завтра так и не наступило

- Сынок, а не было кефира, да? - Был, наверное, но я про него забыл, - Юнги прокричал в ответ отцу, тщетно пытающемуся подключить новый холодильник к электросети на просторной кухне, - я ездил со знакомым, поэтому не стал возвращаться. Мальчик сидел на ступеньках пыльной лестницы, прижавшись виском к выцветшим перилам. Он наблюдал, как колышутся прозрачные тюли на распахнутом настежь окне и ловил ладонями редкие дуновения жаркого летнего ветра. Футболка вымокла от пота, а спортивная куртка так и осталась брошенной где-то на улице. На вечернее небо набегали воздушные оранжевые тени, будто пытались упрятать листву и хвою в яркую подарочную упаковку. Ну же, глупышка, взгляни, здесь безопасно и тепло, даже когда светит солнце. У входной двери стояла одинокая башня из картонных коробок с небрежными маркерными пометками: «Юнги, рабочий стол», «Юнги, спальня», «Юнги, техника». Притронуться к ним было настоящим кощунством. Каждый уголок резался острым клинком: протяни руку – останься без крови. Юнги упрямо пытался целую неделю. В итоге, смог отвоевать у этого зубастого картонного монстра лишь любимую подушку, комплект самого удобного постельного белья и пару свежих футболок. И то после того, как отец отчитал его, как малыша, о нужде приличного человека в поддержании личной гигиены. Он-то в отличие от мальчика подошел к переезду ужасно ответственно.  Родитель воспринял свой мысленный план «обосноваться и привыкнуть» слишком буквально, так что уже меньше чем за неделю гостиная сияла чистотой и уютом. Даже огромный красный ковер с какой-то турецкой вышивкой, который они стащили со стены, а потом выбивали от пыли и мошек добрых три часа, теперь аккуратно застилал потрескавшийся паркет. В ванных комнатах были разложены новые свежие полотенца и пахло мылом с ароматом спелых ягод. В спальне отца на первом этаже тоже был идеальный порядок. Да что там, он умудрился расчистить старый амбар за ночь, а на утро уже тащил со всей деревни саженцы - юные, невинные, разные - для небольшого сада, заросшего дикими, непослушными травами на заднем дворе.  Было грустно наблюдать, с какой беспощадной жестокостью падали на землю пахучие и длинные колосья. Это был их дом. Они тоже были заставлены покинуть мягкую и безопасную почву. На ней же выбрали растить аккуратные розы, а не чумазые сорняки. Ведь кому они нужны, эти скучные и однообразные зеленые травы? Им и без дома есть куда пробраться корнями и листьями. Такая у них судьба и природа - везде прорастут. Выстоят под беспощадным летним градом, перетерпят хлысты-прутики играющих поблизости малышей, проберутся крошечными зелеными островками под солнце, хоть бы быть рядом с новым и нужным кому-то алым цветочком. А этот цветочек красивый: им полюбуются, поставят в вазу на видное место, засушат его лепестки между страниц любимых книг. Града-то он не переживет. Не спасет его нежный запах и история о символе вечной любви. Вот и остается - вырастить, чтобы сорвать. А зеленые колосья - вырывай, выгоняй, убивай - взойдут снова.  Ему было удивительно, как отец буквально за пять минут спелся со всеми соседями, подал документы сына в школу на будущий учебный год, получил работу, только ступив на порог местного отдела финансов. А сейчас хлопотал на кухне, заполняя бесчисленные деревянные ящики всевозможными продуктами. А Юнги был в войне с бездушной горой предметов, которые теперь ему были не нужны. Их невозможно было трогать. Даже не так, на них невозможно было смотреть! Он помнил, что половина из них была безжалостно распихана по коробкам без разбора, в приступе дикой злости. Швырками, толчками, обрывками. Вот он мрачно окидывает взглядом мать, которая сжимает дрожащие от напряжения ладони. Вот он сминает в руках мягкие обложки любимых комиксов, с которых раньше хотелось сдувать пылинки. Вот пинает ногой невысокий стеллаж с рамками, из которых кто-то неизвестный нагло вытащил все знакомые лица и воспоминания. Момент тишины и стекло на паркете.  Тогда, он сам себя предал. Лучше бы он этого всего не делал. Бабушка называла его совенком, ведь Юнги всегда был не по возрасту мудрым и рассудительным мальчиком с мягким облачком вьющихся волос и бесконечными замечаниями об опозданиях в дневнике, ведь всегда просыпался только ко второму уроку. Он был чересчур спокойным и дружелюбным для ребенка: всегда делился своими сладостями с ребятами во дворе и первым утешал тех, кого не втянули в новые безобидные шалости. Рано научившись считать и писать у папы на работе, мальчишка стал безоговорочным победителем всех олимпиад по математике и никогда не пропускал занятий в музыкальной школе, где учился играть на гитаре. В детстве, родители сгорали от неловкости, не зная, как отвечать на восхищения об идеальном воспитании. Безусловно, их лепта была внесена, но Юнги будто сам выбрал себе набор исключительно безобидных качеств, и в подростковые годы единственной проблемой стало количество признаний в любви, поступающих мальчику то лично, то через друзей, то письмами, сложенными в бумажные сердца в чужом школьном шкафчике, которые мальчик отклонял мягко и благодарно.  «Вот вам всем по бумажному сердцу! Оно говорит с вами от настоящего - просит прощения, что не умеет биться». Он всегда рассказывал, что творилось на душе, редко злился, а уж если и расстраивался, то без стеснений или упреков со стороны родных и друзей мог проплакаться и выкурить одобренную отцом сигарету. Он считал себя абсолютно обычным подростком с абсолютно стандартным набором хобби, переживаний и стремлений. Однако, Юнги, в отличие от многих своих сверстников, усердно учился понимать и слушать себя. Почему-то знал, что должен давать себе чувствовать то, что просилось наружу, и делать так, чтобы оставаться хорошим человеком.  - А хорошим - это все-таки каким? Он помнит, как донимал этим бабушку, которая мягко похлопывала его бочок, напевая под нос колыбельную о льдинке в океане и спящих белых медвежатах.  - Хороший человек - это как свежая булочка из печки, - ее низкий и тихий голос ласкал щеки и щекотал за ушком. Юнги всегда прятался за подушкой и брыкался, со смехом отгоняя от себя ее теплые ладони.  - У него щечки румяные, - бабушка мягко ущипнула за щеку, - вот тут тепло, - ладонь опустилась к груди, мягко надавив на синего котенка с пижамной кофты, - корочка твердая и может обжечь тех, кто с ней неосторожен, - вот ладонь уже на лбу и в волосах, - а разломишь - окажется, что внутри мягонько-мягонько.  Мальчик сонно хлопал глазками, хватаясь за вкусные слова. Представлял себя с творожным сочником на лавочке у озера и не понимал пока, чем же они могли породниться. Засыпал, но запоминал.  Запомнил, но вряд ли еще понял. Люди же не могли все быть булочками. И вряд ли все хотели ими быть. Некоторые из них становились неспелыми и твердыми сливами, надкусанными крекерами с острой паприкой и черным перцем, приторными финиками или изюмом, кто их любит, кто их ненавидит. Порой превращались в сладкую вату, что аж зубы сводит, спелую ежевику, сочная, но пачкает пальцы, кофейные зернышки, что манят ароматом, а раскусишь - погибнешь от горечи. Бывали и сыром с голубой и даже обычной плесенью, и костлявой рыбкой, и фруктом, которому никто еще не дал названия.  Люди много чем были. Люди не могли все быть булочками.  Люди не могли всегда быть булочками. Может, на Юнги повлияла среда, ведь всех друзей он выбирал осторожно и с душой. Может, твердая защита со стороны родителей, ведь когда в четырнадцать лет он рассказал, что уже пару недель искренне влюблен в одноклассника, они в первую очередь убедились, что никто не ткнет за это в сына пальцем. А мама осторожно интересовалась развитием недолгого и, к сожалению, не случившегося романа и купила в подарок пластинку с песнями Фреди Меркьюри, по которому мальчик тогда фанател. Может, он просто всегда был нужным человеком в нужном месте и времени. Всякое может быть, но наверняка он знал о себе то, что ему нравилось быть добрым человеком. Таким, к кому он сам хотел бы возвращаться и вспоминать с теплотой в часы долгой разлуки. Он был обычным подростком, но с очень глубоким тайным знанием где-то внутри, которому приходилось расти и крепчать вместе с ним. Юнги не нужна была звезда с неба – хватало и тех лучей, которые ему доставались от нее на земле. Кто же знал, что даже безусловное может меняться? После поступка матери внутри будто не осталось ничего, кроме разочарования и тупой болезненной злобы. Стало мерзко с самим собой, потерялось ощущение безопасности и покоя. Казалось, что все убеждения, тщательно выстраиваемые в высокую башенку из разноцветных кубиков, наверное, еще с первых шагов маленького Юнги, достигли точки, где начиналась пропасть. Еще хоть кубик сверху – падение в неизвестную глубину. Сдвинуть опору хоть под одним из первых – остаться на твердой земле, но ни с чем. - Ты знаешь, - отец опустил окна в автомобиле, стряхивая в воздух пепел.  Мальчик подставил лицо резким порывам ветра: шея затекла, и его подташнивало еще, кажется, с самого начала пути. Он молча отвернулся, убрав со лба влажные пряди, и наблюдая за одинаковыми пейзажами неизвестных полей, на своем пассажирском. Он слушал, но не был готов к тому, что и так прекрасно понимал. - Так правда бывает, что чувства иссякают. К сожалению, любые. Когда я узнал, то разозлился, - отец выдохнул едкий дым прямо в пространство душного салона, - потом начал винить себя и искать причины поступка, которого даже не совершал. У Юнги глаза опухли. В горле нет воздуха, на губах соленые капли. - Вчера расплакался перед крутым подростком, который мне это потом припомнит при удобном случае, - мальчик усмехнулся в ворот мятого поло, тихонько всхлипнув и сцепив ладони под коленками, - а сегодня вроде бы ничего. Отец ласково посмотрел на сына. Жизнь была к нему справедлива, а любовь - зла. Он знал, что бывшая жена изводится страшной мукой, не имея возможности объясниться перед собственным ребенком. Видел, что свое наказание она будет пить до самого дна, пока не заслужит прощения того, кто теперь отверг ее любовь, так же как она отвергла любовь мужа. И пускай ему самому было неимоверно больно, но ради Юнги и умереть не проблемно, и убить не страшно, и соврать не стыдно: - Мне все еще хочется немножко плакать, как и тебе. Но уже правда вроде бы ничего. Юнги совсем не боец, он не любит жестокость и предательство. Здесь они с отцом похожи, ведь несмотря ни на что, согласились пойти на определенные жертвы ради друг друга. Мальчик часто слышал, как родители его друзей попрекали их раньше таким далеким и непонятным: «мало ли, что тебе хочется, есть такое слово надо».  