Грех под светом свечей

Ты — это я, а я — это ты.

Но если бы ты не был тобой, я бы не был мной.

Мигель де Унамуно.

В серебристом свете, похожем на отблески инея, небогатая кухня, пропахшая дымом печки и ароматом вчерашнего чая, казалась одновременно уютной и убогой. Лёва и Максимилиан ещё лежали на своих матрасах, их дыхания сливались в одно и растворялись в прохладном воздухе. Одеяла сбились где-то у их ног. Лёва проснулся первым и сразу почувствовал покалывание в кончиках пальцев. Его рука невольно коснулась руки Максима. Тот что-то пробормотал, но не отстранился, а, наоборот, подался вперёд, и Лёва понял, что их лица оказались на опасно близком расстоянии. Светлые волосы Максима раскинулись по подушке, а ресницы отбрасывали тени на гладкие щёки. На мгновение Лёве показалось, что он смотрит не на человека, а на статую с идеальными пропорциями. И главное — у Максима не было дурацких веснушек, от которых всё детство и по сей день страдал Лёва! Лишь некоторые добросердечные люди говорили, что его солнышко поцеловало, а остальные — что его тараканы обгадили. Лёвушка забыл, как дышать. Сердце в его груди пропустило удар, и он осознал, насколько сильно привязался к этому человеку. Увидев, что веки Максима дрогнули, он решился нарушить тишину: — Ты пойдёшь на учёбу? — Не знаю, Вознесёнок. Это прозвище Максимилиан придумал недавно — соединил имя Лёва и фамилию Вознесенский, чтобы получить нечто ласковое и понятное только им двоим. Для самого Лёвы это обращение было как тайное прикосновение к его сердцу. Иногда, в ответ на сей почти интимный жест, он называл Максимилиана Максютой. — Наверное, не пойду. Я ведь тебе говорил, что учусь в медицинском училище, потому что отец считает, что я должен стать доктором, как он. А у меня к этому душа не лежит. Уже весной мне нужно будет уехать в столицу, чтобы продолжить обучение в Медико-хирургической академии, но, когда я думаю об этом, мне становится дурно. Лёва приподнялся на матрасе и уставился на своего компаньона так, словно впервые его увидел. Столица. Одно слово — как выстрел в сердце. Значит, скоро Максим уедет, а он останется здесь, в Нижнем Новгороде, на маленькой кухне с потемневшими обоями. — А кем бы ты на самом деле хотел стать? — Журналистом. Только подумай, как это здорово! Писать о жизни, путешествовать, искать правду в каждой истории. Но это не вписывается в планы моей семьи. — Но ведь это неправильно. Нужно заниматься тем, что тебе по душе, иначе жизнь превратится в мучение! — А ты? Кем бы ты хотел быть? Лёва почувствовал себя неуютно. Всё, что он делал до этого момента, было не для будущего, а чтобы просто выжить и существовать. Конечно, у него водилась мечта. Но, увы, несбыточная. — Скульптором. Я делаю фигуры из глины и солёного теста. В училище надо мной посмеиваются и говорят, что это детские игрушки. Но когда я леплю, я наконец-то вижу, кто я есть. — А почему я об этом ничего не знал? Ты — скрытный тип, Вознесёнок. — Да нечего рассказывать. У нас дома столько всего происходит, что не до скульптур. Вечно то крупа с жуками, то лапша на полу… — Лёва рассмеялся, но как-то натужно. Теперь он не мог не думать о том, что весной ему придётся жить без Максима, и все их совместные планы рассыплются, как вышеупомянутая лапша. — О чём ты задумался? — О том, что ты скоро уедешь. — Лёва, я не хочу уезжать, — Максим неожиданно для самого себя провёл ладонью по голове поникшего друга. — От твоих волос даже в комнате светлее. Как мне повезло — у меня есть своё личное солнышко. Я что-нибудь придумаю, найду способ остаться с тобой. — Да что тут можно придумать? Разве от нас, вчерашних детей, что-то зависит? Мир за окном исчез. Не осталось ни снега, ни кухни, ни учёбы, ни Петербурга — только двое юношей, лежащих на потрепанных матрасах, и их пальцы, которые уже не просто соприкоснулись, а переплелись окончательно и безвозвратно. Но их желудки напомнили о себе — звуки голода нарушили идиллию. — Слушай, мы не можем вечно лежать, — вздохнул Максимилиан. — Вечером придёт Вадим и устроит нам разнос за безделье. — Ладно, пойду поищу что-нибудь поесть. А то ты, Максюта, сгинешь на этом матрасе. Лёвушка поднялся, направился к кухонному шкафчику и начал осматривать его содержимое с видом человека, который искал золото в шахтах, но находил только булыжники. — Плохие новости. У нас продуктов столько же, сколько у меня шансов стать скульптором: почти ноль. — Прекрати так говорить! У тебя вся жизнь впереди, нужно верить в себя! Лёва продолжил поиски, но наткнулся только на засохшую буханку хлеба, которая бы годилась разве что для метания в супостатов. Нет, они с Вадимом не голодали, просто не имели привычки закупать продукты впрок — всё, что приобреталось, съедалось в тот же день. Но тут его взгляд упал на подоконник. — О! А вот и наша драгоценность! — вскрикнул юноша, взяв в руки завёрнутую в тряпицу рыбу. — Я и забыл, что мы засолили её на чёрный день! Максимилиан подошёл к нему, и они оба, приподняв ткань, уставились на речную обитательницу. — Она… — начал Лёва. — Она на нас смотрит. — Да. И не просто смотрит, а осуждает. Вроде как спрашивает: «Вы на самом деле собираетесь меня съесть?» Может, это плохая идея? — А что ещё ты предложишь? Аграновский нахмурился, точно что-то тяготило его гораздо больше, чем эта рыба с упрекающим взором. — Лёв, я, должен извиниться перед тобой. Я — человек из обеспеченной семьи, но не делаю тебе подарков, не приглашаю в кафе. А, наоборот, подъедаю ваши с братом запасы. Я бы очень хотел тебя чем-нибудь порадовать! Но у меня нет своих денег. Весь капитал в моей семье контролируют дед и отец. Они считают, что я слишком молод, чтобы распоряжаться чем-либо. Лёва моргнул несколько раз, пытаясь понять, почему его друг завёл этот разговор. — Подъедаешь запасы? Чушь какая! Думаешь, нам жалко чая и хлеба? Я не хочу ни подарков, ни кафе! Мне с тобой и так хорошо. Вот сейчас запечём рыбу, и будет у нас пир! А вечером, глядишь, Вадим ещё что-нибудь принесёт. Ты ведь останешься до вечера? — Останусь, если ты не выгонишь. Мне здесь лучше, чем где-либо. С плеч Максимилиана будто сняли два огромных камня. Ему было сложно говорить о деньгах и социальных статусах, но он очень хотел сделать что-то значимое для человека, который стал ему так дорог. — Вот и замечательно. Давай займёмся рыбой! Я не хочу, чтобы она и дальше на нас пялилась! Держи её за хвост, а я пока открою духовку. И Лёва пошёл к печке, где находилась маленькая духовка. Она не была предназначенная для больших кулинарных шедевров, но для кое-чего годилась. — Почему я? И вообще, мне кажется, она обидится! С неохотой, словно собираясь совершить великий грех, Максим взял рыбу за хвост и поместил её в духовку. — Ты справился, — хлопнул в ладоши Лёва. — Теперь предлагаю сделать салат. У нас есть немного картошки, огурец и два солёных помидора. — Вознесёнок, — поёжился Максимилиан и снова посмотрел в сторону печки, — рыба теперь подглядывает за нами из духовки! Давай, когда она запечётся, начнём есть её с хвоста? Так будет меньше шансов, что она нас укусит! Лёвушка засмеялся и провёл ладонью по предплечью друга; это прикосновение оказалось таким же естественным, как солнечный свет, проникающий сквозь окна. — А что, если ночью она начнёт ходить по квартире, ища свои недостающие части? — Тогда придётся оставить Вадима на страже. Он с ней справится. *** Вечер наполнил улицы города мягким светом фонарей, и снег заблестел так, словно звёзды решили поиграть в прятки на земле. Вадим, стоя под дверью своей квартиры, потопал ногами и отряхнул полы пальто. В руках он держал тканевую сумку, из которой торчали гроздья винограда и уголок коробки со