✓
16 сентября 2024 г., 13:17
Август ван дер Хольт незнаком с понятием стыд.
— Стыд будет стоить мне времени, а я не могу его тратить.
Как и на многое другое, но именно этот факт заставляет Диму раскраснеться. Потому что достаточно сложно привыкнуть к тому, что он всегда слышит правду. Вне зависимости от того, о чём они говорят.
И каждый их разговор получается откровением.
Август не настаивает, но на обезоруживающие признания Дима отвечает своими. Пусть ему это не всегда даётся легко. Но он учится. Как будто в игре «правда или действие» он никогда не выбирал действие.
Вечер и без того жаркий, хотя кондиционеры пытаются создать приятную прохладу, но Дима чувствует как его лицо начинает гореть.
— П-почему ты спрашиваешь?
— Потому что ты мне нравишься, — Август улыбается, и наклонив голову, пристально наблюдает за тем, как он краснеет всё сильнее. — Разве причина не очевидна?
— Разве не о таком спрашивают, когда всё остальное стало… Обыденным?
Август легко смеётся и тут же тянется к нему, берёт за руку, кончиком носа касается костяшек и легко целует пальцы.
Дима быстро понимает, что он тактильный. Привычки человека, живущего за ширмой из людей. Невозможность выстраивать диалог со всеми разом. Эмоциональная отстранённость из-за собственного, не выбранного, положения. Необходимость многослойной брони там, где у людей обычно сердце.
Необходимость быть осторожным, чтобы не ударить током без надобности.
И то, как меняется лицо Августа, когда Дима сам берёт его за руку, сам обнимает. То, каким ломким становится его голос. То, как недоверие в его глазах сменяется восторгом. В этом так много горькой истории.
Дима ищейка, он научился находить причины. А что делать с ними, когда нельзя записать в рапорт, ещё не знает.
Особенно, когда Август вот так сидит на кровати рядом, в одном халате. В полутьме комнаты внезапно лишенный всех острых углов и ограничений. В воздухе остаётся слабый запах озона.
— Боюсь не дотянуть до обыденности.
Да, его призрак смерти. Напоминания о её близости заставляют Диму чувствовать себя совершенно беспомощным. Хотя не должны. Август говорит это только для себя, не ища чужой жалости. Только для борьбы с собственным страхом.
Работает ли это?
Дима не спросит. В такой откровенности больше жестокости, чем участия. А он не хотел бы быть жестоким.
— Не думай, — Август целует его плечо (когда только успел расстегнуть на нём рубашку?), и шепчет в кожу, перекатывая согласные на языке. — Raccontare.
Пусть и другой язык, но просьба очевидна.
Дима, правда, не уверен, каких тайн он ждёт. В кругах богатых и привилегированных он, должно быть, слышал гораздо больше подобных… Откровений. Словно чувствуя его сопротивление, Август добавляет:
— Можешь не говорить, если не хочешь.
— Хочу, — так же шепотом отвечает Дима. Прикрывает глаза, чувствуя как с него снимают очки. — Я просто… Никогда не думал об этом.
Теперь сумрак в комнате кажется гораздо темнее, а предметы расплываются. Да, так гораздо легче. Как будто он в дымке сна, где всё обратимо.
— Никакого осуждения, если ты волнуешься об этом.
Разве не должен?
— Я могу быть первым.
Конечно, может. Чтобы некуда было отступать.
«Это не соревнование», — напоминает Дима самому себе. Облизывает пересохшие губы.
Полумрак разгоняют слабые электрические вспышки, когда он начинает говорить.
***
Дима помнил: локти на стол не класть, наводящие вопросы не задавать, вести допрос не более восьми часов… Ладно, он нервничал. Это был их первый совместный выход: весна была богата на грабежи, угоны и катастрофический рост распространения синтетических препаратов. Времени было мало, за поимкой одного следовало раскрытие цепочек поставки, дальше сеть, задержания, и столько бумаг, что не перерабатывать вообще было невозможно, а перерабатывать только на половину не получалось. В какой-то момент за заполнением формуляров и составления обвинительных актов, он увидел как Игорь сосредоточенно вписывает данные в бланки. И его кружка с кофе стоит нетронутой. Должно быть, вернувшееся солнце и увеличивающийся световой день действовали на всех как-то по-особенному. У кого-то просыпалось желание работать. Так что на приглашение Августа он согласился, не раздумывая. Хотелось хоть немного выдохнуть и увидеть что-то кроме мрачных лиц на отходняке в каталажке. Но нужно было продержаться ещё целую пятницу. Целую пятницу, чтобы выяснить, остались ли за высоким воротником темнеющие засосы… — Взгляд у тебя такой мечтательный, — заметил Игорь. Но Дима ничего не мог с этим поделать. В конце концов, Гром сам выглядел первые месяцы свиданий с Юлей как пыльным мешком стукнутый — глупо улыбался, застывая на середине разговора, задумчиво выводил ручкой пчёлок прямо на заявлениях об увольнении, и зачем-то рассказывал задержанным стихи. Тренировался, наверное. Дима честно старался держать себя в руках, а мысли строго на рабочем курсе. Но получалось плохо. Постоянно возвращался к тому, что ещё семь часов и они снова увидятся. Шесть часов. Пять. Да, возможно, в эти моменты он