Минсоку вот он тоже сказал, что им надо расстаться из-за переезда. А потом полночи прорыдал над фотографией на экране смартфона. Площадка за домом, старые качели, сигарета в левой руке, сам Юнги, в ярко-желтой толстовке, с широченной улыбкой. Счастливый и свободный. Рядом Минсок с растрепанными рыжими волосами и красными, как помидор, щеками, целующий его прямо в уголок губ… Юнги вообще оказался плаксой. А кто же вы думали наполняет океаны?  Теперь он один на один с монстром: надо разобрать его картонные стены. Попытаться простить мать – надо. Привыкнуть к месту, что значится лишь точкой на карте – надо. Вместо ночной прогулки в безопасном уголке, пойти на ненавистный футбол с незнакомыми мальчишками зачем-то тоже надо. Надо, надо, надо! Кому черт возьми все это надо!? Очевидно, чтобы выжить, пришла пора вырабатывать новое, нетипичное ему качество характера: упрямство. Судьба – хитрая изменщица - без спроса и предложения, уже нашла ему идеального учителя. Его уроки хаотичные, методы жестковаты, зато действенны, а это главное. Забавно, как логичен мир. При других обстоятельствах они бы непременно прошли мимо друг друга, случайно встретившись взглядами в заполненном вагоне метро. Или, например, уступив последнее пирожное в распиаренном ресторане, они тотчас бы забыли чужие лица и имена. Во всех других существующих вселенных они бы не обратили друг на друга никакого внимания. А сейчас они оказались именно тем, что обоим так было нужно. Вчера весь день Юнги проторчал с отцом в старом амбаре, пытаясь перекрасить обветшалые стены, к которым бесконечно липли противные мошки, в медовый оттенок. Это была своего рода медитация: ни отцу, ни уж тем более ему, не нужно было это помещение, но они были вдвоем, пели старые песни из дедушкиной коллекции музыкальных кассет и какое-то время не вспоминали, что оставили за стенами этого дома. Лето обещало быть жарким и сухим: Юнги так утомился на солнцепеке, что не заметил, как выпил последнюю бутылку воды. По дороге из продуктовой палатки он почувствовал, насколько же был уставшим. Весь пропах кислым запахом краски, умудрился наставить заноз и точно бы расшиб колени в кровь, если бы отец не подхватил его за шкирку, когда он почти свалился со старенькой стремянки. Ему не стыдно было признаться, что он просто до ужаса ждал, когда на небе зажгутся первые светлячки далеких звезд, чтобы хорошенько проплакаться в тени сладкого жасмина. - Юнги-щиии, - мальчик вздрогнул, чуть не выронив из рук спасительную бутылку с ледяным ванильным лимонадом. Со стороны реки к нему со всех ног мчался вчерашний нелюбитель темных подвалов. Мальчик издалека заметил, что на нем прибавилось пластырей и сеточек из йода, в драку что ли влез? И кстати то, что этот не местный, было видно невооруженным глазом: классная одежда довольно популярных брендов, чуть надменная манера держаться, и акцент у мальчишки явно был столичный, это Юнги заметил еще вчера. А какой голос звонкий, с ума сойти… Мальчик, резко затормозив, оперся о колени, чтобы дать легким время наполниться недостающим кислородом: - Привет, - улыбнулся, озорно посмотрев на мальчика снизу вверх, - я Чонгук, ты мне вчера кота из подвала вытаскивал, помнишь? Юнги тихонько качнул головой и отошел от мальчишки на крошечный шажок. Он не был робким, но очень легко смущался, когда в его личное пространство врывались так резво и неожиданно. - Ты это, - мальчик все никак не мог отдышаться, отчего то и дело хватался рукой за правый бок, - спасибо, - еще один глубокий вдох, - ооо. Юнги вот вообще не понял, как лимонад оказался в чужих руках. Почувствовал только, что стало как-то пусто, а холодные, влажные капли сладкого конденсата резко потеплели на ладонях. Поэтому, когда реальность потихоньку начала вырисовываться перед округлившимися глазами, наглый воришка уже делал последние жадные глотки: - Ох, - Чонгук схватился за живот и довольно потянулся, - думал умру, пока добегу до тебя. Он бесцеремонно вручил пустую бутылку в руки опешившего мальчика, который только и мог, что краснеть щеками от дикого смущения и незаметно сжимать кулаки. Это что вообще такое было? - Ты же мне хён, да? Мне четырнадцать, а тебе? И ты же тоже не отсюда? Я сразу понял, что ты нормальный. - Шестнадцать, - почти процедил. Усталая