сладостями. Сегодня жандарм решил побаловать брата и его компаньона; последнего уже было бы проще выписать на постоянное жительство, чем вытолкать за дверь. Вадим повернул ключ в замочной скважине и сразу почуял запах чая и запеченной рыбы. На кухне, склонившись над тетрадью Лёвы, как преподаватель над заданием ученика, сидел Максимилиан. Вадим закрыл дверь и поставил сумку на стул. — О, Максим. Ты скоро к нам с вещами переберешься? Аграновский оторвал взгляд от тетради. — А что, если и так? С твоим братом, Вадим, жить веселее, чем у себя дома. К тому же, я полезный — вот, уравнения за Лёву решаю. — А где сам Лёва-то? — В ванной. — Ну конечно, царь-батюшка опять полную ванну воды набрал, небось! — Вадим повесил пальто на вешалку и продолжил ворчать: — В некоторых семьях все одним тазом моются, а Лёва кипяток направо и налево расплескивает, будто вырос в хоромах со слугами! Максим пожал плечами, как вдруг дверь ванной отворилась, и на пороге появился Лёва. Он был облачён в старую, но удобную рубашку, из-под которой выглядывали полы узких штанов, а на его лице играла умиротворённая улыбка. — Вот, — развёл руками Вадим, пока его брат тряс волосами, как львёнок гривой, — что я и говорил! Набрал полную ванну воды, а мне теперь её выплёскивать. — Да ладно тебе, — отмахнулся Лёва и направился к Максиму. — Я ведь не каждый день себе такое позволяю! Он шагнул к столу и без лишних церемоний уткнулся головой в лицо друга. — Максюта, понюхай, как пахнут мои волосы! Сегодня я воспользовался мылом и парфюмом, которые берёг на случай праздника. Но праздник всё не наступает, а терпеть больше не было сил! Максимилиан сделал вдох, ощутив аромат ванили, смешанной с нотами кедра и чего-то цитрусового. — Прекрасный запах. Как капелька весны среди холодной зимы! — Ребят, я дико извиняюсь, что мешаю вашему свиданию, — заговорил Вадим, с трудом сдерживая смех, — но почему вы не сняли бельё с сушилки? Если уж сидите дома целыми днями, могли бы… — но его негодование сменилось умилением, когда он посмотрел на подоконник, где красовались рыба и простенький салат. В этих мелких жизненных деталях заключалось что-то особенное; что-то, что подсказывало, что вот оно — то самое человеческое тепло. — Ладно, не буду портить ваш вечер. Молодцы, ужин приготовили. Держите, я принёс вам кое-что на десерт. Когда Вадим достал из сумки виноград и сладости, Максим и Лёва разом округлили глаза. — Ты серьёзно?! — подпрыгнул последний. — Это нам?! — Поужинай сначала, — буркнул Вадим. — Что так неймётся? Лёва кивнул, но через секунду засунул в рот сразу несколько леденцов. — Лёв, я же сказал! — Я просто попробую! После ужина, когда сладости были честно разделены, (если не считать нескольких украденных Лёвой «на пробу») Максимилиан предложил друзьям сыграть в карты. — В карты? — мигом оживился Лёва. — Давай! Вадим, ты с нами? — Ну, почему бы и нет, — отозвался Вадим. — Только без фокусов! — Для троих подойдёт «деберц». Мы с Вадей знаем правила. А ты, Максюта? Максимилиан кивнул, хотя в его глазах читалась лёгкая неуверенность. Игра началась с шуточек Лёвы, в то время как Максим смотрел на свои карты и пытался разобраться в тонкостях правил. Вадим старался оставаться серьёзным, но его старший братский контроль над ситуацией сбивался, когда Лёва в очередной раз вставлял что-нибудь вроде: — О, Вадим, это заговор! Я точно знаю, что ты подкупил Максима! Вадиму нестерпимо хотелось курить, он даже достал пачку папирос, но поглядел на сидящих напротив него ребят — таких юных, свежих, неиспорченных и недавно закончивших свои водные процедуры — и убрал пачку обратно в карман. — Не буду травить вас дымом. В этот момент Максим, не удержавшись, выложил свои карты, окончательно «перебив» Лёву. — Ты серьёзно? — Лёвушка с театральным вздохом откинулся на спинку стула. — Вот тебе и дружба! В следующий раз будешь играть со мной в шахматы! Вадим улыбнулся и собрал карты в стопку. — Вот видишь, Лёвушка, не всё в жизни решается смекалкой. А теперь давайте-ка я почитаю чего-нибудь полезного для службы. — А почитай вслух! — попросил Лёва. — Нам тоже интересно! Вадим уселся в кресло и раскрыл «Инструкцию по служебным обязанностям жандармского офицера», но уже через несколько минут понял, что слушателей у него двое, но внимательных — ни одного. Лёва и Максим только переглядывались и перешептывались, как мартовские котята. Их смех заполнял комнату, как мелодия весеннего ручейка, и Вадим сдался: — Ваш хохот способен расправляться с любыми преступниками быстрее, чем все мои рапорты. Хватит на сегодня. Я пойду мыться, а вы — спать. И предупреждаю, если я из-за ночного шума утром проснусь с головной болью, вы пойдете на службу вместо меня. Лёва зажал рот ладонью, показывая, как они «постараются» быть тихими, а Максим повёл плечами с невинным видом. *** Ночь обняла город шёлковым покрывалом, сотканным из нитей луны. Сквозь занавески на кухне пробивались звёзды, как светлячки, застрявшие на небосклоне. Лёва и Максим сидели на своих матрасах, касаясь друг друга плечами, их ноги были укутаны одним одеялом, а перед ними лежали Лёвины творения из глины и солёного теста. Лёва нервничал — он открывал перед другом свою уязвимую душу. Максимилиан прикасался к фигуркам с осторожностью, как будто те были сделаны из тончайшего фарфора. — В этих штуках нет ничего особенного, — пробормотал Лёва. — Вознесёнок, ты смеёшься? У тебя настоящий талант! Вот эта… — Максимилиан приподнял вверх фигурку всадника на коне. — Кажется, что она вот-вот оживёт и убежит. Лёва не знал, куда деть руки, как быть и что чувствовать. Он знал лишь одно: их совместное времяпровождение с Максимом с каждой минутой становилось всё интимнее. Любое их прикосновение друг к другу, любое слово — всё выглядело и ощущалось как нечто большее, чем дружба. Всё было слишком тесным, слишком ласковым, слишком… Лёве хотелось прямо сейчас сказать Максиму, что это неправильно, что им нужно остановиться, разорвать незримый канат… Но как? Они уже не представляли своих жизней друг без друга. Нет, разлучить их было под силу только катастрофе. Но и пойти дальше они не могли, потому что не умели. Они росли в обществе, где о таком не беседовали вслух. Они не знали, как признавать эти чувства и как существовать в новом пространстве. Лёва жил бок о бок с братом, который любил мужчин всю свою сознательную жизнь, и, наверное, поэтому относился к данной теме лояльно. Но всё равно не мог открыться даже Вадиму! Всё упиралось в незримый барьер. Вадим часто подшучивал на ним, расспрашивал, намекал, а Лёва только отмахивался, пунцовея щеками и хлопая ресницами. А Максимилиан? Он ведь вообще ничего не знал! Ни о «запретных» отношениях, ни о том, что происходило внутри Лёвы. Для него их дружба являлась чем-то чистым, искренним и важным, но что за этим стояло — он не понимал; а может, и не хотел понимать. — «Мы застряли в дурацком промежутке между дружбой и чем-то ещё», — подумал рыжеволосый юноша. — «В тени, где всё только намёками и догадками!» — Лёв, что-то не так? — вдруг спросил Аграновский. — Максим, а тебе не кажется, что наша дружба… немного странная? — Что ты имеешь в виду? — Мы сидим здесь, ночью, почти в обнимку… — Тебе не нравится? Я могу отодвинуться. — Нет, не отодвигайся! Просто… меня это пугает, но не потому, что это плохо, а потому, что я не знаю, что с этим делать. Максимилиан развернулся так, что их носы почти соприкоснулись. — А почему ты решил, что с этим нужно что-то делать? Нам хорошо друг с другом, и это единственное, что имеет значение. — Но так не принято… — Кем? Людьми? Но ведь они нас сейчас не видят. Дружба бывает разной. Или, по-твоему, существует какая-то