был немного рассеянным. Возможно, он правда хотел чтобы рабочий день как можно быстрее прошел. Возможно, отвлекался на заставку в телефоне (на самом деле там была всего-лишь фотография переплетённых рук, ничего предосудительного). Игорь ещё спросил, зачем он так часто проверяет время. Возможно, ловит маленький сердечный приступ, когда получает в течении дня оповещения о том, что абонент в сети. Август на самом деле редко пишет что-то, предпочитая оставлять всё для звонка или встречи. И чтобы не отвлекать, и чтобы не отвлекаться (несовпадение часовых поясов это тоже неприятно). Дима в курсе того, что несмотря на показной образ наслаждающегося жизнью наследника многомиллионной компании, Август живёт контролем своего бизнеса. И это, конечно, похоже на попытку компенсировать невозможность управления собственной жизнью… Но они оба стараются не обсуждать работу, когда видятся. Иногда (и Дима правда хотел, чтобы это происходило чаще, но не знал, как об этом написать или сказать. Не будет ли это слишком навязчиво?) Август присылает ему фотографии из деловых поездок: западное побережье Швеции, куда попадает только его тень, цветущие поля в Голландии, фото сделано из авто и смазанный силуэт Августа виден в зеркале заднего вида, ночное фото с обзорной площадки небоскреба Тайваня. Последнее фото у Димы любимое, там видно Августа в отражении, в непривычных футболке и шортах, он кажется каким-то слишком домашним. Хоть и за тысячу километров от дома. И от него. — Дим, а давай поработаем немного? — Игорь положил на стопку дел перед ним шоколадный батончик. — Это тебе подкрепиться. — Спасибо. Да я вроде и не голодный. — Он протёр глаза под очками и потянулся. — Слушай, я понимаю что они все говорят о разных точках распространения, но такое ощущение, что места связаны. И если Лунеев правда замешан, то эти места должны не просто кишеть его людьми. Они точно должны знать на кого работают, чтобы не было никакой утечки. Одно дело работать на банду, другое на прокурора. Кто-то же должен дать нам хоть одну зацепку! Игорь подпёр щёку кулаком и задумчиво уставился на фотографии задержанных распространителей. — Давай ещё раз. Мотив? — Ну смотря для кого. Основные и их соучастники — обогащение. Сборщики — тоже обогащение. Сбытчики обеспечивают себе доступ к продукту на деньги, которые получают с распространения. — А контрабанда в третьи страны? — Только обогащение. Обычно те, кто выше, с собственным товаром ничего общего не имеют. — И они не клановые, типа Дагбаевых. — Ну да, не похожи. — Но они как-то вычисляют своих. К ним не подмазаться, притворившись «своим». — Игорь невидящим окинул взглядом участок, вздрогнул и снова уткнулся в папку с досье. — Нет татуировок. Нет меток. Нет членских карточек. По запаху они друг друга опознают, что ли? Шпионские игры какие-то. — А что, если… — Дима надорвал упаковку и ткнул шоколадкой в сторону серой папки, имя прокурора на ней не стояло, но они оба знали, что она собирается именно для него. — Нет, фигня какая-то в голову лезет. — А давай Савицкого проверим. Одним из первых его тогда повязали. Его какой-то фонд на реабилитацию взял. Махаон или что-то такое. — Игорь достал из кипы папку и пролистал, ища заключение суда. — Да, точно. На Бассейной. Посмотрим на него. Поболтаем. Мало ли, вдруг подобрел после капельниц. Дима кивнул, выключил лампу и подхватил форменную куртку, направляясь к выходу. Других зацепок всё равно не было, а разговоры-допросы у них последнее время как-то удавались лучше прочего. И только на выходе из участка он понял, что Гром так и застыл над столом. Пришлось возвращаться. — Так мне одному сходить? Игорь вздрогнул, чуть не разлив кофе, обалдело уставился на него, по совиному моргая, и тут же засобирался. — Не, вместе поедем. Только давай в кофейню за чем-то жопослипательным заедем? — Хорошо, — покладисто согласился Дима, отставляя его кофе подальше от бумаг. — Ты спишь плохо? — Как младенец. — Невозмутимо отозвался Игорь и ушёл от вопросов в сторону Савельевой, расписываться за ключи. Когда они оба устроились в служебной машине, Дима с подозрением окинул его взглядом. — Как младенец это просыпаешься каждые пару часов и требуешь еду? — Но тут же добавляет, видя, как Игорь хмурится. — Это шутка. — Нормально всё. Сказал конечно так, что сразу стало ясно — ничего не нормально, но Дима не собирался давить. Игорь был тот ещё шифровщик, через пару часов сам выложит всё как на духу, когда надоест в голове гонять одни и те же мысли. Так что он отвлёкся на вид из окна и весенний Питер. Щурясь от солнечных бликов, он думал, что Август ближе к вечеру вернётся из командировки. Они даже поужинать вместе успеют. И может даже, такое возможно, наверное, ведь не только вот и… — Кофейня, — вдруг буркнул Игорь и протянул ему пару мятых сотен. — Ага, сейчас. — Дима попытался выскочить из машины, пока не понял, что его удерживает ремень безопасности. — Ты хочешь тыквенный латте с корицей и посыпушками сверху? — Лучше американо. И сиропа побольше. Народу