злость мягко расправляла свои лапы: не видать ему теперь ни отдыха, ни леса в ночи, ни честно купленного лимонада, - и я не отсюда. - Фух, - мальчик звонко хлопнул в ладоши, заставляя Юнги совсем растеряться, - тогда буду звать тебя хёном! Я подумал, что нам надо держаться вместе, а еще надопридумать, чем заниматься в этой дыре! А, и надо обменяться номерами, давай свой мобильник! - Подожди! – Юнги мягко отодвинул руку Чонгука в сторону, пока тот уже почти залез в карман чужих джинсов за телефоном. Мальчик улыбался и смотрел ему в глаза совсем доверчиво и открыто: - Ты что только что выдул весь мой лимонад!!? Юнги много слушал себя, давал себе чувствовать, и редко-редко злился. Он старался быть хорошим человеком, но последние дни совершенно точно не был. Откуда ему было знать, что даже так однажды кто-то рассмеется над ним летним ливнем и утянет в гости на целый кувшин малинового компота? На его смущение кто-то сам перетянет на себя одеяло, поделившись самыми неловкими историями из веселой подростковой жизни в большом городе. На злость предложат дать имя маленькому мурчащему комочку. На усталость накормят горячим вишневым пирогом с душистым травяным чаем, накинут покрывало на дрожащие от холода коленки. А на беспокойство похлопают неловко по плечу и тайком запишут номер, как «Кошко-хён», в чужой телефонной книжке.  Чонгук не был похож ни на кого из прошлой реальности Юнги: обычно он привыкал к людям долго, подпускал чужаков к себе медленно и осторожно и тратил месяцы лишь бы найти общие темы, построить крепкие связи, довериться и открыться. Наверное, он и правда ничегошеньки еще не знает и не понимает об этом мире, ведь ночью, разглядывая звезды на прозрачной поверхности темно-синего неба на старой лесной скамейке, он впервые не плакал. Сегодня он не был добрым и хорошим, а его почему-то все равно искренне любили.  Дети забирают от своих предков знания, пронесенные через года теми, кто был намного лучше или хуже, чем они. Не важно кем, главное, что был и рассказал. Мудрость - ведь это же не о возрасте. Юнги показалось, что бабушка еще не знала всего про человеческую хорошесть.  Любовь не спрашивала у него: «Был ли ты хорошим сегодня, мальчик? Как там, могу я уже заслужиться или нет?». Она приходила, как и слезы - без спроса, но всегда вовремя. Иногда обжигала, как глоток горячего чая после прогулки на морозе. Иногда оставалась отпечатком на оконной раме - он исчезнет, но если дыхнуть на него теплом своего тела, то непременно появится вновь. Иногда пряталась по всем углам, как бы ты перед ней ни молился, ни выслуживался, ни унижался. «Не твое это, не тебе, вставай с колен, иди дальше! Меня не надо звать, я сама знаю, от кого и когда приду».  С любовью оказывается можно было быть не только мягкой булочкой, но и черствым сухарем. Два в одном. Каждому свое. Хороший и плохой, а человек один и тот же. Главное было дождаться того, у кого хватит терпения налить чай в любимую кружку и избавиться от этой жестокости. Кажется, Юнги, наконец, начал это понимать. 

*****

У Хосока в жизни было много маленьких радостей: встретить рассвет у реки и вымыть лицо в холодной росе, съесть целую пачку виноградной жвачки, чтобы потом болели щеки и лопались громадные пузыри, одолжить у Тэхена что-нибудь из его мягкой одежды, в которой Хосоку казалось, что он становился по-настоящему красивым, совсем как всегда мечтал. Но главная его крошечная слабость - гонять футбольный мяч на лесной опушке с самодельными воротами, пить ледяной лимонад, чтоб потом непременно болело горло, а потом делиться секретами в старой беседке за огородами. Рядом с улыбками, руками, словами, обращенными именно к нему и возвращенными его же подростковыми надеждами и яростным желанием быть «частью», а не «целым».  Он хватался за это чувство стаи со всей присущей мальчику его возраста упрямостью и верой. «Человеку нужен человек». Так всегда говорил отец, и Хосок в это верил. Жизнь пока не дала ему причин в этом усомниться, поэтому он стал ее соучастником: лез на рожон, говорил с каждым встречным, улыбался, даже когда его отталкивали, сыпал непрошеными советами и неизменно приходил к тому, кто нуждался.  Он знал, что о нём думают. Был вообще-то более других «в теме». Слышал этот непрекращающийся шёпот за спиной: «какой он все-таки навязчивый», «ему бы сбавить громкость», «ведет себя, как клоун». Но продолжал парить над этим, будто сокол в небе, замечая каждую деталь, запоминая зачем-то каждое слово. Так надеялся найти там что-то доброе? Только сокол высматривает добычу, а Хосок... Хосок сам был добычей собственной наивности, вечного страха оказаться лишним, неуслышанным, ненужным. Таким себе простым числом. Дели либо на себя, либо на единицу. Дурацкие круглые величины.  Иногда, когда силы иссякали и игра в главного героя становилась невыносимой, он мечтал, чтобы кто-то заметил его старания. Не громкие слова, не показную браваду, кому они нужны? Думал, может, кто-то мог рассмотреть трещины в его улыбке.  