инструкция? Мол, «держись на расстоянии в двадцать сантиметров» или «не прикасайся к плечу друга, а то худо будет»? Тревога Лёвы отступила, но не до конца. Он всеми фибрами души чувствовал, что они упускали что-то важное; что-то, о чём они ещё поговорят, но в другом месте и в другое время. — Вознесёнок, — Максим смотрел прямо в лицо Лёвы, и тот терялся в глубине серых глаз напротив, будто утопал в море при облачной погоде, — а давай в середине зимы съездим в одну деревню? В Пустошкино. Там живёт старый знакомый моего отца. Он когда-то был известным скульптором, но устал от людей и ушёл в уединение. Я думаю, ему понравятся твои работы. Внутри Лёвы всё всколыхнулось. Его очаровательный собеседник снова открыл перед ним дверь в мир, о котором он даже не мечтал. — Ты серьёзно? Думаешь, он согласится посмотреть на мои… игрушки? — Конечно, согласится. Это не «игрушки», а настоящее искусство. — Я подумаю. — Подумай, но не затягивай с ответом. Нельзя упускать время, нужно хвататься за любой шанс приблизиться к своей мечте. Слова Максима звучали как музыка далёкого оркестра — красиво, но нереально для привычной жизни. С этим светлым и уверенным человеком Лёвушка готов был поехать хоть в Пустошкино, хоть на край света. Но что будет, когда наступит весна, и Максимилиан исчезнет? *** Утро оставило золотистые отблески на обоях. Максимилиан потянулся, пытаясь не задеть спящего Лёвушку, и не смог удержаться от тени улыбки — всё это показалось ему удивительно хрупким, как ледяная корка, которая могла сломаться при малейшем прикосновении. В воздухе витало нечто невыразимое. Это было утро прощания. Аграновский начал одеваться. Ему не хотелось уходить, но он понимал, что если останется здесь и сегодня, дома его настигнет скандал. Отец уже не раз высказывался о том, как ему не нравилась «новая компания» наследника. Сам Максимилиан в такие моменты молчал, но не потому, что ему было нечего сказать, а потому, что он знал, что отец его не поймёт. Аграновский сел рядом с Лёвой и не удержался — наклонился, чтобы коснуться его лба своей щекой. — Просыпайся. Лёва прищурился на свет. — Уже пора? Максим кивнул. Он не хотел расстраивать друга и признаваться, что это утро понесёт за собой не окончательную, но ощутимую разлуку. Вместо этого он обнял Лёву, прижал его к себе так крепко, как только мог. Они сидели так несколько минут, дыша друг другом, но не говоря ни слова. Потом Максим отстранился, но их пальцы ещё остались переплетёнными. — Вознесёнок, мне пора. — Ты ещё придёшь? — Конечно. И Аграновский ушёл. Двигаясь по заснеженным улицам Нижнего Новгорода, юноша чувствовал, как каждая минута удаляла его от того тепла, что он нашёл на кухне Лёвы. Его мысли метались между предстоящим разговором с домочадцами и тем, как они с Лёвой смеялись ночью. Вот она, эта разница: мир Вознесёнка был простым, но настоящим, а его собственный мир — блестящим, но холодным. Аграновские владели одной из самых красивых и больших усадеб в Нижнем Новгороде. Главный дом стоял на возвышении, каменные стены сияли под солнцем, а белые колонны были изящны, как шеи лебедей. Огромные окна открывали вид на внутренний сад, в котором даже осенью обычно продолжали цвести редкие растения. Максимилиан открыл дубовую дверь и прошёл внутрь, словно тень, стараясь не разбудить никого из домашних. Но его отец, как оказалось, уже находился на ногах. Константин Георгиевич Аграновский стоял у окна, сложив руки за спиной — высокий, стройный, с той осанкой, которую часто можно увидеть у военных или у людей, занимающих руководящие должности. В нём никогда не таилось холодного и неприступного величия, что часто присуще богачам, в его сердоликовых глазах плавала не злость, а мудрость и терпение — однозначно положительные качества. И всё же в этот момент он показался Максимилиану воплощением абсолютно другого мира; мира, к которому Аграновский-младший так не хотел принадлежать. Почему не хотел? Как вообще можно было не хотеть оставаться в среде, в которой вырос, которая дала тебе всё — от роскошных залов с паркетными полами до возможности обучаться в столице, а то и за рубежом? Но Максимилиан не считал эту среду своей, на интуитивном уровне ощущал себя здесь совершенно чужим — новомодным словом, вставленным в середину старинной оперы. Юноша вгляделся в фигуру своего отца — тот будто был не человеком, а памятником дисциплине и достоинству. И Максимилиан не считал это чем-то плохим, он любил папу и других домочадцев, даже деда, но просто… Как он мог быть частью семьи, которая так не похожа на него? И дело заключалось не в воспитании, не в характере, а в самой сути. Максимилиан всегда был неукротимым ветром. Он жаждал свободы, искал чего-то живого, а не отполированного. Так откуда он, чёрт возьми, взялся в этих стенах? У Константина Георгиевича были ровные черты лица, каштановые волосы с серебристыми прядями у висков, строгая линия подбородка, римский нос с горбинкой и высокие брови. Максимилиан же был тонким, с более мягкими чертами — его мать шутила, что он похож на иностранного поэта. Его оживлённое, подвижное лицо казалось идеальным и «мраморным» только Лёве. Он не мог быть сыном такого мужчины! Это просто невозможно! — «Неужели вся семья скрывает от меня правду о моём происхождении?» — подумал Максимилиан. — «И если да, то зачем? Или я просто ищу оправдания для своей отчужденности?» Отец повернулся к нему, держа в руках фарфоровую чашку. — Максимилиан, кого я вижу! — Доброе утро, — отозвался юноша. Ему стало физически нехорошо — будто до этого он дышал полной грудью, а сейчас снова был вынужден получать воздух через соломинку. — Ты часто уходишь на ночь. Я не против того, что ты находишь себе новые интересы и людей для общения, но ты уверен, что это та компания, которая тебе подходит? — Я не считаю, что должен выбирать компанию по её «подходящести». Я просто знаю, что люди, с которыми я провожу время, мне очень дороги. Константин Георгиевич прошёлся по комнате, поглядывая на висящие на стенах портреты предков. — Я понимаю, что ты хочешь сам принимать решения. Но ты должен помнить, что наследие семьи — это не только богатство или статус, но и ответственность. Ты не можешь позволить себе связаться с кем-то, кто тянет тебя на дно. Внутри Максимилиана поднялась волна противоречий. «На дно»? Вот как отец видел Лёву? — Отец, ты ведь не знаешь этих людей. Они не такие, как ты думаешь. — Может быть. Но, судя по твоему виду… У меня возникает подозрение, что речь идёт не о «людях», а о ком-то конкретном. Может, у тебя появилась подруга? Юноша покраснел, как варёный рак. Мысль, что отец считал, что он проводил время с «подругой», показалась ему одновременно абсурдной и пугающе близкой к правде. — Отец, ты не так понял… — начал Аграновский-младший, но оборвал сам себя. Ложная отцовская догадка обернулась реальной возможностью сделать что-нибудь запоминающееся для Лёвы. — А если у меня кто-то и появился, то что? Думаешь, у меня получится зайти далеко? Отец, у меня нет возможности проявлять себя, ухаживать и делать подарки. Для этого нужны деньги, а вы с дедом не даёте мне ни копейки! Константин Георгиевич улыбнулся, явно почувствовав себя победителем в маленьком семейном поединке. — Это разумно. Я дам тебе деньги, но при одном условии. Максим замер, ожидая продолжения. — Несколько дней ты не будешь выходить никуда, кроме училища. И сразу после учёбы — домой. — Хорошо, отец. Константин вынул из кармана сюртука несколько купюр и передал их сыну. — Этого должно хватить на достойный подарок. — Спасибо огромное. Когда отец ушёл в свой кабинет, Максимилиан не удержался от добродушного смеха. Как странно, что далёкий и холодный мир