было много, так что стоя в очереди он осматривался, подмечая держащиеся за руки парочки на свиданиях. Букеты. Да, букет был бы кстати. Кому не нравилось получать цветы? Нет, наверное, такое было, но он был обязан попробовать. И держать его за руку. Просто так, потому что мог. Чувствуя, как кожу покалывает. Не отпускать. Мысли постоянно возвращались к тому, как Август на прощанье наклонился к нему, бережно придерживая очки, и поцеловал так, что Дима забыл где они и что только что попрощались. Хотелось затащить Августа в квартиру, обязательно вежливо предложив чай и себя вот прям сейчас. Когда в парадной у кого-то этажом выше хлопнула дверь, они отскочили друг от друга как пара испуганных подростков и Дима совершенно искренне рассмеялся, пряча лицо в ладонях. Август, казалось, не понявший причины, только улыбнулся и пожелал ему спокойной ночи. И ушёл так быстро, что когда Дима уже в квартире сполз по запертой двери на пол, совершенно бесстыдно дроча на мысль о продолжении, не сомневался, что Август в машине занят тем же самым… — Ваш кофе. Он должен был перестать так выпадать из реальности. Возвращаясь к машине, Дима твёрдо зарёкся думать только о работе. Хотя бы оставшееся время. — Знаешь что, я взял тебе супер-сладкое эспрессо. Там шоколадный топпинг, кокосовая стружка и кокосовый сироп. Игорь? — Он помахал стаканчиком перед лицом напарника. Напарник угрюмо жевал оставленный им шоколадный батончик и выглядел каким-то совсем несчастным, и Диме даже совестно стало, что он за собственными мыслями не заметил в друге резкую перемену. — Что-то случилось? Между тобой и Юлей? Игорь покачал головой и забрал у него кофе. — Нет, товарищ Фандорин. Это что-то со мной. Я… Не говорил ей ничего пока. — А мне скажешь? Игорь оглянулся по сторонам, как будто в пропахшей кофе служебной машине их мог кто-то подслушать, пригладил волосы и, не глядя на него, сказал: — Мне… Херня всякая мерещится. — Как от недосыпа? — Осторожно уточнил Дима. — Ну типа. — Но ты хорошо спишь. — Засыпаю как по команде и просыпаюсь от будильника. Да и выглядел он нормально: ни красноты белков, ни синяков под глазами, хороший аппетит. — А?.. — Чернуха кровавая. — Нехотя ответил Игорь и залпом выпил кофе, как будто это была вода. — Не буду подробности говорить. Херня всякая. Он редко признавал подобные поражения и Дима почувствовал наравне с тревогой за его состояние, тепло в груди от доверия. Положив руку ему на плечо и заглянув в глаза, предложил: — Знаешь что? Давай ты возьмёшь отгул и пройдёшь внеплановую диспансеризацию. Прямо сейчас тебя и запишем. Если это что-то вроде переутомления, то сразу станет понятно. А нет, так направят к профильному специалисту. И ты отдохнёшь. Хотя бы немного. — А Савицкий? — В понедельник сам к нему заеду. Не исчезнет же он за выходные. Игорь внимательно посмотрел ему в глаза и протянул раскрытую ладонь. — Никому? — Гостайна. — Клятвенно пообещал Дима, отвечая на рукопожатие. А потом потянул его на себя, обнимая, и Игорь с какой-то несвойственной ему силой вцепился в его плечи. С ним точно что-то не то творилось. Но о нём было кому позаботиться, а значит, часть лекарства была уже здесь. — Сила дружбы стаи? — И любви, — Дима авторитетно поправил очки. Игорь усмехнулся и напряжение из его плеч ушло. В участок они возвращаются, когда до конца рабочего дня остаётся не больше получаса. Дима воюет с порталом пациентов, держа перед собой документы Игоря, и недоумевает как тот избежал обязательной регистрации на госуслугах, интернет-следа из запросов о ближайших кафешках, и нормального смартфона. Игорь, сидя напротив, собирает из старых нормативных актов пингвинчиков. К седьмому они даже перестают быть кособокими. — Так, я тебя записал. Вот адрес. Вот имя врача. Цветков, ты свои дела раскрыл, чтобы наши подслушивать? Я так и думал. Всё, — Дима посмотрел на часы. — Мне пора. — Кудай-то ты так рано? — Притворно хмурясь, протянул Игорь, ухватив его за край толстовки. — А, погоди. Светишься как лампочка. На подзарядку полетел. Ну, хорошо тебе отдохнуть, Казанова. Дима закатил глаза, но возражать не стал. Ему правда было тяжело перестать улыбаться, уголки губ сами поднимались. А в животе поселились бабочки. Пожелав сослуживцам хороших выходных, он неспешно отправился по подсыхающим лужам через знакомую арку, и на углу Королёва купил букет подснежников у бойкой бабулечки. Отвлекаясь на переписку с Витей и надеясь, что это заставит его перестать нервничать, он дошёл до нужного дома. И понял, что на самом деле стало только хуже. Помимо того, что ещё утром казавшаяся хорошей идея с цветами вдруг стала глупой, так ещё и сердце забилось где-то в районе горла. А вдруг ему не понравится? С чего вообще ему должны понрави?.. Нет! Это были его знаки внимания. Он никем не притворялся. Он был самим собой. Именно это Август и ценил. Дима увидел себя в отражении двери, поправил очки, улыбнулся и решительно вошел. Уже на выходе из лифта его встретила Агата. Он запомнил её хотя бы потому, что из всей свиты