Его главная «частичка» вообще-то могла, но он платил за нее довольно высокую цену. Оставался неказистым мальчиком-эльфом рядом с земным принцем, болтливой тенью рядом с мечтательным Тэхеном. Где-то в глубине, в запертой, темной комнате его сознания, бушевала детская зависть. Но любовь к другу - настоящему, который никогда не заставлял сомневаться в них - заглушала её. Они были сплетены, как узлы на одной верёвке: каждый со своими неровностями, каждый несовершенный, недовоспитанный, недоподеленный, но зато вместе. Именно так Хосок и представлял себе дружбу. Так он и мечтал. Не важно, что говорили другие. Друзья у него были верными и настоящими.  И потому для него было жизненно важно знать: они у меня есть. Не семья по крови, а та, что выбрана сердцем. Через круг рождений и смертей каждый сможет. А попробуй найти душу, что к тебе никакими путеводными нитями не привязана. Хосок хотел бы держать эту хрупкую нить в своих руках, но разве такое можно удержать? Оно либо есть, либо нет. Либо ты веришь, либо остаёшься один. Вот и сейчас он сидел на лесной опушке, вдавливая ладони в прохладную землю, выдергивая травинки одну за другой и скручивая их между пальцев. "Либо миритесь сами, либо я вас мирю!». Его беспроигрышный ультиматум, который он бросал с видом опытного переговорщика, хотя все знали: методы Хосока больше походили на медвежьи объятия. Ну, то есть душили, но с благими намерениями.   Вдалеке, из-за сосен, доносились обрывки разговора: Намджун горячился, его голос звенел, как разбитое стекло. Тэхена же там будто и не было. Как всегда. Но Хосок-то знал, в чем дело. Это знание согревало его изнутри, будто он был избранным. Ему доверились. Ему сказали, когда не должны были. Он успел вытянуть правду из обоих почти сразу после ссоры. Сначала, из Намджуна, пока тот пинал камень у школы, потом из Тэхена, когда тот сидел на крыльце, кусая губы. Хитрец. Но разве это плохо, если в итоге все счастливы? Потому что если бы не Хосок, эти двое сюда бы никогда не пришли. Он ухмыльнулся про себя, представив, как они там, за деревьями, пыхтят, как паровозики. Главное, чтобы не передрались. Намджун стал настоящим мускулистым монстром. А Тэхен! Это-то он с виду такой тихоня, а кулаками махать умеет. Хотя... если что, он уже приготовил запасной план: вбежать с криком "Ребята, там Чимин с дерева упал!". Проверенный способ отвлечь даже самых злых. Чимина все любили до одури: его невысокая и стройная фигурка уже неслась вприпрыжку со стороны гаражей.  Травинка в его пальцах порвалась, выпустив тонкий сок. Хосок вздохнул. Как же сложно быть тем, кто всех мирит, когда самому порой так хочется, чтобы кто-то разобрался в его собственных чувствах. Но это потом. Сначала надо спасти этих идиотов от самих себя. Тэхен прислонился к шершавой коре ели, чувствуя, как смола медленно ползёт по его ладони, прилипая к бинтам и ткани идеально белой толстовки. Полный абсурд. Он, честно говоря, и не знал, что у него такая есть. Кто вообще надевает белое на футбол? Хосок, конечно, округлил глаза, увидев его в этом белоснежном облачении. "Ты что, на свидание потом собрался?". Не свидание. Совсем не свидание. Просто... он почему-то хотел выглядеть чище. Светлее. Меньше походить на того странного ублюдка, каким был в последнее время. Хотелось казаться похожим: «посмотри, мы птицы одного полета!». Черт, это все было просто нелепо… А теперь вот стоял, слушая Намджуна вполуха, пока смола затягивала его пальцы, будто пыталась приковать к этому месту. Намджун говорил что-то громкое, взволнованное, но Тэхен ловил только обрывки фраз. Его внимание уплывало к тропинке за спиной мальчика. Да, неважно. Уже далеко за семь. Глупо ждать того, кто, скорее всего, даже не вспомнил об их мимолетной договоренности. - Не, ты так и будешь со мной в молчанку играть?   Голос Намджуна выдернул его из раздумий. Тот стоял, подбоченившись, капли пота стекали по вискам. Большой. Сильный. Настоящий. Не то что Тэхен со своими бредовыми символами и дурацкими мыслями. - Ну, по-моему это ты в последний раз сказал, чтоб я не открывал свой грязный рот рядом с тобой, - Тэхен нарочито медленно опустил взгляд в землю, - вот я и не открываю.   Где-то вдали хохотал Хосок, кричал о чем-то Чимин, а они застыли в этом напряженном молчании - два антигероя, один в белом, другой в гневе. Тэхен сжал кулаки, чувствуя, как смола наконец намертво приклеивается к коже. Может, если бы он объяснил... Но какие могут быть объяснения, когда сам не понимаешь, почему надел эту дурацкую толстовку и почему вообще пришел сюда сегодня? - Блять, Тэхен, почему ты такой сложный? - Намджун глубоко вздохнул, полу-смешок полу-возмущение застряли где-то в горле. Он злился. Вот снова пнул очередную несчастную шишку. Теперь она будет жить вдали от своего дерева. Ну и злыдня. Тэхен молчал, упорно глядя куда-то мимо. Хосок на днях прыгал вокруг Намджуна горным козлом, уверяя, что Тэхен остыл, всё понял, и готов к диалогу. Мир, дружба, футбол. А на деле этот идиот стоял как вкопанный, будто его сознание уплыло куда-то далеко, где не было ни ссор, ни глупых объяснений, ни самого Намджуна. Честно говоря, мальчишка нагло выставлял именно его, Намджуна, врагом номер один, хотя у каждого детского конфликта есть нерушимое правило: «виноваты оба». Ведь разве тот, кто не может простить лучше того, кто позволяет себе обижать?  - Тэ, мы ходим по кругу, - Намджун внезапно опустился на корточки прямо перед ним, заставляя встретиться взглядом. - Ты наговорил дерьма про девушку, которая мне нравилась. С которой я сейчас, между прочим, встречаюсь. Как я должен был прореагировать? - И я извинился, - тихо перебил Тэхен. - Ага, за то, что я, цитирую, "влюбился в идиотку". - глаза в глаза. Злые и рассерженные с пустыми и нахальными.  «Влюбился». Громко сказано. Слово повисло в воздухе, как пух от одуванчика, такое же легкое и никому ненужное. Разве это оно? Разве любовь - это вот эти их дурацкие переписки, которые Намджун прячет, стоит Тэхену сесть с ним за одну парту? Эти поцелуи за школой, после которых у обоих остаются одинаковые следы помады на щеках?  Он представлял себе что-то другое. Нечто, от чего перехватывает дыхание. Вот как если бы тебя столкнули с обрыва, но ты внезапно понимаешь, что умеешь летать. Что-то, что оставляет ожоги на ладонях, но ты всё равно не можешь разжать кулаки. Пусть ожоги остаются.  А Намджун просто играл во взрослого и пытался выставить себя верным парнем. И Тэхену вдруг стало обидно. Даже не за себя, нет. За ту самую любовь, которую они оба, похоже, так и не встретили.  Намджун первым отвел взгляд, словно не выдержав тяжести момента, и сунул Тэхену в руки шишку. Такую большую, бугристую, пахнувшую лесом и детством. Они были совсем как те, что они собирали в шестом классе для гербария, когда слово дружба ещё не требовало осмыслений. Тэхен перевернул её в ладони, ощущая шершавые чешуйки, и нахмурил брови. Это такой дурацкий презент в честь перемирия?  - Давай, кинься в меня и закончим на этом, - Намджун вдруг встал по стойке смирно, закрыл глаза и надул щёки, изображая мученика.  Тэхену потребовалось пару секунд, чтобы пережить происходящее. Его губы дрогнули в тени улыбки, пока он разглядывал Намджуна - неподвижного, с закрытыми глазами, словно монаха, приготовившегося к ритуальному очищению. Шишка, выпущенная из пальцев, вяло шлепнулась о грудь друга, задев то ли сердце, то ли душу, и беспомощно скатилась к его ногам. Ноль урона. Ноль реального решения проблемы. Только глупый, детский жест, который вдруг стер все границы между виноватыми и виновными.  А дышать стало проще. Обоим. Намджун шутливо стер пот со лба после театральной казни и сделал шаг вперед: - Знаю, тебе сложно с людьми. И... - он замялся, подбирая слова, - после марта тебе было нелегко. Тэхен дрогнул всем телом. Снова картинкой ледяного озера посреди ночи. Перед глазами мелькнула та предрассветная гладь воды, пузырьки воздуха в тонущих легких, приглушенный свет где-то там на поверхности. Потом рвота со вкусом земли и горячие пощечины, такие же острые, как вода у самого дна.  - Мне жаль, - добавил Намджун, и его взгляд стал слишком мягким, слишком проникающим. Тэхен стиснул зубы. Они были друзьями, но между ними лежало невысказанное. Он ненавидел эту неприкрытую жалость, и Намджун должен был это понять! Учителя, родители, все взрослые. Тогда все сделались жутко сердобольными, а потом поползли шепотки и сплетни. Совсем, как те, что болтала про Тэхена Мисон. Они его не знали. Ничего не знали, о том дне и всех предыдущих! Как они могли его осуждать, не попробовав услышать? Только разве можно требовать понимания, когда сам держишь дверь закрытой? - Но она тебе ничего не сделала, - продолжал Намджун. - Все мы дружим с детства, зачем все портить?  «Ничего не сделала…»  «Зачем все портить?»  Тэхен разглядывал свои ладони, где застыли красноватые полумесяцы от ногтей. В воде есть иглы, которые впиваются в кожу. А еще чем она холоднее, тем сильнее она обжигает. Он помнил, как тело само цеплялось за жизнь, предавая его намерения. Помнил потом беззащитный отблеск рассветного неба и глаза Хосока. Испуганные и яростные.  «Господи, они с его девчонкой просто конченые придурки». Мысль так и носилась в голове, но гнев уже выдыхался, оставляя после себя лишь усталость. - Прости. Давай забудем, - выдохнул он, перебивая очередные попытки Намджуна докопаться до сути. - Давай, - тот легко согласился, протягивая руку. Их пальцы едва коснулись. Это было хрупкое перемирие, но вполне достаточное.  