коля вынес из биндешки мяч, раскрутил на пальце и встал на позицию подающего. Дазай отмер, когда увидел, что Сигма подбежал к нему, сжимая руку. Вид у него был смертельно напуганный. — Осаму, я забыл снять их, — дрожащим голосом прошептал он и протянул кулак. Дазай подставил ладони, и на них упали те самые серьги с дракончиками. — Я не знаю, как физрук не заметил, он бы меня убил… Посторожи их, хорошо? — Без проблем, — улыбнулся он, бережно сжимая доверенные украшения. — Ты классно поставил его на место. Думаю, он бы и серьги тебе простил. Сигма снова смутился и замахал рукой, а потом убежал на другую сторону спортзала. Федор снова хмыкнул. Дазай обернулся к нему и заметил, что резинка совсем съехала на спину и едва держалась, зацепившись за ткань пиджака. Пока он провожал выделившегося одноклассника взглядом, Дазай протянул руку и подцепил резинку пальцами, сжал в ладони. Теперь у него в руках были обе «драгоценности» от друзей. Это заставило его тихо хохотнуть. — М? — Федор повернулся. Волосы спали с плеча, закрыли лицо наполовину. — Твой хвостик пал в сражении с растянутой резинкой, — Дазай помахал кулаком. — Заплести? — Да нет, потом. Федор рассеянно провел по волосам и повернулся к одноклассникам. Партия начиналась. На противоположную скамью сели те, кто не участвовал в игре, зато физрук встал в одну команду шестым, заменяя недостающего игрока. Читерство? Отнюдь: глядя на плечистых здоровых парней и юрких девушек, Дазай предполагал, что тренера еще и обставят. Они с Федором негласно решили переворачивать на счетах проклеенные скотчем бумажки с цифрами, когда гол забивала команда, играющая на их стороне. Сидели ровно под высоко натянутой сеткой: Дазай справа, Федор слева — и каждый болел за «своих», одобрительно хмыкая или вскрикивая или цокая и мыча, когда было обидно за пропущенный на свою территорию мяч. В «команде Дазая» из его знакомых играли Йосано, Коля и Радик — полуслепой низенький казах, который встал только после долгих уговоров. На стороне Федора расположились Сигма, Богдан и физрук. По Гоголю сразу было видно, что он завсегдатай волейбольной секции: подавал он так, что мяч превращался в комету. Дазай морщился, когда его подачу получалось отбивать с громким хлопком: тот, кто принимал на себя дикий по силе удар, встряхивал руками и морщился. Он успевал виться на задней и средней полосах, а иногда и выбегал вперед, если кто-то слабенький не мог подкинуть стремящийся к полу мяч или поставить блок. Пожалуй, Дазай даже считал его страшным, настоящей машиной, и, если бы мог играть, никогда бы не встал против него. А вот Сигма вставал. Промахивался по мячу, не выдерживал и в последний момент просто уклонялся (Дазай его не винил), но пытался и в половине случаев отбивал под одобрительные вскрики сокомандников и тренера. Федор, глядя на него, слегка улыбался. Глаза в этот момент он щурил, рука, подпирающая голову, тянулась в рот, но друг себя одергивал — пальцы грязные. Единственными, у кого получалось отбивать все подобные мячи, были физрук и Богдан. Последний зачем-то хлопал по стене перед тем, как подать. Рыжий искренне кайфовал и широко, злобно улыбался. Поле как будто превратилось в площадку для их с Колей игры, и оба подавали друг в друга, удивительным образом согласуя такую игру с остальными членами команды. Дазай порой удивленно свистел, когда они разыгрывали долгие партии с участием остальных, но будто только между собой. Если бы они встали в одну команду, выиграли бы всухую даже против тренера. Мячи Богдана немного уступали Гоголю из-за его роста. Они летели высоко, и их успевали правильно разыграть. В этом помогала Йосано: принять сильные подачи у нее не получалось, но она успевала подбежать в любую точку поля и изящно подкинуть мяч кончиками пальцев, чтобы он, замедленный, бабочкой