всё же дал ему шанс подарить Лёвушке частичку счастья. Всё вокруг начало пульсировать новыми красками. За пару месяцев Лёва стал для Максима ближе, чем кто-либо другой. Иногда Аграновский видел его лицо среди прохожих на улицах. Часто ему думалось, что каждый человек, который к нему добр, — это отражение Лёвы. Ему хотелось назвать всех хороших людей этим именем, ибо само «Лёвушка» стало для него символом всего самого доброго и тёплого в жизни. Максимилиан подманил к себе одного из слуг — молодого парня Гришу, что обычно присматривал за конюшней, но был исполнителен и надёжен. — Гриш, — прошептал Аграновский, — у меня есть просьба. Прислужник встал по стойке смирно, готовый выполнить любой приказ. Максимилиан осмотрел пространство в поисках чего-то, на чём можно было бы записать адрес, но удача ему не улыбнулась. — Я хочу, чтобы ты отправил подарок одному человеку. Что-нибудь сладкое: например, пирожные, пряники и фрукты в сахаре. А ещё цветок в горшке — чем красивее, тем лучше. Пойдём в мою комнату, там я дам тебе записку с нужным адресом. И юноша повёл Гришу в свою обитель, где мог спокойно написать адрес и отдать дальнейшие инструкции. *** Андрей уже пять минут сидел за кухонным столом, смотря в одну точку на стене. Каждое утро он выполнял привычные ритуалы — пил кофе, съедал бутерброд и читал газету, но всё это было до отвращения пустым. Его мысли, словно упёртые воробьи, разлетались в разные стороны, но неизменно возвращались к одному — единственному имени: Вадим. К имени того человека, который оживлял его жизнь, заполнял его серые, как дедов свитер, будни искрами сарказма и фразами, которые обнажались, как клинки, но никому не причиняли боли. С Вадимом было легко и весело, особенно в обеденный перерыв, когда они уходили в то самое кафе за углом, где сидели за столиком у окна и спорили обо всём, что попадалось на глаза. Всё это так нравилось Андрею, что вечерами ему совсем не хотелось возвращаться домой. К тому же, Андрей знал, что дома его никто и не ждал. Для Лены счастье заключалось в их дочери, книгах, которые она попеременно то писала, то читала, и посиделках с подругами. Супруг попросту не вписывался в её пространство, являлся лишним на своей собственной территории. Вот и сейчас Лена вошла на кухню безмолвно. Её волосы были собраны в высокий пучок, как и обычно — аккуратно, без единой выбившейся пряди. Светлая кожа, большие серо-голубые глаза, строгое лицо, лишённое улыбки… Лена двигалась с той выученной грацией, которой обладала на протяжении всей их совместной жизни. Андрей поднял голову от газеты и решил заговорить первым: — Доброе утро. Лена подняла брови, словно его приветствие было чем-то необычным, чем-то, что не вписывалось в их ежедневный сценарий. Андрей помнил, что до брака они общались куда более живо. Лена любила слушать его рассказы о службе, а потом добавляла услышанное в свои книги. Они часто ходили на мероприятия, ужинали в ресторанах, обсуждали новости. Но с тех пор прошло шесть лет, и между ними выросла стена. Особенно это ощущалось в последние два года — Лена всё больше погружалась в книги и заботы о дочери, а Андрей всё чаще уходил в себя и на службу. Всё это подтверждало мысли Воронцова о том, что им не стоило вступать в брак. Два разных человека наобум выбрали друг друга, поддались давлению общества, «запрыгнули в последний вагон», но точек соприкосновения в семейной жизни так и не нашли; только в дружбе. — Доброе, — ответила Лена через несколько секунд. — Как Лиза? — В порядке. Вчера хорошо поела, я почитала ей сказку. Думаю, раньше десяти она не проснётся. Андрей понял, что Лене более нечего ему сказать. А ему — нечего спросить. — Я пойду. Кухня, как и весь их дом, была обставлена со вкусом, но лишена души. Белые стены, светлая мебель, шторы цвета слоновой кости — всё выглядело настолько правильным, что само помещение казалось выставочным образцом. Полки с фарфоровым сервизом, который редко использовали, и хрустальные бокалы, стоящие в шкафу для особого случая, создавали видимость достатка, но не уюта. — Удачного дня, Андрей. Андрей вышел из кухни, надел пальто и направился к выходу. Он хотел только одного — поскорее оказаться на службе. Там он хотя бы знал, что делать. Там его хоть кто-то ждал. Когда Андрей добрался до здания отдельного корпуса жандармов и вошёл внутрь, он сразу услышал знакомый голос. Вадим разговаривал с каким-то молодым сослуживцем. Едва знакомый Андрею новобранец слушал Вознесенского с неподдельным интересом и смеялся над его шутками, и это зрелище вызвало у подполковника почти неконтролируемое раздражение. Он уверенно подошёл к своему подопечному и оттянул его в сторону. — Чем вы заняты в начале рабочего дня, Вадим Дмитриевич? — Беседую с нашим сослуживцем, — Вадим, как обычно, вёл себя нагловато. Он знал, что стояло за недовольством Андрея. Ревность. Такая маленькая, нелепая ревность, о которой его наставник никогда не заговорит напрямую. — Он очень смешной парень! Ему везде чудятся заговоры! Слушать его — одно удовольствие! — А не слушать — другое удовольствие. Вы хоть знаете, кто его отец? Алкоголик! Из-за таких у нас вся система летит к чёрту! — Вам не нравится, что у меня появился друг, потому что вам не хочется делить меня с кем-то, так ведь? — Я просто я не хочу, чтобы вы окончательно испортили свою репутацию — она у вас и так, мягко говоря, незавидная. А теперь отдайте обратно мой мундир. — Пожалуйста, — согласился Вадим и протянул Андрею бессменный предмет его гардероба. — Могли бы и поблагодарить. Я бесплатно оказал вам такую полезную услугу! — Спасибо. Я ценю это, правда. Воронцов взял вещь в руки и тут же почувствовал странный запах; нет, не неприятный, а даже наоборот. Мундир пах одеколоном Вадима — древесно-пряным, терпким и интригующим. — Зачем вы залили его одеколоном? — спросил Андрей, не понимая, что его больше раздражало — сам факт, что кто-то так обошёлся с его вещью, или то, что этот запах теперь будет окружать его весь день, даже в отсутствие Вадима в кабинете. — Вам не нравится мой парфюм? А многим нравится. — А я — не «многие», — пока Андрей поправлял воротник, его рука наткнулась на что-то небольшое и твёрдое в кармане мундира. Удивлённо нахмурившись, он достал оттуда конфету. — Вознесенский, я думал, что вы закончили с подобными глупостями. Сладости в кармане? Похоже, вы опять решили заигрывать? — Андрей Валентинович, это дружеский знак внимания. Разве вам не понравилось? Да, они флиртовали. Всегда. Даже во время ссор. — Пойдёмте в кафе. Вы подсластили моё утро, и я хочу ответить на добро добром. — Так рано? Вы меня удивляете, Андрей Валентинович! — Можете считать это знаком признания вашей настойчивости. Они вышли из здания и, обгоняя друг друга, почти побежали по знакомой дороге. И пока с ними оставались только тишина осеннего утра и запах древесно-пряного одеколона, который нарочно подчеркивал всё, что было трудно выразить словами. *** Кафе встретило их теплом и запахом свежего хлеба. В этот час большинство столиков пустовали. Андрей занял место у окна, а Вадим последовал его примеру, стараясь не радоваться слишком открыто. Юный жандарм с интересом следил за каждым движением своего учителя — за тем, как тот поправлял столовые приборы, стучал пальцами по столешнице и улыбался подошедшему официанту. — Ну, Вадим Дмитриевич, — начал Андрей, пробежав взглядом по меню, — чем сегодня насладимся? Снова пирогом с вишней? Или чем-нибудь новым? — Да мне всё равно. С таким собеседником, как вы, любое блюдо будет сладким. Но, если вы настаиваете, давайте в этот раз закажем пирог с яблоками. Андрей сделал заказ. Вадим начал присматриваться уже не к движением своего