Чимин наконец заметил их, выходящих из своего укромного лесного тайника. Он замер на мгновение - солнечный луч, пробивавшийся сквозь листву, осветил его лицо, и в этот момент можно было разглядеть всё: и золотистые ресницы, слипшиеся от пота, и едва заметные веснушки на переносице, и то особенное выражение сопричастности на лице, которое появлялось только когда он видел Тэхена. Он сорвался с места так стремительно, что футбольный мяч так и остался не отбитым, а Хосок не успел даже возмутиться, проводив мальчишку понимающей улыбкой. Эти двое питали друг к другу какие-то совершенно загадочные чувства. Наверное, даже более загадочные, чем они сами. Волосы Чимина, выбившиеся из-под цветочной банданы, казались мягкими и пушистыми, как перья молодого цыплёнка. В них запутался полевой василёк. Солнце окрасило его загорелую кожу в тёплую охру, а глаза заставило блестеть первыми звёздами, что ещё даже не зажглись на закатном небе. Каждая его веснушка казалась отдельной частичкой солнца, впитавшейся в кожу. Две недели разлуки - его объятия сделались сильнее ровно в четырнадцать раз. Тэхен едва устоял на ногах, когда Чимин врезался в него, обвивая руками плечи и спину. Его ладони были тёплыми и чуть шершавыми от футбольных тренировок, но прикосновение их было нежным, будто он боялся раздавить что-то хрупкое. - Ты пахнешь как... - Чимин зарылся носом в его плечо, вдыхая глубже, - как пчелиный улей. Тэхен похлопал его по плечу и тихо засмеялся. В груди дрогнуло что-то до ужаса тёплое и ползучее - маленькая пчелка прямо внутри его грудной клетки. Она тихонько ползает по его желудку и заставляет всё дрожать от удовлетворения своим мягким и вредным жужжанием. Её крылья трепетали где-то под рёбрами, разливая по телу сладкую, липкую теплоту. Он медленно опустил подбородок на макушку Чимина. Их разница в росте была такой забавной: он был почти на голову выше, а казалось, что это именно Чимин всегда прятал Тэхена от всех ненастий и тревог, строгих антисигаретных школьных правил и злых Намджунов. Его волосы пахли детским шампунем и чем-то ещё - может быть, лесными орехами или спелыми грушами. - Это потому что я в нём извалялся вчера с ног до головы и попал в велокатастрофу, - пробормотал он, но голос его звучал мягче обычного. Чимин не отстранился от него ни на шаг. Он захихикал где-то прямо возле уха: - Придумал бы историю поинтереснее, типо тебя укусила пчела, и ты стал её приёмным сыном. Ты ж даже на велике не умеешь кататься. Хотя... - он прижался щекой к его плечу, - может, это и к лучшему. А то бы ты ещё и с дерева упал, пытаясь достать до нового дома.  Это было настолько по-детски глупо и странно. И в этом было что-то настолько чиминовское, что Тэхен невольно расслабился. С ним не нужно было подбирать слова, не нужно было волноваться о неловком молчании, не нужно было защищаться и носить белые толстовки, чтобы угодить. Можно было сказать самую безумную на свете глупость, и не ждать упрёка. Просто быть собой. Они оба были "чудаковаты" по словам местной поселочной элиты. Только Чимин был милым чудиком, которого все любили за его солнечную улыбку и способность разрядить любую ситуацию. А вот Тэхен был другим. Его чудаковатость была тихой, скрытой за слоями сарказма и безразличия. Но с Чимином все эти слои таяли, обнажая то, что было спрятано глубоко внутри - того мальчика, который верил в чудеса и боялся, что они никогда не случатся именно с ним. Намджун стоял в двух шагах и наблюдал за ними с той особенной улыбкой, которая появляется на лице, когда видишь что-то очень дорогое, но недосягаемое для себя. Солнечные блики играли в его темно-карих глазах, высвечивая целую гамму чувств: облегчение от того, что ссора позади, предвкушение от того, что наконец все в сборе, легкую зависть к этой бесхитростной близости. Он был близок с Чимином, может быть, даже ближе, чем с остальными, но между ними всегда оставалась невидимая грань. Когда Чимин начинал свои фантазийные истории про пчелиных принцев и говорящие деревья, Намджун чаще всего просто хмыкал или подтрунивал, не зная, как реагировать на этот поток воображения. Ему, выросшему в строгости и порядке, эти воздушные замки казались чуждыми. Сейчас, глядя на то, как Чимин буквально растворяется в объятиях Тэхена, Намджун почувствовал странное щемящее чувство в груди. Капля пота скатилась по его виску, но он даже не пошевелился, чтобы стереть её. В этот момент он был похож на зрителя в театре: общее восхищение, но действия происходят за недоступной четвёртой стеной. Его губы так и были растянуты в растерянной улыбке, но глаза оставались грустными, как будто он уже знал, что никогда не сможет переступить через себя. И просто по-человечески обнять. Хосок, наблюдавший за этой сценой, громко закашлялся:  - Иногда мне кажется, что вы двое какие-то странные!  Чимин отпрянул от Тэхена слишком резко, словно его оттолкнула невидимая сила, и его лицо тут же расплылось в хитрой ухмылке:  - Странные? - переспросил он, поворачиваясь к Хосоку, как в замедленной съемке.   Мальчишка слишком резко рванул в его сторону, хихикая и выставляя ладони перед собой. Хосок высоко взвизгнул и бросился к Намджуну, вцепившись в рукав его футболки и измяв мягкую ткань на груди.   - Намджун, спаси! Он опять в своём режиме липучки!   