порхнул на переднюю линию. Каждый раз у Дазая в груди разливалось жгучее тепло от гордости за сестру, и он улыбался, выпрямляя спину, а порой одобрительно покрикивал вместе с остальными. Радик играл посредственно, на уровне самых слабых. Стоял на своей позиции и лениво провожал взглядом мяч, иногда помогая его разыграть — не всегда удачно. Больше он выпендривался на других уроках, поскольку на алгебре Дазай только его и слышал, но в спорте был полным нулем. Игра закончилась ничьей — тренер махнул, когда счет с обеих сторон достиг двадцати. Все уже подустали, до конца урока оставалось всего пять минут — можно переодеться. Дазай хотел завязать Федору хвостик, но он уже встал и направился к выходу, а к нему подлетел Сигма. Серьги согрелись в ладони. Дазай с улыбкой отдал их, покивал в ответ на благодарности и ушел в туалет переодеваться. Чувствовал он себя устало, будто сам играл в волейбол — социальная батарейка закончилась. Всего полдня прошло, а его уже тянет в кровать, двигаться тяжело, мозги слиплись в кучку. Но уходить в первый же день моветон. Потерпит. Хотя их не пощадили, поставили восемь уроков, все равно останется. Надо развивать силу воли после того, как все лето был депрессивным говном. Федора он догнал уже в коридоре. Тот был в своих мыслях и не замечал распущенных волос. Тоже первый день дался нелегко? Судя по мутному взгляду, который друг на него кинул, так и есть. — Хвостик, — Дазай снял с запястья резинку и помахал ею. — Расческа есть? — Нет, — Федор, зевая, мотнул головой. — Да и побоку. Завяжи так. Они отошли в сторону, чтобы не мешать выходящим из спортзала. Дазай постарался хотя бы пальцами расчесать волосы, пока собирал в хвост. Черные-черные, без лишних оттенков, сухие, но ему они до жути понравились. Заплетал бы каждое утро… Он бережно завязал их резинкой и, не удержавшись, дернул за кончики. Федор слегка вздрогнул и обернулся с недовольным видом, но затем весело фыркнул и прищурился. Дазаю он напомнил хитрющего кота. После физ-ры у них была большая перемена, на которой старшеклассники шли в столовую. Дазай бы даже не вспомнил, если бы Федор не направился туда. Еще у дверей они услышали щебетание Коли: он первым рванул туда и занял им очередь. — Что вообще сегодня? — Гоголь вытянул голову, разглядывая, что накладывали другим. — Ага, макароны с сосиской… Суп какой-то светлый… И чай! Круто! Дазай тоже разглядел, но ничего крутого не увидел. Макароны выглядели уже разжеванными, сосиски уродливо разбухли от варки, супы он никогда не любил, чай же… ну, не инглиш брекфест. Его толстая повариха разливала половником из большущей кастрюли. За неимением лучшего можно будет выпить. К счастью, здесь еще продавали пиццы и пирожки, и немного осталось после младших. Дазаю удалось взять один с картофелем. Впятером удалось уместиться за один стол. Они с Богданом оказались рядом и некоторое время толкались локтями и наступали друг другу на ноги, пока терпение не закончилось, и Дазай не отсел на угол. Долго ворчал, откусывая маленькие кусочки от пирожка, в итоге получил ладонью между лопаток, подавился, получил еще раз и замолк. Выпечка оказалась вкусной, а может это сыграл голод — завтрака-то не было. Чай был сладким, что уже было хорошо. Хотя бы это… Коля начал рассказывать про волейбольную секцию и пытаться утащить у Федора хлеб. Каждый раз, когда он тянул пальцем кусочек на себя, друг невозмутимо перетягивал еду к себе обратно. Дазаю было интересно, кто закончит это перетягивание каната. Гоголь вскоре успокоился и доел свое, а потом еще и суп Федора, который он есть не стал. Сигма вдруг поднял наполовину пустой стакан и посмотрел на дно. За ним повторили и все остальные. Дазай не удержался от соблазна и заглянул под свой. В чем прикол? Он успел уже что-то забыть из приколов российских школьных