спутника, а к теням, что играли на лице оного. — Служба всё не оставляет нас в покое. Но что делать, ведь жандармы — не садоводы, Андрей Валентинович. Нам не выдают мирный клочок земли и не велят выращивать на нём розы. — Что? — почесал подбородок Андрей, но потом, как и всегда, поддержал игру. — Видите ли, некоторые люди способны найти розы даже там, где их в помине нет. И вы, как мне кажется, преуспели в этом. — А ведь розы — не только прекрасные, но и колючие. Дотроньтесь — и пальцы обожжёт. Но отчего-то вам это нравится, да? — Это делает их более… настоящими. Тонкие намёки, полуулыбки и тени — всё это являлось их естественным языком, на котором они могли говорить только здесь, за «семейным» столиком. — Как ваш брат? — вдруг спросил Воронцов. — Мирится с вашей неспокойной натурой? Вадиму показалось, что он попал в сказку. Андрей проявил интерес к его жизни вне службы? Мама дорогая, что творилось-то! — Лёва? Он очень хороший парень, но мы часто спорим. Порой он устраивает скандал, а через минуту успокаивается, как кошка после миски молока. Но, в целом, мы неплохо друг друга понимаем, и я рад, что могу быть ему полезен. — Это очень мило. В моей семье никогда не было ничего подобного. — Да, Андрей Валентинович, не все знают, что такое родственные узы. Но я бы не променял Лёву ни на что и ни на кого на свете. Вадим хотел продолжить свой рассказ, но тут увидел, как с ложки Андрея соскользнула капля сливочного крема и упала прямо на рубашку. Воронцов чертыхнулся, но не успел что-либо предпринять, как Вадим подался к нему и промокнул пятнышко носовым платком. — Давайте-ка я помогу, пока вы не натворили ещё бед. — Вы и правду мастер по борьбе с пятнами, Вадим Дмитриевич. Должен признать, это было очень неожиданно и заботливо. Андрей поднялся из-за стола, извинившись, что отлучится — что-то насчёт просьбы к официанту, возможно, о счёте. Вадим повертел в руках столовый прибор и уставился в окно. — «Интересно, почему он так резко ушёл?» — мысленно усмехнулся новобранец. — «Уж не потому ли, что ему теперь неловко в моём обществе?» Но едва Вадим коснулся своей чашки, как напротив него опустился мужчина, являющийся воплощением его прошлой жизни. — Здравствуй, Вознесенский. Внутри жандарма поднялась волна брезгливого ужаса. — Илья? — пролепетал он, смотря прямо на своего бывшего любовника. — Не ждал меня? — Тебя выпустили из тюрьмы? — А ты думал, я там вечно торчать буду? Чужое дыхание почти коснулось лица Вознесенского. Запах алкоголя оказался резким и нестерпимым, как и память о ночах, когда Вадим отказывался пить, а Илья в ответ заявлял, что тот его «не уважает», и вливал водку ему в глотку. — Как ты меня нашёл? И, главное, зачем? — Вадим попытался отодвинуться, но гость из прошлого грубо схватил его за запястье. — Не так быстро, мальчик. Ты забыл, как хорошо мы проводили время? — Да твою же мать… — Как ты смотришь на то, чтобы встретиться сегодня вечером? — Нет, я не смогу. — Откуда столько гонора, Вадик? Ты решил, что стал выше? Нет, дружок, ты — всё та же подстилка, только теперь — с мундиром и значком. Думаешь, я не догадываюсь, как ты получил своё место? Страшно представить, как тебя помотало по жандармовским койкам! — Перестань! — Вадим заполошно осмотрелся вокруг. — За что ты так со мной? Как будто я виноват в том, что ты загремел в тюрьму! Воздух вокруг сжался. Слова Ильи резали Вадима посильнее ножа. — Считаешь, что твоя новая деятельность стерла ту грязь, что на тебе осталась? Ту грязь, что я на тебе оставил? Забыл, как бегал ко мне? Но тут над плечом Ильи возник Андрей. Лицо подполковника осталось спокойным, но в ястребиных глазах проскользнуло предупреждение. — Кто вы и что себе позволяете? — спросил он, положив ладонь на плечо Ильи. Тот окинул Воронцова оценивающим взглядом и издевательски хмыкнул. — Ого, Вознесенский, ты вправду поднялся. Под такого солидного мужчину ноги протянул! Вадим ничего не ответил. Ему хотелось провалиться сквозь землю. — Уйдите отсюда, — потребовал Андрей. — Как грозно! Что ж, господин жандарм, береги этого отброса. Только он тебе верен не будет. Как был продажной шавкой, так и останется. Эти слова подточили последние крохи самообладания Вознесенского, и он обмяк на стуле. Илья демонстративно развернулся и вышел, а Андрей наклонился к своему разбитому сослуживцу с поистине идиотским вопросом: — Вы в порядке? — В порядке? — сардонически засмеялся Вадим. — Нет. — Не стоит обращать внимания на всяких… — В моём случае — стоит. Каждое слово этого человека — чистейшая правда. Мне по судьбе написано жить в грязи и стоять на коленях, ублажая всяких ублюдков. — Перестань, Вадим. Никакая это не правда! Просто ничтожные оскорбления от ничтожного человека. Меня тоже по-разному называли. И что же теперь, принимать всё близко к сердцу? Вознесенский прижал ладони к вискам, стараясь унять нарастающую панику, но слова сами срывались с губ, как обличающие раскаты грома: — Мне казалось, что служба — это шанс начать всё с нуля. Но нет! Я притворялся, что у меня есть призвание и обязанности, но на самом деле я просто хотел быть рядом с вами! Ничего не изменилось! Опять привязался к мужчине и пытаюсь под него подлечь! Даже мои заслуги — это не моё… Это мне просто дано. Я могу справляться, потому что я не глуп, но я ничего не чувствую, ничем не горжусь и ничему не радуюсь. Андрей открыл рот, но Вадим не позволил ему прервать свой монолог: — Вы ведь прекрасно помните, как началась наша история. Да и сейчас… Да что я делаю здесь, в этом кафе, на вашей милости? — Ты несёшь глупости, — отозвался Воронцов, осмотрев всех присутствующих — к счастью, те были заняты своими делами, да и говорил Вадим негромко. — Не выспался, должно быть, вот и… Ты пришёл на службу, чтобы помогать людям! И у тебя всё отлично получается. Ох, я даже на «ты» перешёл! — А знаете, — Вадим встал, задев стул. — Я прямо сейчас пойду в какую-нибудь корчму и найду себе нового дружка. Как и положено такому, как я. — Не уходи, Вадим. Ты сейчас в очень дурном настроении и можешь наворотить нехороших дел. Но Вознесенский распахнул дверь кафе и, не оглядываясь, вышел в холодный город. *** Лёва сидел на своей кровати и создавал очередную фигурку из глины. Он только-только вылепил лицо человечка — почти крохотное, с невыразительными чертами, но с каким-то внутренним светом. Фигурка задумывалась как подарок для Максимилиана, но Лёва уже сомневался, что вообще осмелится показать её другу. Какое убожество! Слишком банально, слишком криво! Услышав хлопок входной двери, Лёва вздрогнул и порезал палец о край незакреплённого инструмента. В комнату зашёл Вадим, и что-то в его движениях сразу выдало неладное. Лёва вцепился в свою поделку, как в спасательный круг. Он никогда не боялся Вадима, но сегодня тот был каким-то другим; Лёва мог поклясться, что увидел в его голубых глазах что-то дикое и пронзительно горькое. — Почему ты дома, а не на занятиях? — Вадим бросил на брата короткий взгляд, а потом отвернулся и начал расстёгивать свой мундир. — Я… — пробормотал Лёва, внутренне настроившись на волну привычного ворчания. Но Вадим не стал развивать эту тему. Лёва ошарашено наблюдал, как брат бросил мундир на кровать — будто наконец-то сорвал ненужную маску, и подошёл к своему тайнику с украшениями. Бархатный футляр с браслетами, тяжёлыми цепями и кольцами обычно лежал в углу шкафа, забытый вместе с прошлой жизнью новоявленного жандарма. — Ты куда-то собираешься? — спросил Лёва и понял, что боится возможного ответа. Но Вадим и на этот раз промолчал. Он стянул с себя форменную рубашку, переоделся в парадный костюм и начал подкрашивать глаза. — Вадим, пожалуйста, не надо. Останься