Чимин схватил воздух в сантиметрах от плеча Хосока, и началась бешеная погоня. Они закружились вокруг Намджуна, который изо всех сил старался сохранить серьёзность, но уже через секунду его смех прорвался наружу, и он безуспешно пытался вырваться из этого пыхтящего, брыкающегося и хохочущего вихря.   - Пак Чимин, держи свои руки при себе, я клянусь! - Хосок комично замер на мгновение, угрожающе тряся указательным пальцем в сторону Чимина, но тут же нырнул за спину Намджуна, как испуганный котёнок.   - Так, а я тут при чём вообще? Отцепитесь от меня, - буркнул Намджун, но его голос дрожал от неконтролируемого смеха.   Чимин, не сбавляя скорости, врезался в них обоих. Тэхен, совершенно оторопевший от резкой суматохи в стороне, даже не сразу осознал, как все трое рухнули на траву, превратившись в шумную, вопящую, конечно, благодаря Хосоку, и беспорядочно дёргающуюся кучу. Хосок отчаянно барахтался, пытаясь как можно дальше отодвинуться от Чимина, а Намджун, получивший нечаянным локтем по рёбрам, только глухо охнул, послушно прижавшись к земле.   - Отпустите меня, я больше не буду никогда вас мирить! — завопил Хосок, дрыгая ногами, но Чимин уже мягко, но настойчиво потянулся к его шее. - Я тебя сейчас укушу, я не шучу!   И тут наконец рассмеялся Тэхен.   Это прозвучало так неожиданно, совсем по-настоящему, громко и заразительно. Его смех был таким редким и искренним, что у всех троих на мгновение сжалось сердце.   - Ладно тебе, Хосок, давай обнимемся, — попытался сказать Чимин, но новый приступ смеха перекрыл его слова.   - А с нами тоже обниметесь? За спиной Чимина раздался спокойный голос. Негромкий, бархатистый, незнакомый и настолько приятный, что по спине пробежали мурашки. Все четверо неловко обернулись на источник звука. Казалось, никто из мальчишек не удивился. Никто, кроме Чимина. Его мир внезапно замер. Он был абсолютно уверен, что само время перестало существовать как вселенский концепт, обрушившись на него тяжёлой, сжигающей лавиной. Кровь прилила к лицу так резко, что перехватило дыхание. Он чувствовал, как она пылает на его ставших пунцовыми щеках, выжигая последние крупицы кислорода в лёгких. Позади, на краю опушки, стояли двое. Первый - загорелый мальчик с иссиня-чёрными волнистыми волосами, падающими на высокий лоб. Его поза говорила о нарочитой расслабленности, но лицо застыло в маске отвращения. Руки, скрещённые на груди, красная облегающая спортивная форма, вызывающе высоко поднятый подбородок. Такой, мальчишка-бунтарь. Такой, что постоянно влезает в передряги. Но вот только нелепый розовый пластырь на скуле, похожий на детский рисунок маркером, и фруктовый чупа-чупс, выпирающий за щекой, делали его трогательно-юным. Взгляд мальчишки скользнул по компании на траве, задержавшись на белой толстовке Тэхена, и в уголке губ дрогнула усмешка. Так он выглядел почти милым. Но Чимин едва заметил его. Мальчик рядом был совсем другим. Мальчик в куртке цвета предрассветного неба.  Не призрак, не воришка, не плакса, не плод воображения, не мимолётный сон. Просто тот самый мальчик из беседки. Совершенно точно он. Чимин хорошо его рассмотрел и запомнил. Даже нарисовал. Там, в акварели, он был худеньким образом при лунном свете. Обнимающий свои коленки, с глазами, полными слёз, серебряным блеском волос, плавными движениями.  Теперь он стоял здесь! Самый что ни на есть настоящий!  Он стоял с пакетом сладостей в руках, и Чимину казалось, что само понятие света тоже потеряло смысл - всё вокруг расплылось в мутное пятно, кроме этого одного чёткого силуэта. Он чувствовал, как неприлично пристально смотрит, замечал, как мальчик уже пару раз смущённо отводил глаза, и от этого в груди сжималось что-то тёплое и болезненное одновременно. Нет, правда, было так больно в груди! Может, он умирает от шока? Чимин даже не обратил внимания, что его друзья, кажется, знакомы с новичками. Хосок уже носился вокруг них, заглядывая в пакет: - Ооо, у вас "Марсианки"! И Кола! Можно? А, ладно, я уже взял... - его руки уже вовсю рылись среди сладостей. Чонгук брезгливо сморщился, а Юнги лишь мягко улыбнулся этому нахальству. Намджун между тем поднялся с земли, отряхнул штаны и уверенно шагнул к Чонгуку: - Классная форма, я тоже за них болею. Меня зовут Намджун. - его рукопожатие было крепким, но в глазах светилось искреннее дружелюбие. К удивлению всех, мальчик-бунтарь сразу ответил на рукопожатие. Тэхен же снова стоял неподвижно, будто вкопанный. Его пальцы нервно теребили край толстовки, а взгляд то и дело украдкой скользил к Чонгуку, чтобы тут же, смущённо, отвестись в сторону. Чего это с ним?  Но ему было не до этого. Не до всех и всего, что бы там ни происходило. Перед Чимином был только Юнги. Когда тот сделал шаг вперёд, его движения были настолько лёгкими, что казалось он не идёт по земле, а скользит над ней. - Привет, я Юнги, - и в этот момент Чимин почувствовал, как земля буквально уходит из-под ног. Не в переносном смысле, она ведь и так постоянно вращается. Но что-то в его голосе сделало все вокруг ярче, громче, больнее.  Настоящее.