лет или появились новые? Как печально быть не в курсе актуальных событий, ощущаешь себя старпером. — У меня десять, — Сигма улыбнулся и поставил стакан. — Семьдесят один! — Гоголь потянул к себе хлеб Федора, тот забрал его обратно. — Один, — сказал тот. — Я победил или проиграл? Дазай посмотрел на свое число. Интересное. Ему точно достанется приз зрительских симпатий. — Ты в суперпозиции, — выдал Коля, словно невзначай снова протягивая пальцы к кусочку желанного хлеба. Федор вздохнул, поделил его пополам и отдал половину другу, который сразу расцвел улыбкой. — Вот спасибо, Феденька! Ты одновременно и выиграл, и проиграл. Допив чай, Дазай назвал свое число — шестьдесят девять — и заставил всех засмеяться. После еды стало еще более лениво. Что там у них дальше, химия? Боже, хоть бы учитель не был нудным и не читал лекцию тихим голосом, растягивая слова… Заснуть за партой в первый же учебный день ему не хотелось. Повезло — химик оказался интересной личностью. Лимонов Михаил Егорович: низенький и рыжий, в больших очках, неприлично бодрый на вид. Он был одет в белый халат, хотя в первый день не планировались лабораторные работы. С самого начала урока он закатил лекцию о важности биологии и химии в жизни и, в особенности, в учебном процессе. Несмотря на живой тон учителя, Дазай то и дело зевал, прикрывая рот кулаком. Не для него эти естественные науки… Йосано была чем-то недовольна: ерзала, то и дело едва слышно фыркая. Он отправил сестре сообщение с вопросом, чего это она, но та даже не достала телефон. Ну и ладно, потом узнает. Что было хорошо, так это террариум с хомячками прямо в кабинете. Сначала Дазай даже не заметил его, разглядывая огромные очки учителя — грызуны спали у себя в домиках. Потом химик замолчал и ушел в подсобку, и заскрипело беговое колесо. Хомяк выполз и побежал, развивая все большую и большую скорость. Обернувшись, Дазай увидел, что за этим наблюдали все. Сигма даже приложил ладони к груди, очарованный грызуном. Коля подался вперед, а Федор подпер голову рукой, залипнув. В полной тишине раздавался скрип, хомячок упорно работал лапками — как на это можно не смотреть? Выйдя из подсобки, учитель хохотнул. — А-а, увидели… Давайте не отвлекаться, на перемене сможете их покормить, а сейчас будем писать конспект. Он вывел на экран презентацию, чем снова заставил Йосано фыркнуть, достал раскладную тонкую указку и принялся зачитывать материал. Дазай помотал головой, чтобы хотя бы немного стряхнуть сонливость, взял ручку и принялся писать. То и дело буквы выходили кривыми, а порой и вовсе не те, что были нужны — замазку он даже не вынимал из левой руки. Отвык уже держать что-то, кроме телефона… Химик то и дело поглядывал в их сторону: то ли интерес к иностранным новеньким, то ли фырканье Йосано не осталось незамеченным. Заглянув в тетрадь сестры, чтобы в очередной раз позавидовать аккуратному и красивому почерку, он увидел, что вместо привычной клеточной разметки у нее листы в шестиугольниках, и она прекрасно умудрялась писать и там. Пф, химбио… После урока Йосано рванула к выходу. Дазай закусил губу, разрываясь между желанием допросить сестру и покормить хомячка, и выбрал первое — побежал догонять, пока она не утопала, грозно стуча каблуками. С невероятно прямой спиной, слегка встрепанная, сжимающая сумку по побелевших костяшек… Она почти что в гневе. — Оп, — Дазай мягко поймал Йосано за плечо. — Чего ты злишься? Химик на нас весь урок косился. — Этот… — сестра прикусила губу и мотнула головой. — Такое впечатление, будто он совсем не разбирается в химии! Ты заметил, какие вообще выражения он подбирает?! — Не заметил, — честно ответил он, моргнув. — По-моему, все было нормально. Ты преувеличиваешь. Это было ошибкой. Йосано взорвалась и начала сыпать какими-то терминами, доказывая, что она знает