дома, — взмолился Лёва. — Оставь меня в покое. — Не уходи! Я предчувствую, что это не закончится ничем хорошим! Давай лучше испечём печенье? Вадим только усмехнулся, разглядывая себя в зеркале. — А как же Андрей? — достал последний козырь из рукава Лёвушка. — Он ценит тебя. Если ты сделаешь то, что хочешь, ты всё испортишь. — Андрею нет дела до того, чем я занимаюсь вне службы. — Пожалуйста, Вадь! Я боюсь за тебя! Но Вадим вышел за порог, оставив после себя лишь лёгкий аромат одеколона и тяжёлую пустоту. Лёвушка заметался по комнате с чувством, что по нему стреляли, но пока промазывали. Когда придёт брат? Под вечер, измотанным и мрачным, с ещё одной скрытой раной? Или вовсе под утро, как часто случалось раньше? Промучившись около часа, юноша вернулся к своему прерванному занятию. Глина была холодной и липкой, но под его пальцами начинала обретать форму и тепло. Лёва старательно выводил линии подбородка, скулы и губы, но вот беда: ему по-прежнему всё казалось неуклюжим. Он опустил руки и посмотрел в окно. Ему хотелось, чтобы пришёл Максимилиан, но того не было, как и Вадима. Лёва остался один на один с неизвестностью. Он пообедал супом и свернулся клубочком на кровати. Даже во сне к нему вернулся образ брата — грустный, далёкий, потерянный. Проснулся Лёвушка от звуков с улицы. За окном раздавались крики — грубые, пьяные, точно кто-то ввязался в драку. Лёва бросился к окну. Там, на тускло освещённой дороге, трое парней окружили Вадима. Они размахивали руками, а Вадим стоял, глядя на них с ледяным спокойствием. Лёва сразу понял — извиняться первым брат не станет — он даже в детстве предпочитал просидеть месяц под домашним арестом, чем один раз сказать: «Простите меня, мама и папа». — Нужно что-то делать! — воскликнул юноша. Он побежал на кухню и схватил веник, но тут же обозлился на самого себя — разве это поможет ему одолеть троих громил? Оглядевшись, он наткнулся взглядом на тяжёлую сковородку. Это уже казалось чем-то серьёзным и надёжным — как раз для начинающего воина. Лёва взял её и выбежал на улицу. Тем временем один из парней успел схватить Вадима за воротник. Лёва затаил дыхание, его руки тряслись, но в голове звучал один-единственный приказ: «Спаси брата». Без раздумий он рванул к нападавшему и врезал ему сковородкой по лицу. Парень свалился на землю, точь-в-точь как подрубленное дерево. Его товарищи на секунду остолбенели, а затем разразились смехом. Вадим тоже застыл с удивлённым выражением на лице, но быстро рассмеялся — не от радости, а от нервной, надломленной отрешённости. — Лёва, ты серьёзно? — Я не мог иначе, — пролепетал Лёва. — Но это же чёртова сковородка! — Я не нашёл ничего лучше! — Ладно, пойдём домой. А то ещё прибудут мои сослуживцы и арестуют нас за покушение на убийство кухонной утварью. Когда они добрались до дома, Лёва наконец-то выдохнул, но его руки ещё дрожали. Вадим достал платок и утёр кровь с носа. — Знаешь, Лёвка, я должен был догадаться, что если кто и станет драться за меня, так это ты. — Ты видел, как я на них летел? Это же шедевр! Я, кажется, изобрёл новый вид оружия! Вадим хохотал до спазмов в горле, как вдруг, на пике безумного веселья, его лицо исказилось, и смех сорвался на ломкий плач. — Вадим… — Лёва прижался к брату, испугавшись этой оголённой боли, — ты должен был остаться дома. Вадим лишь сильнее разрыдался, словно услышанные слова разбили последние стены его сопротивления. Он полдня провёл в корчме и даже умудрился «подцепить» там мужчину, как и планировал. Да не забулдыгу, а весьма состоятельного господина — он был одет с иголочки, с цепью, тяжёлой, как якорь, и золотой, как солнечный свет, и пил самое дорогое вино. Они поговорили, и разговор оказался неплох — вежливым, почти светским. Но когда мужчина начал намекать Вознесенскому на продолжение вечера, тому стало противно. Желание свободы и новизны обернулось разочарованием. Вадим сбежал. Не зная, куда податься, он отправился в другое питейное заведение, где быстро вступил в конфликт с тремя парнями. Вадиму удалось вырваться, но он не заметил, что его преследовали до самого дома. — Не могу я, — Вадим утёр слёзы, но те хлынули уже новым потоком. — Не хочу искать никого ни на вечер, ни на пару часов. Я слишком привязан к одному человеку. Лёва слушал брата, и что-то в груди распирало его от сопереживания и любви. — Это не беда. Это только показывает, какой ты на самом деле. Вадим закрыл глаза, крепче обняв Лёву. Они стояли так, в тишине, и Лёва лишний раз убедился в том, что его брат — не грозный жандарм, не грубый весельчак и не бунтарь, задирающий всех вокруг. Вадим — просто ребёнок, большой и обиженный миром, человек, потерянный в своём одиночестве, но всё ещё ищущий ту самую искру, что сможет согреть его замёрзшее сердце. *** Ночью Лёва, сидя на кухне, всё ещё возился со своими фигурками. Сна не было ни в одном нерве — после вечерних событий его душа бунтовала и отказывалась отдыхать. Но вдруг тишину нарушил стук в дверь. Лёву бросило в жар. Неужели недоброжелатели Вадима вернулись? Он снова схватил сковородку и вышел в прихожую. Вскоре там появился и Вадим — сонный, но уже настороженный. — Опять ты со своей боевой подругой? — засмеялся последний. — Думаешь, поможет? — Это лучшее, что у меня есть. Вадь, вдруг там опять те люди? — Клянусь, они пожалеют, что на свет родились! Вадим решительно открыл дверь. На пороге стоял кто-то совсем не похожий на дебошира — молодой парень с корзиной и цветочным горшком. Лёва приподнял сковородку, и незнакомец отступил на шаг. — Простите, господа! — заикаясь, проговорил тот. — Я от Максимилиана Аграновского. Братья переглянулись. Лёва опустил сковородку, но пока не убрал её окончательно. — От Аграновского? — переспросил Вадим. — Именно так, — подтвердил визитёр. — Простите, что поздно. Сердце Лёвы забилось быстрее, а щёки заметно порозовели. Он взглянул на корзину, где из-под белоснежной ткани выглядывали сладости, и на горшок с фиалкой, которая будто умоляла дать ей место в доме, где её начнут любить и беречь. — Простите, что мы встретились вас так воинственно, — попросил Вадим. — Нет-нет, всё в порядке, — молодой человек сделал шаг назад, прощаясь. — Спокойной ночи, господа. Когда дверь закрылась, Вадим легонько подтолкнул брата: — Ну, распаковывай свой презент! Лёва приподнял ткань. В корзине оказались нежные кексы с малиной, медовые пряники и ореховые лепёшки. Между «основными» сладостями лежали пирожные с кремом и крошечные пирожки с вишней. Юноша ощутил, как по его щекам скользнули слёзы — тихие, почти неощутимые; слёзы от счастья и неожиданной доброты, которую ему преподнесли как нечто святое. На дне корзины лежала записка. Лёва развернул её и не удержался от новой волны слёз. Там было написано: «Дорогой Лёвушка! Надеюсь, эти скромные дары скрасят твой день. Пусть фиалка напоминает тебе обо мне, даже когда нас разделяют улицы и снег. С нежностью, Максимилиан». Вадим наклонился к брату и шутливо потрепал его по плечу: — Какой ты счастливый парень! Поделишься своим «сокровищем»? — Конечно, Вадь. Пойдём, я приготовлю чай. Они обменялись ещё несколькими фразами, но остальное ночь додумала за них сама. После чая, отправившись спать, Лёва прижал записку к груди. Свет утра заполнил комнату, как незваный гость. Вадим на редкость легко вскочил со своей постели и начал собираться на службу. — Удачи, Вадь, — пожелал Лёвушка. — Надеюсь, что Андрей не обозлится на тебя за вчерашний уход. — Я тоже на это надеюсь. Однако в корпусе жандармов Воронцова не оказалось. Его кабинет был закрыт. Во всём здании царила необычная тишина. Вадим нашёл знакомого сослуживца и обратился к нему, стараясь скрыть тревогу: — Простите, не