Августа у этой женщины были неоновые татуировки на голове вместо волос и неизменные путеводители по Питеру в руках. — Добрый вечер, Дмитрий. — Добрый вечер, Агата. — Третья дверь слева. — Она осмотрела его с ног до головы и подмигнула. — Предчувствую свободные часы. Дни. Недели. Отпуск был бы так кстати. Он ничего не ответил, бабочки вдруг превратились в камни и откуда-то вылезло воспоминание о экзамене по криминалистике. Вот что было испытанием, а это не было. Вообще ни разу. В комнату он заходит с ощущением, что попал к самому придирчивому преподавателю и от этой оценки зависит всё. Но выбора нет. Дима громко сглатывает. Август в строгом костюме, как в броне, подписывающий какие-то бумаги на планшете в руках помощницы. Что-то негромко говорящий стоящему за плечом невозмутимому Отто. Совершенно в своей стихии — сосредоточенный, собранный, смертельно красивый, мгновенно просчитывающий следующие шаги. Как будто работа едва ли не всё, чем он живёт. «Похожие», — мелькает неожиданная мысль. Конечно, только до тех пор, пока не поднимает глаза, поспешно снимая тёмные очки, замечая гостя. Вера сказала, что в этом костюме он выглядит хорошо. Не так, как будто достал его с выпускного. Что уже лучше ожидаемого. Хотя Августу хватило бы такта ничего не сказать, даже если бы он пришел в рабочей форме. Но он улыбается, и это странным образом стирает всю тревогу. Камни и бабочки исчезли, вечернее солнце за окном 10 х 20 метров засветило ярче, а он ощутил тотальное спокойствие. — Ничего страшного, что я пришёл раньше? Он вряд ли успевает понять, что они остаются одни. Август каким-то непостижимым образом крадёт всё его внимание. Дима даже не успевает подумать. — Можно я тебя поцелую? От чего-то так важно получать разрешение Августа. Не только из-за случайных ожогов, тщательно скрытых и болезненно заживающих (спасибо Отто за тайно переданную мазь). Ведь если он тщательно возводил стены вокруг себя, то это было не просто так. И Дима предпочитал стучать, а не сминать их, даже из лучших побуждений. Обнимать Августа было так же странно — под плотной тканью чувствовались твёрдые секции позвонков, гудящие в тишине, иногда двигающиеся от набирающегося заряда. Со слов Августа, кожа вокруг была не чувствительной, но любое давление было неприятным. Так что Дима держится за его предплечья, по привычке приподнимаясь на цыпочки, и мир перестаёт существовать, когда их губы встречаются. Остаются только нежные прикосновения и то, как Август обнимает под толстовкой, оглаживает лопатки, прижимает к себе. Так, что стоящий на цыпочках Дима почти виснет на нём, но он не сдвигается ни на миллиметр, легко удерживая его вес. И такая небрежная демонстрация силы оседает теплом внизу живота. — Мечтал об этом весь день. Август зеркалит его улыбку. — Я тоже. Признанием прошило как током, от макушки до пяток. И опять заставило сердце стучать не в такт. И словно в подтверждение своих слов, Август возвращает ему поцелуй, но в этот раз куда увереннее. Зарывается пальцами в его волосы, несдержанно задевает зубами, и задушено стонет, когда Дима жадно отвечает. Губы немеют. Он забывает как дышать и колени слабеют. Это сложно прекратить и он не знает, кто первым находит силы отстраниться. Август держит ладонь на его щеке, поглаживая кончиками пальцев. Осторожный, как будто Дима может рассыпаться от его прикосновений. — I need… — упирается лбом в его, не открывая глаз и шепчет в губы. — Oefening. Тренировка. Прежде чем мы поехать. Во время возбуждения его голос становится хриплым, слова отрывистыми, иногда пропадают окончания или не совпадают согласования. Дима находит это ужасно милым, хотя он не сознается. По крайней мере, до тех пор, пока не будет уверен, что Август на подобное не обидится. Должно быть, сложно удерживать в голове все эти языковые мелочи. И поцелуи ни разу этому не помогали. Возможно, это говорило об их качестве. — Да. Это. Хорошо. — Дима сделал шаг назад. Кажется, он тоже забыл как составлять слова в предложения. Господи, покрасневшие губы Августа были грехом! Недостаточно красные. Он должен был этим заняться. Он хотел прикрыть рот ладонью, сдерживая смешок, и тут заметил, что слишком сильно сжимал в руке букет. Отступать было некуда. — Это тебе. Этой весной они особенно… Красивые. Все сомнения, что Августу может не понравится, тут же пропадают. Он так бережно берёт обвязанные лентой цветы, как будто это самый драгоценный подарок, что он получал. Его глаза как-то неестественно мерцают. — Bedankt. De bloemen zijn prachtig. — Он прочищает горло и поправляется. — Спасибо. Это прекрасно. Но я должен идти на тренировка. Сейчас. — Конечно. Я подожду. Август кивает и решительным шагом направляется к дверям, но на полпути останавливается. Возвращается, тянет Диму под локоть к своему столу и усаживает за него. Пододвигает к нему запотевший бокал. — Это займёт не более получаса. — Столько, сколько нужно. Эй, — Дима поймал его за руку. — Тебе правда не из-за чего переживать. Август только кивает, но не отвечает. Румянец