все вообще лучше учителя, и он полный ноль в предмете, который ведет. Дазай с сожалением оглянулся на кабинет биологии, где добрая половина класса осталась кормить хомячков. Ну ничего, еще будет возможность… Следующим был урок ИКТ, и там было повеселее. В классе с тяжелыми железными дверьми, которые отперли только с началом урока, парты с компьютерами стояли у стен. Дазай занял место рядом с Федором, и они улыбчиво переглянулись. В психбольнице Достоевский хвастался продвинутыми навыками программирования и познаниями в играх, вот он сейчас и посмотрит, насколько это правда. Информатик, на удивление, знал, что говорил. Без лишних слов он перешел к практике, даже тетрадь не пришлось открывать: раздал пароли, убедился, что все вошли в учетную запись, дал задание из учебника и вернулся на место, кутаясь в кардиган. Ничего сложного в пресловутом питоне не было, и Дазай без колебаний начал писать код. Свое задание он сделал быстро, а вот Федор с чем-то копался. На его экране был совсем другой код… Дазай увидел строку os.remove(“C:\Windows\System32”) и выпрямился, моргая. Если он не ошибается, это… снос системы?! Он вирус пишет, что ли? На школьном компе?! Друг обернулся, по-кошачьи хитро улыбаясь. Дазай, подняв брови, кивнул на экран, мол, что ты там творишь? Федор элегантно приподнял ладонь, будто приглашая на танец. — Хочешь сыграть? — Во что? — Дазай аж проснулся, чувствуя, как в груди что-то дрогнуло от предвкушения новой авантюры. — В питонскую рулетку. Фоткай и перепечатывай. Дазай обернулся на учителя, который, кажется, задремал с открытыми глазами, быстро сделал фото кода и переписал в отдельном файле. И верно: он работал как русская рулетка, вышибая Виндовс при одном «выстреле» из шести. Черт возьми, гениально… Ставка, правда, очень высока: в случае проигрыша код удалит операционную систему, снося все данные. Получится ли, сделав честные глазки, сказать: «Я куда-то не туда нажал, и оно само…»? Информатик не анскилл, так что вряд ли. В любом случае, это весело! Роковым числом стала единица, как у Федора. От предвкушения мелко задрожали пальцы, а улыбка расползлась по лицу сама собой. В такие моменты Дазай ощущал вкус жизни, и она казалась простой и веселой, просто чудесной. Именно это ощущение он всегда ищет, чтобы заткнуть пустоту внутри. Друг полуобернулся к нему и показал три пальца, два, один… Они запустили код одновременно. У Федора выпала двойка, у Дазая — четверка. Он показательно цокнул, но сразу же сладостно выдохнул, ощущая, как растекается по телу волна эйфории, посылая вслед мурашки. Одноклассники заметили, что они занимаются чем-то не тем, и зашептались, но Дазаю не было до них дела. Теперь он провел обратный отсчет, и снова: у него тройка, у Федора — шесть. Они хитро улыбнулись друг другу. Друг выглядел ожившим и не таким сонным, но спокойным, словно его абсолютно не волновала перспектива превратить компьютер в кусок железа и отхватить пиздюлей. Игра явно доставляла ему удовольствие. Федор покусал ноготь, тонкие пальцы другой руки зависли над клавиатурой, бровь взметнулась вверх. «Еще?» «Разумеется!» И снова мимо: три и четыре. Дазай откинулся на спинку стула, щурясь. Строчки слегка плыли: то ли слишком много эмоций единовременно, то ли усталость снова дала о себе знать. Перед глазами то и дело возникал синий экран смерти, но хотелось «выстрелить» еще разок. Они с Федором даже не сговаривались: молча посмотрели друг на друга и в очередной раз прожали запуск. Компьютер продолжал работать у обоих. Дазай тихо рассмеялся, запуская пальцы в волосы. Даже тут не получается «умереть» — невезение преследует его в любых суицидальных начинаниях. «Не везет мне в смерти, повезет в любви», — может, хотя бы так? Федор хотел что-то сказать, но встрепенулся и закрыл файл, нажав «не сохранять». Реакция