подскажете, где найти Андрея Валентиновича Воронцова? — Вы не знали? Он вчера получил ранение, его увезли в Александровскую больницу. Сердце Вознесенского ударилось о грудную клетку и замерло в ужасе. — В больницу? Как? Он сильно ранен? — Вам лучше поехать туда и всё узнать лично. Не сказав больше ни слова, Вадим поспешил к выходу. На улице он остановился, чтобы взять себя в руки. Но не смог. Когда Вадим вбежал в больницу, он почти срывался на крик, требуя, чтобы его проводили к Воронцову. Персонал отступил перед его настойчивостью. Но как только юноша приблизился к нужной палате, он увидел женщину. Та стояла у дверей, словно высеченная из мрамора, в богатой шубе с широким воротом, обрамляющем её красивое лицо. Каштановые волосы незнакомки были высоко уложены, глаза — большие, ясные, строгие. Каждая деталь её образа была продумана до мелочей, но Вадим узрел в ней что-то неуловимое — как будто под этим холодом пряталось нечто живое, но бесконечно далёкое от него. — Вы — сослуживец моего мужа? — спросила незнакомка. Вадим всегда знал, что у Андрея есть жена, но увидеть эту женщину воочию стало для него невыносимо; до такой степени, что по его телу прокатилась ледяная волна, смешанная с рвущимся наружу отчаянием. — Да. Я пришёл узнать, как он. — Андрей сейчас спит. Доктора говорят, что его жизни ничего не угрожает. Знаете, я благодарна каждому, кто поддерживает его на службе. Это всё, что он имеет вне нашего дома. Услышанные слова ударили Вадима, как молния. «Наш дом». Елена произнесла это так естественно… Она была с Андреем всё это время, и, наверное, любила его, как жене положено любить своего мужа. Она принадлежала ему, а он принадлежал ей. Вадим столкнулся с реальностью, о которой до сегодняшнего дня старался не думать. Всё, что они делили с Андреем — шутки, взгляды, моменты, когда им казалось, что они понимали друг друга с полуслова, — всё являлось размытыми картинками, мерцающими в хрупком сне. — Вы хорошо себя чувствуете? — спросила Елена. — Вам, может, принести воды? — Нет… простите… мне нужно просто… — Вадим отвернулся, сделав вид, что поправляет воротник униформы. Всё, что он хотел — заглянуть в палату и увидеть, что Андрей жив. Но теперь он ощущал себя в ловушке. Коридор, белые стены, женщина у двери, боль — всё слилось в тупиковое пространство. Елена отвела взгляд, позволив странному незнакомцу остаться наедине с его мытарствами. Вадим отошёл от палаты, даже не попрощавшись. *** Глубоким вечером Вадим снова пришёл в больницу, но на этот раз словно призрак — в тёмном плаще, со скрытым под ним желанием прикоснуться к тому, кто так прочно поселился в его мыслях. В руках он держал корзину с фруктами и пряниками. В холле его встретил дежурный доктор, явно утомлённый и не склонный к нарушению правил. Вадим достал из кармана несколько купюр и тихо попросил дозволения увидеть Андрея. Деньги, переложенные с руки на руку, смягчили неприступность служителя панацеи. Коридоры были пусты, тишина заполнила каждый уголок. Вадим приоткрыл дверь палаты и вошёл, задержав дыхание. Андрей дремал на койке. Вознесенский поставил корзину на стул и подошёл ближе. Увидев Андрея таким слабым, он ощутил дрожь в коленях, опустился рядом и обнял его. Андрей, почувствовав внезапное тепло, ошеломленно распахнул глаза, но очень быстро понял, что происходит. Через секунду его руки легли на плечи Вадима, отвечая на объятие. Тишина в палате стала живой, укрыла их, как одеяло в зимнюю ночь. Вадим дышал неровно, а его лицо находилось так близко к шее Андрея, что он мог ощущать запах чужой кожи и биение пульса. — Андрей Валентинович, — едва вымолвил юноша, — простите, что так поздно. Этот момент — зыбкий и нежный, как лепесток, едва прикоснувшийся к воде, — стал для них бесценным. Вадим склонился ещё ближе, но Андрей, заметив это движение, попросил его соблюдать дистанцию. Глаза Вадима в сотый раз за день наполнились болью. — Я, наверное, не должен был приходить. Я понимаю, как всё это выглядит после того, что вы услышали в кафе. Я наверняка вам противен. — Не неси чушь, Вадим. Ты никогда не был мне противен. Просто… этого не нужно, понимаешь? Вадим едва не сорвался на новое признание, но Андрей вовремя перешёл на другую тему, тонким занавесом прикрыв давно обнажившуюся правду: — А теперь поговорим о делах. Пока я тут валяюсь, тебе… Ничего, что я перешёл на «ты»? — Вадим кивнул, и Воронцов продолжил: — тебе предстоит выполнить несколько задач: проверь документы по недавним отчётам и составь план патрулирования на следующую неделю. И, если сможешь, проконтролируй других новобранцев; особенно тех, кто любит задавать лишние вопросы и строить догадки. — Я всё сделаю. Но вы же понимаете, что я не перестану к вам приходить? — Понимаю. Но постарайся не нарушать больничный режим слишком часто. — Кстати, я сегодня видел вашу жену. Красивая женщина. Ей очень повезло с вами. — Неудачная шутка, Вадим. — Я не шутил. И Вознесенский попятился к двери, не сводя глаз с лица своего наставника. Выйдя из палаты, он почувствовал себя одновременно опустошённым и переполненным чем-то болезненно трепетным. Покрытая густым туманом улица оказалась намного холоднее больницы. Когда Вадим вернулся домой, там было темно и тихо. На кухне плакал Лёвушка. — Что-то мы с тобой в последнее время только и делаем, что ревём, — усмехнулся Вознесенский-старший. — С ума сходим, ей-богу. Что случилось-то, Лёв? — Я скучаю, — откликнулся брат. — По нашим родителям, дому и Максиму. Воспоминания о родителях подняли в душе Вадима бурю противоречий, от которых он предпочёл оградиться, а посему сразу заговорил об Аграновском: — Возможно, Максим не приходит, потому что его семья запретила ему общаться с тобой. Но я уверен, что он что-нибудь придумает. Просто подожди. — Я не хочу ждать! И не могу! Вадь, я должен его увидеть! Пожалуйста, помоги мне найти его! — Я могу выполнить твою просьбу, но ты должен осознавать, что в дальнейшем вам придётся нелегко. Семья Максима вряд ли останется довольна вашим общением. И не только семья. Его приятели, преподаватели — всем это может показаться вызывающим. Ты готов к такому? — Да. Пожалуйста, просто помоги мне. Вадим кивнул и взялся за дело. Следующим вечером, после службы, он отправился в город, в места, где могли бы собираться студенты-медики, — кофейни, лавки и ближайшие к училищам библиотеки. Быстро собрав несколько наводок от местных завсегдатаев, Вадим нашёл студента, который оказался знакомым Максимилиана и знал, где тот учился. Утром после этого дня Лёва направился к зданию медицинского училища. Он стоял там, кутаясь в шарф и напряжённо всматриваясь в каждый появляющийся на дороге силуэт. Вся его фигура, вплоть до дрожащих кончиков пальцев, выдавала томление ожидания. Лёве казалось, что он сможет распознать Максима даже издалека, среди сотен других студентов — сердце само бы подсказало ему, где его друг. Любое движение на улице вызывало у юноши то радостный, то разочарованный вздох. И вот он увидел того, ради кого сюда пришёл. Максимилиан шагал к месту получения знаний с сопровождающим — высоким, суровым мужчиной. Лёва догадался, что это кто-то из помощников семьи Аграновских, и наверняка его наняли следить, чтобы Максим не сбегал и не общался ни с кем «неположенным». — Я сам могу дойти! — на ходу возмутился Максимилиан. — Мне приказали сопровождать вас от крыльца до крыльца, — невозмутимо ответил мужчина. — Максим! — громко позвал Лёва. Максимилиан посмотрел в сторону ворот, и его лицо осветилось, как небо после затяжного дождя. Он рванулся к Лёве, и в тот миг, когда они стиснули друг друга в объятиях, весь мир замер, погрузившись в полную искренности