на его щеках какой-то неестественный, лихорадочный. Но Дима думает, что успеет об этом спросить позже. Он привыкает к тому, что у Августа зачастую стёрты разницы в часовых поясах и работа никогда не заставляет ждать. А значит и времени на снятие напряжения и выбросы накопившегося электричества иногда не хватает. Это на самом деле самое простое из всего, что связано с Августом ван дер Хольтом — ожидание. И Дима совсем не против. Холодное розовое шампанское как нельзя кстати, есть чем занять руки и голову. А ещё это вкусно. Хотя бокал Августа стоит нетронутый. Должно быть, ждал его с предвкушением что-то отметить? Или это была своеобразная подготовка к вечернему выходу. На столе, помимо всего прочего, рядом с кипой чертежей и аккуратными заметками поверх ровных линий, он видит обложку со знакомой фамилией на латинице. Из книги торчит закладка, сделанная почему-то из визитки. Как будто Август тоже торопился, наспех ища что-то в кармане. Не мятая сотня, как однажды было у самого Димы. Хотя, откуда бы у Хольта наличные в кармане. Глупость. Август не сказал на его рекомендацию «да, как-нибудь потом», он действительно решил ознакомиться с книгой. Потому что незачем откладывать. Как и со всем остальным. Дима старается держать это в голове, когда кажется что они оба слишком спешат. Не то, чтобы он сам привык выжидать месяцами или опаздывать и тратить чьё-то время. Но спешка сбивает с толку. Слишком много эмоций, слишком много обрывочных несобранных мыслей. К такому Дима не привык. Август торопится жить. Его «эта жизнь первая и последняя, я не хочу упускать шанс» — пугает опрометчивыми поступками. Он не боится действовать. Хотя последнее слово характеризующее Хольта это «легкомысленный». И всё же. Есть то, что Дима не может игнорировать. Влюблённость — лучшее чувство на свете, только вот бросаться в неё с головой он не может. Не имеет права. И страшная, отвратительная мысль возникает так внезапно — это ведь ненадолго. Нельзя так думать. Он ужасный человек! Залпом выпивает остатки шампанского и жмурится до слёз, стараясь переключить внимание на что-то ещё. Прикусывает язык. Боль немного отвлекает. Он делает несколько глубоких вдохов. Это просто дурацкая мысль, а он на самом деле не такой. Осознанность… Отравляет? Он завидует тому, как другие могут бросить всё и вся из-за влюблённости. Наплевав на долг и обязательства. На остальные жизни. Осознанность царапает за рёбрами. До самого сердца. Думай о последствиях. Но, может быть, для Августа это приятный «курортный» роман? Он легко даёт волю чувствам. Не привык останавливаться на полпути, когда ему что-то нравится. И когда не нравится тоже. Но так ведь действительно проще. Не зацикливаться на горьком «потом», не заглядывать вперёд. Только сегодняшний день. Проще ведь? Кому проще-то? Всем? Когда Август возвращается, на лацкане его пиджака бутоньерка из подснежников. И Дима улыбается совершенно искренне. «Здесь и сейчас» — имеет смысл.***
В машине он несколько раз одёргивает себя, чтобы не начать разговор занимающий теперь мысли. Это точно не сделает вечер лучше. А он очень хочет, чтобы Августу понравилось. И разговор о том, что между ними происходит точно некстати. Он может позволить себе насладиться вечером. И как будто лишая себя возможности переживать, он осторожно берёт чужую руку. Слабый удар током компенсируется улыбкой Августа, который глядит на их переплетённые пальцы. Дима чувствует себя пристыжённым, когда он понимает что Отто в зеркале дальнего вида всё это замечает. Хотя он остаётся невозмутимым и собранным. Чуть менее похожий на рекламный плакат. Дима усмехнулся, с запозданием понимая что шампанское на голодный желудок было не лучшим решением. Шампанское. Август позаботился о том, чтобы заставить его хоть немного расслабиться. Внимательный к деталям. — Ты непривычно молчалив. — Замечает он, склонив голову набок. — И постоянно трогаешь губы. «Это чтобы не взболтнуть лишнего», — хочет сказать Дима, но говорит другое: — Понравилась книга? — Да, — соглашается Август и с жаром добавляет. — Не заметил как прошел перелёт, увлечённый verhaallijn. Особенно о том, что нет большей муки, чем ожидать неминуемую, предрешенную смерть. Знать и видеть её. Hoe ze vervormt. Такое точное замечание! Как будто… Он осекается, как будто не хочет продолжать мысль и тут же добавляет: — Мне понравилось. Немного сложно про… Через что-то… — Продираться, — подсказывает Дима. — Да, продираться через некоторые уточнения и диалоги. Но увлекательно. — Я рад. На самом деле всегда любопытно узнать как кто-то другой воспринимает текст, который тебе нравится. Ты тоже можешь прислать мне книги, которые тебя зацепили. Это был бы интересный обмен рекомендациями. Август кивает, кажется полностью захваченный этой идеей. — Только список, Август. Не книги. Кажется, это своевременное уточнение. — Если ты так уверен, — он не поворачивает головы, как будто увлечён городом за окном. — Абсолютно. — Дима чуть сильнее сжимает его руку. — Я хороший боец гугла и