в этот раз не подвела, и Дазай сделал так же прежде, чем услышал шаги учителя за спиной. Сердце застучало как бешеное, кровь зашумела в висках, и он даже не сразу понял, что говорит информатик. Кажется, он похвалил его… Дазай рассеянно кивнул, дождался, пока он отойдет к следующему ученику, и забарабанил подушечками пальцев по учебнику, делая глубокие вздохи через нос. Ему захотелось рассмеяться на весь кабинет. Поворачивать голову к Федору, самодовольно растекшемуся по стулу, было фатальной ошибкой: Дазай подавился беззвучным смехом и раскашлялся, чуть не падая под стол. Сквозь этот идиотский приступ он услышал тихий кашель друга, приглушенный кулаком у рта. Два придурка, ей-богу… Теперь уже сестра ловила его после урока и заинтригованно тормошила за плечо. Дазай игриво отмахивался, понарошку отбиваясь рюкзаком. Своих не сдаем, секретов не раскрываем! Тем более, это ощущалось как… свидание. Он замолчал и ушел в себя, стоя у дверей кабинета истории, думая об этом. Они вдвоем, только двое, посреди наполненного людьми кабинета, и невидимый револьвер, грозящий виртуальной смертью. Один смех на двоих и море азарта, в котором захлебываешься и больше не хочешь дышать обычным воздухом… Это одна из самых интимных вещей, которые он делал за всю жизнь — и это сестра требует рассказать?! Да ни в коем случае! Хитро переглянувшись с Федором, Дазай слегка кивнул ему и получил такой же кивок в ответ. Последнего урока мозг все-таки не выдержал: историк был скучным и читал невыразительно, тихо, держаться было невозможно. Дазай без зазрения совести проспал все сорок минут, опершись подбородком на ладонь и держа ручку у тетради, будто готовился что-то записать. Благо, учитель и сам, наверное, устал, так что до невнимательных учеников ему не было дела. К концу урока Йосано ткнула его в бок. Дазай потер глаза и повернулся к ней, готовясь услышать что-то занудное, но сестра выглядела нейтрально. Успела остыть после химика и устать к концу дня. — Ты сейчас домой? — Угу, — он спрятал зевок в кулаке. — А то завалюсь спать прямо тут. Ты к Мори? — Папа сегодня пришел домой даже раньше нас с тобой, — мотнула головой Йосано. — Так что я заберу Алису с продленки и сразу к нам. Ты со мной? У Дазая все похолодело внутри. Не то что бы он боялся Мори… Наоборот, был благодарен, что тот помог в самый тяжелый период жизни: не дал закрыть его в психбольнице в Японии, помог похоронить родителей, оформил опеку и забрал в Россию, к себе, хотя и так в одиночку растит двух дочерей. И именно это вызывало отвратительное до тошноты чувство вины за то, что Дазай это обесценивал желанием умереть. Если бы в тот день друзья матери опоздали минут на двадцать… Или если бы Алиса не обнаружила в ту ночь запертую дверь в ванную, из-под которой струился свет… Или если бы соседу по палате не захотелось в туалет в тот час… О, если бы только у него получилось хотя бы раз, сейчас его не гложили бы отвратительный стыд и леденящий душу страх. Мори не плохой, нет. Он правильный. Он такой, каким Дазай мог бы стать, если бы был сильнее и здоровее. Да, порой жесткий, непреклонный и не гнушающийся несколько аморальных методов воздействия, но вызывающий восхищение. От него хотелось держаться подальше, чтобы не чувствовать холода, как от стали, но он приковывал внимание. Пост главврача дядя занял не за красивые глазки. Дазаю просто не хотелось бы видеть его сейчас. Но это все лишь смутные опасения, наложившиеся на стресс. К тому же, в их многокомнатной квартире они могут даже не встретиться за весь день. — Осаму? — Йосано слегка махнула ладонью перед его лицом. Прозвенел звонок, заставив вздрогнуть. — Все хорошо? Ты побледнел. — Все в норме, — Дазай аккуратно улыбнулся. — Просто очень устал. Я пройдусь с Федором, потом домой. — Точно? — сестра сложила учебник с тетрадью