Цветы распускаются сами.

      Как можем мы с тобою говорить о том, чего ты чувствовать не можешь…       Уильям Шекспир. «Ромео и Джульетта».       «Школы Пифагора обязательно изучали Квадривиум, в который входили четыре науки: сакральная геометрия, нумерология, музыка (гармония) и космология…»       Меркуцио поднимает глаза на профессора Ахатинуса, соловьём разливавшегося перед классом.       — Таким образом, многоуважаемая аудитория, все расчёты оказываются верными, и мы видим, что мы с вами на правильном пути…       Хоффман удовлетворённо кивает.       Старик прав. Он на правильном пути.       Мрако делает вид, что слушает лекцию, а сам листает книгу, взятую тогда в библиотеке, пропустив несколько абзацев.       Ага, вот.       «Поэзия и музыка словно родились под знаком Близнецов. И хотя совершенно очевидно, что «рождение» этих искусств было вовсе не одновременным, оба означены постоянным тяготением друг к другу. Тайны тут нет: оба этих рода искусства взросли из одного зерна, вышли из одного лона.»       Парень чувствует всё возрастающее напряжение, как всегда, когда приближается к разгадке тайны. Ему даже кажется, что в воздухе пахнет озоном, как перед грозой.       «В скандинавских балладах описано, как юношей завлекают сладкие напевы эльфийских дев. Эта музыка называется ellfr-lek, на исландском языке liuflíngslag, на норвежском — Huldreslát. Исследователь указывает на параллели этих северных мифов с историей о волшебном пении сирен, обольщавшем Одиссея.»       Хоффман нахмурился и закрыл книгу.       Эльфльлелёк, значит…