смогу найти в интернете книгу. — Бумажные версии всегда приятнее. — Да. Но электронная занимает меньше места. — Её время от время нужно обновлять. — Время от времени. Нет, мне точно не нужна новая. — Как скажешь, wonder. — Август подносит их переплетённые руки к губам и говорит, глядя на него. — Как ты скажешь. И целует совсем невесомо, но кожу жжёт. От необходимости отвечать его избавляет Отто, заглушая мотор. На улице ранний вечер и около театра ещё никого нет, что не мешает Диме подумать о нежелательном внимании, которое может сказаться на репутации HOLT.ink. Хотя Август наверняка и об этом позаботился. И, судя по улыбке, догадывался о его мыслях. Он ведь не мог?.. Не мог же? Но нет, в холле он видит других людей около гардероба и мысленно выдыхает. Впрочем, Август уводит его дальше, в какие-то безлюдные переходы, где среди почти полной тишины создаётся впечатление, что они остались одни в здании. — Куда мы идём? — В ложе. Сейчас ещё рано даже для первого звонка, поэтому ты можешь осмотреться. — Август поддерживает его за талию, мягко направляя к лестнице. — Посещал оперу раньше? — Не оперу. Были семьёй на балете Щелкунчик, когда мне удалось достать билеты перед Новым Годом. К нам тогда приезжала московская труппа и сестра очень хотела попасть на их выступление. Последний раз, когда мы выбирались все вместе на что-то подобное. — Не понравилось? — Август берёт его под руку, неспешно идя вдоль галереи, давая ему время рассмотреть картины. — Нет, что ты! Очень понравилось. Просто билеты не всегда можно достать и цены на них бывают какими-то неоправданно высокими. Но атмосфера волшебная. — Он с восторгом оглядывается по сторонам. — Красиво. — Я знаю, — Август не сводит взгляд с его лица. — Не могу налюбоваться. Дима старается не краснеть, но кажется Хольту слишком нравится его смущать. Когда они проходят через аванложу, раздаётся первый звонок. Ложа «полностью в их распоряжении», чтобы это не значило. Хотя, Дима догадывается. Он выглядывает с балкона вниз, где в партере рассаживаются первые зрители. Занавес колышется, в оркестровой яме негромко разговаривают исполнители, занятые проверкой инструментов. Свет массивной люстры и бра вдоль стен заставляет позолоченные элементы отделки сиять. А тяжелая ткань занавеса, и шторы вокруг ложи, кажется крадут оставшиеся звуки. Всё кажется как будто несколько глуше. Август помогает ему снять верхнюю одежду. — Можешь отдать свой телефон Отто. — Зачем? Я уже поставил его на беззвучный. — Считай это моей просьбой. — С усмешкой отвечает Август, стягивая перчатки и бросая взгляд вниз. — Думаешь о том, как было бы хорошо это нарисовать? — Нет, — Дима передаёт телефон Отто, который тот прячет в нагрудный карман. — Стараюсь вспомнить о чём должна быть постановка. Она ведь на французском, да? — Над сценой экран для супратитров. Но даже если не успеешь за ними, это не имеет большого значения. Зачастую слышать и чувствовать достаточно. — Я учту, — Дима осматривает пустые кресла, на которых лежат программки. — Ты выкупил всю ложу. Август пожимает плечами. — Так проще. Не люблю отвлекаться. — Или мешать кому-то? — Это тоже. Дима выбирает кресло в первом ряду, когда раздаётся второй звонок. В зале становится заметно темнее, а шепот людей внизу громче: шелестят платья, затихает приглушенный смех, кто-то кашляет. И только ложи вокруг и напротив остаются пустыми. — Да не может быть! Дима старается говорить тише, но всё равно получается неожиданно громко, от чего он тут же краснеет, понимая что привлёк внимание зала. — Het is heel belangrijk om de stilte te bewaren, — наклонившись к нему негромко говорит Август, сжимая его плечо. — Необходимо соблюдать тишину. У него получается слишком самодовольно. Так что не остаётся сомнений. Он совершенно невозмутимо занимает кресло по правую сторону от Димы и делает вид, что увлечён программкой. — Ты выкупил весь этаж, — возмущенно шепчет Дима, отодвинувшись на кресло как можно дальше, чтобы его не было видно. — Если тебе интересно, то моя команда через две ложи от нас. Из тех, кто хотел попасть на постановку, конечно. А Отто, например, большой любитель оперы, здесь уже второй раз. Дима оглядывается и Шрайбер, сидящий во втором ряду, кивает. Оставшиеся возмущение заглушает третий звонок. А довольную улыбку на губах Августа скрывает наступившая темнота. Хотя, Дима не собирается отпускать эту тему и обязательно вернётся к ней после… свидания. Их первое настоящее свидание за пределами отеля. Он поправляет очки и аплодирует вместе со всеми, когда в оркестровую яму входит дирижер. Когда овации затихают и занавес поднимается, Август в темноте находит его руку и мягко гладит подушечками ладонь. Как будто совсем не понимает, что концентрация Димы рядом с ним и так стремится к отрицательным значениям. Впрочем, слежение за актёрами в ярких нарядах и чтение перевода всё же заставляют отвлечься. Август больше никак не отвлекает его, даже не пытается прикоснуться, когда Дима убирает руку и подхватывает громкие аплодисменты