в сумку и поднялась с места, закидывая ее на плечо. — Если будешь плохо себя чувствовать, звони мне. Федор засыпал на ходу. Не прекращая зевать, он чудом обходил лужи и кутался в короткую куртку, которую ему пожертвовал Богдан после того, как из ледяных дрожащих пальцев выпала сигарета. Из дурки Дазай помнил, что другу становится плохо на холоде, и смутно тревожился, не заболеет ли тот после короткой прогулки со школы домой. Есть люди, которым хватает пары дуновений прохладного ветерка, чтоб схватить температуру… Нервно сжимая зубами фильтр, Дазай мысленно готовился прийти домой и размышлял, чем занять себя. В первый же день им задали кучу домашки — может, ею заняться? Это скучно, но хорошо отвлечет. Поспать не вариант, ночью опять сожрет бессонница. Отыскать жилетку? Ну, можно, заодно перероет нетронутые с момента переезда вещи, возможно, откопает что-то еще. На повороте, где им предстояло разойтись, Федор растянул дрожащие белые губы в улыбке и протянул ладонь. Дазай пожал ее, надеясь согреть хотя бы на миг, отражая его улыбку. Коля сзади тихо захихикал, отводя взгляд — неужели так заметно?.. Ладно, плевать. Зато им весело. — Прекрасный был денек, — промурчал Дазай. — Смотри, не заболей. Я без тебя в школу ходить не буду. — А ты поспи хотя бы немного, — хрипловато ответил Федор, доставая еще одну сигарету. — Чтобы историк не грустил, что слишком неинтересно рассказывает. — Оу… — Дазай поднял брови. — Я его расстроил? Друг усмехнулся и мотнул хвостиком. Богдан фыркнул и похлопал по плечу, тоже встряхнул головой. — О, еще как. Едва глаза на мокром месте не были. Идет Первая мировая, а половина класса спит… — Да ну вас, — Дазай поправил рюкзак и оглянулся, помахал всем ладонью. — До завтра! Надеюсь, я высплюсь, чтоб никого не расстраивать больше. А в первую очередь — себя. *** Избежать встречи с Мори не удалось. Дазай и сам не знал, почему конечности вдруг похолодели, когда он зашел на кухню и увидел дядю. Прямая спина в домашней рубашке с закатанными до локтей рукавами, низкий хвост — насколько он знал, волосы тот еще не красил, седина их не тронула, — идеальные манеры: в левой руке вилка, в правой нож. Мори обернулся и улыбнулся только губами. — Привет, Осаму. Как дела? — Здравствуйте, — Дазай постарался как можно спокойнее улыбнуться в ответ и прошел к посудомойке, складывая туда грязную посуду. Никак не мог привыкнуть разговаривать с дядей «на ты». — Такой длинный день… Суматошный, я бы сказал. Он включил электрический чайник, залип на голубую подсветку. Стук приборов о тарелку вернулся, и каждый звук, хоть и был едва слышен за шумом чайника, вызывал тревогу. Дазай отошел к окну. Снаружи снова пошел дождь, небо затянулось противными ватными тучами. Вилка и нож звякнули, стул мягко отодвинулся, едва слышно спружинила дверца посудомойки. Чайник щелкнул и постепенно затих. Дазай продолжал стоять, подставив лицо потоку свежего ветерка из окна, открытого вверх, чувствуя взгляд Мори спиной. Глупо, так глупо его бояться… И разве он боится? Это страх? Что это вообще за эмоция? — Как ты себя чувствуешь? — голос дяди был тихим, но вкрадчивым. Будто кто-то, скрывая клыки, подбирался на мягких подушечках ближе. — В школе лучше, чем дома, или вымотало слишком сильно? Это были вполне нормальные вопросы. Естественные. Особенно после трех попыток самоубийства за три месяца. Особенно когда Мори сам зашивал ему руки, чтобы он дожил до приезда «скорой». Но у Дазая от этих слов все поплыло перед глазами. — В первый день всегда тяжело, — он кривовато улыбнулся. Было трудно подбирать слова и вообще шевелить языком. — Но в школе те, с кем я успел сблизиться… Так что все будет хорошо. «Все будет хорошо, Саму» Дазай резко выдохнул и заставил себя повернуться. Мори бросил в прозрачный чайник пару ложек заварки из бумажного