***

      После того незначительного происшествия на зельеварении Лоренцо дня два ходил, бросая на Хоффмана многозначительные взгляды. Наконец Меркуцио не выдержал этой молчаливой пантомимы.       — Феллини, надо поговорить, — сказал он.       Лоренцо согласно кивнул.       — Я тоже так думаю.       Он внимательно смотрел на Меркуцио, нервно меряющего шагами комнату. Казалось, ещё немного, и Хоффман протопчет в полу дорожку до подземелий.       — Не знаешь, с чего начать?       — Да… Ладно. Короче, вот…       Хоффманн подал Феллини какие-то листочки. Тот пробежал глазами по строчкам и удивлённо посмотрел на друга.       — Это стихи. Тебе их поклонница прислала?       Меркуцио поморщился от слова «поклонница».       — Не думаю, что это так можно назвать… Вот скажи, что ты ощущаешь, когда читаешь эти стихи? — спросил Хоффман.       Друг недоумённо пожал плечами.       — Ничего. Просто читаю. Кстати, неплохие стихи. Круто написано, я даже так сказал бы. Прямо как «Ода к сломанной метле» Мерлина. Тебе повезло. Горячая штучка. Уже знаешь, кто?       — Вовсе нет, — вздохнул Меркуцио, и Лоренцо снова внимательно посмотрел на друга.       Присел на парту, покачал ногой.       — Всё это забавно. Представляю, как это тебя заводит…       — Тысяча горбатых моллюсков!       Лоренцо, ты даже представить не можешь, насколько.       — Слушай, Меркуцио…       — М?       — А если она страшная? Нет, ну правда! Ты такой летишь на всех парусах, а там — страшила или малолетка, зелень подкильная! А вдруг это замаскированный тролль?       У Феллини загорелись глаза.       — Если бы не ваша вековечная вражда с экодельëнскими львятами, я бы сказал, что это Росси.       Меркуцио замер на месте.       — Нет, Хоффман, это вполне в её стиле! Она довольно безрассудна, а также не боится делать первый шаг. И она горячая, я давно это заметил.       — И что ещё ты заметил?       В голосе Меркуцио лёд, способный заморозить даже адское пламя.       — Хоффман, нет! Нет-нет-нет!       Лоренцо смотрел на него с ужасом.       — Меркуцио, ты что, запал на заучку? Разрази меня гром!       Меркуцио Хоффману казалось, что ещё немного, и у него из ноздрей пойдёт клубами дым.       — Не человек, а Змей Горыныч какой-то, — Лоренцо покачал головой. — Хоффман, спокойно, мне нахрен твоя Росси не упала… Нет, правда, а если это она?       — Не думаю, что она считает написание стихов достойным для себя занятием… И вообще это не то, о чём я хотел бы поговорить.       Меркуцио отвёл глаза и поспешно сказал:       — Но главное не это. Мне стало это понятно только сейчас. Это словно проклятие. Самое смешное то, что я тебе решил всё рассказать тогда, когда письма бросили приходить… Писала, писала, а потом раз! — И перестала… Феллини присвистнул. — Ты что сейчас хочешь сказать? Хоффман скрестил руки на груди и мрачно уставился в окно. — Да то, Лоренцо, то самое. Мне их не хватает. Итальянец схватил друга за плечо. — Да ладно!.. Ты что, запал на эту девушку? Ту, что пишет тебе эти письма? Меркуцио взъерошил светлые волосы, и резко повернулся к Феллини. — Уже не пишет, Лоренцо, не пишет! Почти месяц прошёл… Глаза итальянца стали почти круглые. — Из-за этого ты сам не свой последнее время? Меркуцио опустил глаза и буркнул: — Я просто хочу выяснить, кто их мне писал. Всё. Что за дурацкие предположения… Запал… Скажешь то же… Хоффман забрал у Лоренцо из рук исписанные листы. Тот невольно отметил, как бережно Мрако спрятал их в нагрудный карман. — И теперь… Понимаешь, что, когда я это читаю, я словно слышу голос той, что написала эти строки…       Феллини напрягся.       — И…вырисовывается какой-то образ…       — Хоффман, когда всë это началось? Ну, вернее, когда ты получил первое письмо?       — Когда я был в лесу…       — Так я и думал.       Феллини метнул на Меркуцио короткий взгляд.       — Что?       — Поэтому ты постоянно роешься в библиотеке… Пытаешься найти противоядие от любовного недуга?       Меркуцио опустил голову.       — Да. Я начал читать одну книгу, про Квадриум Пифагора, про влияние музыки на подсознание. Там сказано также, что стихи и музыка тесно связаны. Что у них общий источник. И я понял, что странно в этих стихах. Они слишком глубоко меня задевают, я словно вижу эту девушку, вернее, её образ, слышу её голос… Лоренцо, ты же этого не чувствуешь!       — А я и не должен. Иначе это было бы какое-то массовое помешательство.       Феллини сложил руки на груди, и спокойно продолжил:       — Иначе говоря, caro amico, ты считаешь, что попал под музыкальные чары…       — Да! Я сам себя не узнаю. Мне покоя не даёт желание узнать, что за девушка мне их писала. И ещё я постоянно пребываю в каком-то тумане. Лоренцо, меня словно одурманили!       Феллини понимающе кивнул.       — Приворот через стихи.       — Я вспомнил всё, что можно про подобные случаи. Гамельнский Крысолов, сирены, ундины, никсы… Всё это про музыкальную магию. Понимаешь, я прочитал всё что можно, про воздействие такого волшебства. Я не могу понять, почему именно сейчас? Почему именно сейчас эти стихи? Почему у меня такая реакция на них? Я же образ этот практически осязаю, голос слышу!       Лоренцо ухмыльнулся.       — Очень просто, Меркуцио. Это означает, что вы оба совершеннолетние, и ваша музыкальная, хм, так сказать, сущность, начала действовать. Считай, что твой магический пубертат наконец-то догнал физический.       Он пожал плечами и ухмыльнулся, явно находя ситуацию забавной. — Я не вижу ничего смешного, — отрывисто сказал Мрако. — Мне теперь кажется, что ей наскучило… Что ей больше не интересно, что она, блядь, меня разлюбила! Почему она больше не пишет? Вот ты знаешь ответ? Лоренцо успокаивающе похлопал Хоффмана по плечу. — Вот уж не думаю, что это действительно так. Такие поэмы не пишутся от нечего делать. Поверь, ничего ещё не закончилось. Можно сказать, все только начинается. При этих словах глаза Меркуцио радостно сверкнули. — Ты так правда думаешь? — Уверен. Девчонка развела интригу, и это не может так просто оборваться. Она ещё себя проявит, вот увидишь… Лицо юного лорда озарилось такой радостью, какой Феллини до этого раньше не видел у своего меланхоличного друга. Итальянец поспешно сказал:       — И надо с этим разобраться побыстрее. Музыкальная магия очень стихийная, и выброс что с той, что с другой стороны, может привести к самым непредсказуемым последствиям. Иначе ваша тяга друг к другу, как разряд молнии, шарахнет по вам обоим. Но когда вы друг друга обретёте…       Хоффман приподнял бровь, ожидая окончания фразы.       — То хотел бы я посмотреть на этот слаженный дуэт. — Придурок! Никаких дуэтов! — Мне-то хотя бы не ври!