после очередной арии. Время до первого антракта, если он правильно помнит, это около сорока минут, пролетает незаметно. И действие на сцене увлекает его так сильно, что только какие-то редкие звуки снизу напоминают о том, что в здесь есть ещё люди. В темноте кажется, что постановка только для них двоих. Когда в зале становится светлее и он наконец переводит взгляд со сцены на Августа, оказывается, что тот смотрит на него, подперев кулаком щёку. — Что? — Тебе понравится театральный сезон в Амстердаме. Дима усмехается и качает головой. — Я найду способ сбивать тебя с толку так же, как ты это делаешь со мной. — С нетерпением буду ждать этого. Веселье в его голосе ни с чем не спутать. Отто позади них тактично прочищает горло и Дима вспоминает, что здесь они не одни. — Wat? — Не поворачивая головы, спрашивает Август. Что отвечает Шрайбер Дима при всём желании не разбирает, но Август неожиданно усмехается и больше ничего не говорит. Только устраивается на сидении так, чтобы ногой задевать ногу Димы, и подмигивает ему. Он всегда так близко, что запах его парфюма потом надолго остаётся на одежде. И Дима не может сказать, что ему это не нравится. Он бы не стал врать. Потому что вернувшись со смены в квартиру первым делом вытащил из корзины с бельём рубашку со вчерашней короткой встречи, и уткнулся в неё носом. Привычный запах успокоил. Теперь в квартире пахло так, будто Август был здесь. Хотя находился в гонконгском офисе и вряд ли думал о том, что кто-то в промозглом Питере не может его дождаться. А потом раздался телефонный звонок и на экране поцарапанного смартфона появилось знакомое имя… — О чём задумался, beste vriend? — О том, остаётся ли на твоей одежде мой запах. — Спокойно ответил Дима, стараясь сохранять невозмутимость, смотря ему в глаза. Август недоумённо поднял брови, словно не сразу понял смысл сказанных слов, а потом на его лице появился слабый румянец. И вдруг он громко рассмеялся, совершенно не обращая внимание на собственную просьбу о тишине. Как будто нарушать правила было для него привычнее, чем соблюдать их. — Ты быстро учишься, schat. — Это не ответ, — он старается не улыбаться. И тут снова гаснет свет, но он видит как Август кивает, как будто ответит позже. Например, во время второго антракта. Дирижера снова приветствуют бурными аплодисментами, не затихающими даже когда занавес поднимается. Декорации сменили и… Август обхватывает его запястье, большим пальцем потирая вены под манжетом рубашки. И Диму от чего-то этот жест бросает в жар. Он даже не успевает спросить что случилось, когда чувствует как Август настойчиво тянет за руку, и ему приходится перебраться на соседнее сиденье. И сесть между его ног. Обитое бархатом кресло достаточно широкое, чтобы им обоим хватило места. Но Дима может чувствовать через несколько слоёв ткани как над лопаткой сильно стучит чужое сердце. Слова застревают в горле, когда Август обнимает его со спины и предупреждающе кладёт палец на его губы. Дима кивает, показывая что помнит про соблюдение тишины. И ладонь тут же опускается ниже, пальцы проходят вдоль горла и по верхним пуговицам рубашки. Кожу щиплет от слабых разрядов. Мурашками бегут вдоль позвоночника так, что он не намеренно сводит лопатки. Глаза против воли закрываются. Но от этого только хуже. Кажется, что его чувствительность выкрутили на максимум — музыка, голоса, шепот в партере, как будто рядом (как будто осуждающе), тяжелое дыхание Августа, щекоткой оседающее на коже. Темнота дарит ему тысячи глаз, как будто за ним наблюдают, но Август держит его. Август никому его не отдаст. От него пахнет чем-то горьким, терпким, и совсем слабо цветами из бутоньерки. И запах, так же как Хольт, обнимает его. Голова кружится от шампанского или от сбитого дыхания, оставляя его один на один только с одной потребностью. Необходимостью получить всё, что Август может ему дать. Совершенный в своём искушении. Дима не смог сдержать дрожь, когда тёплая ладонь, жар которой он ощущал даже через одежду, прижалась к его животу, едва не касаясь пряжки ремня. Второй рукой Август мягко повернул его голову, держа большой палец на его губах, а остальными обхватив подбородок. И поцеловал влажный висок. Где-то там внизу закончилась очередная ария и в зале раздались аплодисменты. Дима, часто дыша, и не зная куда деть руки, сжал подлокотники кресла. Пока Август беззастенчиво касался его прямо перед… Господи, они даже не были одни! Стыдом обожгло так же сильно, как током, когда он дёрнулся, как будто пытаясь вырваться. Но Август воспользовался этим, положив ладони на его бёдра, разводя их и с силой поглаживая по внутренним сторонам, разгоняя кровь. Хотелось больше. Боже, Шрайбер ведь наверняка всё видел! Или он не отрывая взгляда следил за сценой. Пожалуйста, пусть опера его волнует больше, чем… чем… Август накрыл его член ладонью, сжимая через брюки, и Дима поперхнулся воздухом. Его возбуждение слишком очевидно и он не знает, чувствует ли Хольт себя польщённым такой реакцией. Не видит его самодовольную