пакетика, залил кипятком. Запахло ромашкой. Дядя, насколько он успел узнать, пьет только пуэр. Это… для него? Живот скрутило от внезапного чувства вины. Ради него стараются, ему хотят сделать лучше, хотя он — последний отброс на земле, который совсем не ценит этих усилий. Как… черная дыра. Сколько ни бросай в нее заботы, она так и останется бездонной. Мори накрыл заварочный чайничек грелкой. Дазай успел узнать, что ее шила Йосано, как и пару прихваток и фартук для духовки. Все в одном стиле: молочный фон с мелким принтом в виде веточек лаванды, сиреневая окантовка. На грелке — объемная вышивка в том же стиле. Им уже год, но все чистое и опрятное. — Я рад, что у тебя хорошие предчувствия насчет будущего. Но я спросил тебя про то, что ты ощущаешь сейчас. Вот оно. Мори повернул голову, и взгляд черных глаз заставил время остановиться. Цепкий, он бегал по лицу, считывал язык тела. Дазай ощущал себя попавшимся в ловушку. Нужно что-то сделать, нужно показать, что все нормально… Он скрестил непослушные руки и вздернул голову. — Что, если я не хочу об этом говорить? Хватит меня тормошить, это и делает мне хуже. Просто бередите раны без толку. Приподняв бровь, Мори повернулся к нему всем телом. Он-то выглядел расслабленно, совершенно обыденно. Хозяин дома и положения. И ведь нюанс был в том, что дяде не нужно скрывать эмоции: беспокойство за племянника, озабоченность его дальнейшей жизнью и психическим благополучием. Их практически не было. Дазай бы душу продал, чтобы у него было так же. — Ты очень похож на отца, — мягко усмехнулся Мори. Взгляд сменился снисходительным, будто перед ним был маленький ребенок. — Характер прямо как у моего брата. А внешностью — в мать. Пол ушел из-под ног. Дазай придвинул к себе стул и сел, закрыл лицо руками, чувствуя, как запах крови перекрывает аромат ромашки. В голове пронесся отдаленный звук захлебывающегося звонками телефона — типовая мелодия №2, ставшая для него похоронным маршем. Только не здесь, только не сейчас… Только не при Мори. Чего он добивался этими фразами? Зачем вывел его на это, если прекрасно знал, какой эффект на него окажут эти слова? — Зачем?.. — он не узнал свой голос: хриплый и чужой. — Ладно, да, вы добились своего, поздравляю. Да, мне херово. Это и так видно. Это не скроешь за улыбками, особенно от вас. Зачем меня триггерить в очередной раз? Рядом опустилась кружка с чаем, запах крови отстал и растворился. Дазай жадно схватился за ручку и сделал большой глоток, не обращая внимания на то, как обожгло язык. Мори сел напротив, сцепил руки. Зацепив этот жест краем глаза, Дазай почувствовал очередной приступ тошноты, сводящей живот. — Они любили тебя. — Если бы любили, взяли бы с собой! — голос сорвался, и он заговорил тише. — Они ушли и оставили меня одного, я им был не нужен. — Оставили, потому что хотели тебе лучшего. Чтобы ты продолжал жить. Счастливо жить вместо них, потому что у них не получилось. Дазай тихо заскулил, уронив голову в ладони. Все понимали, что он неспособен испытывать счастье. Он вырос неполноценным и таким остался. Где-то вдали продолжал звонить старенький телефон — стоило сосредоточиться на звуке, и он стал тише, а потом пропал. — Тебе нужна терапия, — спокойно сказал Мори. Этот мирный тон хоть и был лишен жалости и даже сочувствия, но все равно покоробил. — Если ты так реагируешь на простые слова и считаешь их триггером, с тобой точно все не в порядке. Даже больше, чем ты думаешь. И не надо ссылаться на слова горе-врачей из местного психдиспансера, которые убеждали тебя, что ты просто избалованный и требующий внимания придурок. Пятилетний ребенок будет компетентнее, чем они. Дазай скривился. Конечно, Мори знал, что они такие, но все равно отправил его туда и даже не скрывал намерений. Дядя сделал это, чтобы проучить и наказать. И чтобы не суетиться, убирая из истории его болезней попытку самоубийства. А еще времени самому присматривать за опасным пациентом не было, лишать девочек беззаботного лета не хотелось, вот и отправил к врачам, которые лишь сделали хуже, но заставили сцепить зубы и научиться справляться и там. — Не думаю, что я вообще в состоянии для терапии, — мрачно ответил Дазай, грея ладони о кружку. Пальцы болели от того, как было горячо, но он не убирал их, цепляясь за это ощущение, держащее в реальности. — Я уже пробовал, гиблое дело. Предложение неактуально, приходите позже. Вздохнув, Мори покачал головой и поднялся. Этот жест тоже взбесил. Дядя показательно вел себя вразрез отрицанию слов врачей из дурки: так, словно перед ним глупый и вредный подросток. Дазай скрипнул зубами, начал постукивать ногой по полу, но быстро прижал ее ладонью. Хватит подкидывать Мори основания снова упечь его в психушку. — Предложение всегда в силе. Как и просьба обращаться за помощью, когда тебе плохо. И разговаривать «на ты». Я всегда готов тебе помочь, пусть и не совсем теми методами, к которым ты привык, к которым привыкли в идеальных семьях из кино. Но ведь они тебе и не нужны. Я прав? Дазай прикусил губу, ощущая волну досады, от которой хотелось зарычать. Конечно, Мори прав. Он не вытерпит жалости и сочувствия к себе, не вытерпит, если с ним будут носиться, как с младенцем, доказывая очередной раз, что он больной. Жесткость дяди выводила его из себя, но казалась правильной. Ведь того, кто мог успокоить его идеальным способом, больше нет. — …Прав, — признал Дазай и поднял голову. — Я подумаю, правда подумаю. Но не сейчас. И… спасибо тебе. Кивнув, Мори вышел из кухни, оставив его наедине с остывающим чаем и сумбурными мыслями. Вечером, едва передвигая изрезанные ноги, Дазай зашел в комнату и встал посередине, окидывая ее взглядом. Темная и затхлая, покинутая, даже когда он внутри. Вещи раскиданы, на столе снова обрывки и обертки. Учебник по химии упал на пол — да и хрен с ним. Руки слегка тряслись, пока он открывал окно и пытался зажечь спичку, заслоняя от ветра, чтобы прикурить. Безнадега. Как ему жить завтра? Как ему дожить до конца недели, месяца? Двойка в календарике с пандой зачеркнута крестиком: уже три прошедших дня. Три из тридцати одного. Двадцать восемь дней. Дазай почесал лодыжку стопой второй ноги, поежился. Как же… Точно. Федор. Взяв телефон, он зашел в его профиль. Куча аватарок, но среди них не было ни одной с его лицом. Персонажи аниме, абстрактные мемы… Боже, это что, хентай?! Дазай тихо усмехнулся, выдыхая дым. Родственная душа. Сейчас на аватарке стояла какая-то дримкор картинка с компьютерами и человеческими глазами на экране. Строчка со статусом была пуста, время последнего посещения скрыто. Через пару минут Федор появился в сети. Дазай Осаму: куришь? Сообщение не отметилось прочитанным, но ответ пришел сразу же. Пф, шифровщик… Федор Достоевский: … Федор Достоевский: Признавайся, когда ты установил камеру мне на балкон? Дазай Осаму: просто мы соулмейты. Федор Достоевский: Все больше похоже на правду. Федор Достоевский: Придешь завтра? Дазай Осаму: хеееех, хороший вопрос… Дазай Осаму: постараюсь, скажем так. Федор Достоевский: Я буду ждать тебя. Сердце затрепетало. Дазай прикусил губу и заметил, что сигарета дотлела до фильтра. Взять еще или хватит с него? Он, вообще-то, не курил раньше, но никогда не поздно заиметь еще одну вредную привычку, которая может убить. Да и к чему париться, если его не станет меньше, чем через месяц? Подцепив ногтем новую сигарету, приятно пахнущую шоколадом, он сжал ее зубами и затянулся. Дазай Осаму: тогда я приду. Федор Достоевский: Вот и славно. А теперь пойдем спать. Дазай Осаму: да. Дазай Осаму: только докурим вторую. Федор Достоевский: … Федор Достоевский: Только докурим вторую.