улыбку. И неожиданную нежность во взгляде. Не так он представлял себе их первый раз… Ложь! Он хотел, чтобы Август сделал что-такое безумное. По-хольтовски бесстыдное. Даже если на самом деле следовал его словам, сказанным когда-то в полутёмной спальне. Он хотел быть честным, ведь Августу это нравилось. Так что он, теряя собственную сдержанность, упирается пятками в пол, упирается головой в чужое плечо. Ткань пиджака холодит разгорячённую щёку. Ещё один поцелуй, теперь в лоб. И бесстыдно расставляет ноги шире как будто больше раскрывая себя для чужой ладони, чем Август пользуется. Наконец перестаёт его дразнить, просовывает руку под бельё и обхватывает его член влажной ладонью. Предусмотрительность была так кста… Дима задохнулся, от быстрого безжалостного темпа. Кажется, застонал, совсем потерявшись в ощущениях. И с благодарностью почувствовал пальцы на губах. Кажется, мазанул между ними языком, и дыхание Августа над ухом сбилось. Но не осмыслить, ни использовать эту информацию он не может — кожа горит, а непривычно умелая чужая рука на члене лишает остатков осознанности. Сжимает его так приятно, пальцы с нажимом проходят по уздечке. Август касается его так, как будто знает как лучше. Как будто знает его. Как будто подглядел однажды. — Ze kunnen je horen jammeren, — тепло выдыхает ему на ухо, мажет губами по щеке. Шепот щекотный, заставляет мурашки бежать по телу, но слов Дима не понимает. Пальцы на ногах поджимаются от удовольствия. Жарко, ткань липнет к телу, и ему кажется, что он слышит влажный звук с которым сам толкается в тугой кулак. К чёрту! Пусть слышат. Ему никогда не было так хорошо. И так сладко. Сама мысль о такой безнаказанности жжёт виной и удовольствием. Август с темнеющими глазами говорящий «всё что захочешь.» Всё. Что. Захочешь. И Дима сейчас упивается этим разрешением. Этим принятием. Тяжело дыша и дрожа всем телом, он заводит руку назад, кладёт ладонь ему на затылок, путается пальцами в волосах. И мокро целует, всхлипывая в поцелуй. Так хорошо. «Август, с тобой так хорошо», — хочет сказать он, но получается проскулить только имя. Голос срывается. Нужно быть тише. Нужнонужнонужно… Он жмурится до искр перед глазами, пачкая бельё. Август проглотил его стон вместе с поцелуем. Губы кололо от слабых разрядов, но было слишком легко игнорировать боль, когда чужой язык касался его собственного. Так настойчиво и напористо, что схлынувшее возбуждение как будто бы снова вернулось, опалило нервные окончания. На самом деле это не так. На самом деле, Дима не может собраться. Тело ощущается как желе и с непривычки долго напряженные бёдра отдают слабой болью, когда он пытается их свести. Август оставляет последний обжигающий поцелуй на его губах, прежде чем отстраниться. И тут же облизывается, глядя на него совершенно безумным взглядом. В голове ватная тишина, почему-то больше никакой музыки. Неизменным остаётся только чей-то кашель внизу, в партере. И какая-то слишком неестественная темнота в зале. Дима смаргивает, бросает быстрый взгляд вниз, где светятся только экраны мобильников. На сцене мелькают фонари, кто-то суетится, громко переговариваясь. — Кажется, какие-то неполадки с электричеством, — с усмешкой говорит Август, продолжая обнимать его одной рукой поперёк груди. — Наверное, нам придётся досмотреть постановку в следующий раз. Отто, подгони машину. Жгучий стыд возвращается многократно усиленный. Шрайбер был за ними всё это время. Он знал. Дима никогда больше не сможет посмотреть ему в глаза. Но… На самом деле он не видел. Август не позволил бы ему увидеть. Август позаботился о том, чтобы это было для двоих. Он знал, что несмотря на все слова, Дима бы не хотел быть действительно раскрытым. Застигнутым врасплох в неподобающем виде. Август снова целует его в висок, мягким поцелуем налегает на щёку. Дима переводит дыхание, приходя в себя. Хочется пить, зацелованные губы жжет. Или он всё же получил ожог. Небольшая цена за близость. Не хочется двигаться, в тёмном зале он всё ещё может не думать об остальном. Например, как будет смотреть на Августа после того, как они выйдут отсюда. Не нарушать молчание. Потому что пересохшее горло сжимает от смущения. Не быть ответс—когда он вдруг стал избегать этого?—венным за собственное желание. Постыдное, сказанное приглушенным шепотом, оставшееся где-то там, в темноте чужой спальни. Не осуждённое. Не высмеянное. Принятое. Август награждает его ещё одним поцелуем в волосы. Его голос такой довольный. — Ты первый, кто заставил меня… И вдруг выбитые пробки как-то сами собой объясняются. Нет никаких проблем с электричеством. Есть только один Дмитрий Дубин, который, кажется, даже не знал, что может быть причиной чьего-то удовлетворения. Ещё один нежный невесомый поцелуй. Удар тока совсем слабый. — Теперь, твой запах точно останется на моей одежде. Дима уверен, что когда они выйдут отсюда, на его лицо будет очевидно красным. А улыбка — нервной. И предвкушение — явным. Потому что он помнит, что ещё было сказано в тот вечер.