тишину. — Лёвушка… — Максим… Ребята не замечали ничего вокруг, а тем временем несколько находящихся поблизости студентов начали перешёптываться и переглядываться. — Почему ты не приходишь? — спросил Лёва. — Я скучал. Максимилиан бросил взгляд на своего сопровождающего и прошептал: — Лёвушка, тише! Видишь, за мной теперь следят. — Я так счастлив тебя видеть! Не могу поверить, что ты здесь! Я жду тебя каждый день. У меня для тебя кое-что есть — помнишь фигурку, которую я начал лепить? Она почти готова! Максим, заметив растущее внимание со стороны студентов, потупился, но не отстранился. Один из наблюдателей, наклонившись к своему товарищу, с ухмылкой шепнул: — Смотри-ка, что за рыжий скоморох прилип к нашему барчуку? — Да уж, — ответил тот. — Интересная сцена. — Так когда мы снова увидимся? — не умолкал Лёва. — Я не знаю, — вымолвил Максим, погладив его по плечу. — Мне нужно учиться. Родители не хотят, чтобы я отвлекался. Но я что-нибудь придумаю. С этим он неохотно отступил и направился к двери. *** Ночью Лёва лежал на кровати, обхватив голову руками и уставившись в потолок. Каждый раз, когда он закрывал глаза, перед ним вставало одно и то же лицо — светловолосое, с мягкими чертами, гладкими щеками и полузакрытыми веками. Максюта. Лёва мог поклясться, что чувствовал его дыхание на своей коже, как по утрам, когда они лежали рядом. — «Чёрт возьми!» — мысленно ругнулся парень и перевернулся на бок. Его взгляд блуждал по комнате, в попытках найти что-то, что могло отвлечь его от собственных мыслей, но тщетно. Каждая мелочь здесь напоминала ему о Максимилиане. О том, как тот смеялся, как они касались плеч, пальцев и даже бёдер друг друга… Какого хрена это всё теперь настолько важно? Лёва снова и снова прокручивал эти моменты в голове, пока его тело не начало откликаться на навязчивые образы. Руки юноши потянулись вниз, и сначала он просто касался себя через ткань штанов, как будто проверяя, насколько это правильно. — «Да какой же, это к чёрту, друг?!» Его пальцы скользнули под ткань, и он почувствовал резкий прилив тепла, с губ сорвался короткий вздох. — «Да что со мной творится?» Слова Максима, придуманное им прозвище Вознесёнок — такое ласковое, сокровенное, не просто набор букв, а нечто большее — что-то, что они разделяли только вдвоём — всё было неправильным. Эти чувства не должны были существовать. Не выдержав, Лёва вскочил с кровати, подбежал к шкафу и начал вытаскивать из него свои вещи. В этот момент в комнату, держа в руках незаполненные служебные бумаги, вошёл Вадим. — А что происходит? — спросил последний. — Куда ты собираешься на ночь глядя? — К родителям! — ответил Лёва. — С чего вдруг? — С того! Я так больше не могу! Ты заразил меня! Вадим помассировал одеревеневшие от долгой работы виски. — Что ты несёшь? Объясни толком. — Я фантазирую о своём лучшем друге! Я не могу перестать представлять его рядом, его дыхание, его прикосновения, всё это! Ты во всём виноват! Ты создал вокруг меня неправильную обстановку! Вадим взглянул на брата с растущим удивлением, а затем расхохотался. Это получилось так неожиданно и неуместно, что Лёва окончательно вышел из себя. — Как тебе не стыдно смеяться над моим горем?! — Лёва, утихомирься. Ну фантазируешь, и что? Разве это кому-то вредит? Никто ни в чём не виноват, особенно я! Тебе станет гораздо легче, если ты примешь ситуацию такой, какая она есть. — Да, вредит! Мне! Я только сейчас осознал, что не хочу быть таким! Если бы ты не забивал мне голову своими дурацкими взглядами, если бы я не видел твою раскованность, всё было бы иначе! Я знал, что Максим мне дорог, но не думал, что это зайдёт так далеко! — Так, всё. Я не могу дальше выслушивать твой бред. Лёва схватил что-то из вещей и, не думая, кинул это в брата. Свитер, попавший Вадиму прямо в спину, не причинил ему вреда, но разбудил в нём ярость. — Ты совсем спятил?! Бросаться в меня своими тряпками? Хочешь поговорить?! Хорошо, слушай! Ты сам нашёл Максима, сам позвал его сюда, сам просил его оставаться на ночь и укладывался с ним чуть ли не в обнимку! Так с какой стати виноват я?! Разве я тебе что-то навязывал? — Может, и не навязывал. Но ты поощрял это всё! Хотя мог бы предостеречь меня, дать какой-то совет, остановить! Ты ведь старше и умнее! — И как я, по-твоему, должен был это «остановить»? Выгонять Максима на мороз каждый вечер? Велеть вам не подходить друг к другу ближе, чем на метр? Да если бы я что-то такое сделал, ты бы на меня обозлился во сто крат сильнее, чем сейчас! Да и зачем мне это? Лицо Лёвы вдруг смягчилось, а злоба угасла, уступив место смирению. Он опустил плечи и уткнулся взглядом в пол. — Прости, Вадим. Я не знаю, что на меня нашло. Юноша сел на край кровати, сжал рубашку и заплакал. Вадим не стал подливать масла в огонь. Он опустился рядом с братом и положил руку на его плечо. — Лёв, если ты не хочешь быть таким, как я, можешь быть спокоен — ты и не такой. Меня притягивают мужчины, а тебя — один-единственный человек, и не потому, что он — парень, а потому, что он — добрый, весёлый и заботливый. Улавливаешь разницу? Твоя любовь — текучая, гибкая, как ты сам. Ты не искал просто… — Вадим остановился, подбирая слова, — человека какого-то пола. Ты искал близость и понимание. И обстоятельства сложились так, что ты нашёл это в Максиме. Но если тебе настолько тревожно, то, может, тебе и правда стоит поставить точку в вашем общении. Перестанешь видеть Максима — и, возможно, со временем встретишь хорошую девушку. Лёва покачал головой, его лицо вновь оживилось. — Нет. Я ни при каких обстоятельствах не откажусь от Максюты. — Тогда зачем мучиться? Так и с ума сойти недолго. Не гноби себя за то, что чувствуешь. Ты имеешь право быть счастливым, Лёва. *** Бархат ночного сумрака лёг в каждый угол усадьбы Аграновских и впитал в себя мельчайшие шумы. Константин Георгиевич стоял у статуи, что возвышалась посреди комнаты. Взгляд его был угрюм. — Отец, мама, дедушка, что за срочность? — спросил Максимилиан, зайдя в зал и наткнувшись на инквизиторские лица родных. Рядом с Константином стоял его тесть, Михаил Сергеевич, надменный и суровый, как монумент. В его глазах сейчас, наипаче, не присутствовало тепла — лишь неукротимая властность. — Мы хотим поговорить о твоём поведении, — голос Михаила Сергеевича был подобен ударам молота. — Сегодня утром к тебе в училище явился рыжий юнец. Кто это, Максимилиан? — Мой друг, — ответил Максим, всеми фибрами души чувствуя, что всё катится к чёртовой матери. — Ты обнимался с ним у всех на виду, — Михаил Сергеевич опёрся на трость с серебряным набалдашником. — По-твоему, это нормально? — А что в этом ненормального? — Сын, как ты разговариваешь с дедушкой? — подала голос Анна Михайловна, мать Максимилиана. — Разве ты не знаешь, что отвечать вопросом на вопрос — дурной тон? Невысокая и полноватая, она стояла немного поодаль, полуобернувшись к наследнику. Сейчас она, как и во время всех предыдущих семейных ссор, старалась работать на два фронта — одновременно поддерживать и отца, и сына. Анна Михайловна была женщиной с красивыми, хоть и простоватыми чертами, высокими скулами и слегка сутулой осанкой, отлично символизирующей её постоянное подчинение. На ней красовалось чёрное платье с жемчужными украшениями — и вся эта аскетичная роскошь подчеркивала её отстранённость. — Дурной тон? — с фальшивым удивлением переспросил Михаил Сергеевич. — Думаешь, ему знакомо такое понятие? До чего я дожился! В своём собственном доме я вижу полное пренебрежение к нашим традициям и родовому достоинству! На нём был бархатный камзол, застёгнутый на все пуговицы, и воротник, сдавливающий шею не хуже кандалов. Лицо его было худым, скулы лишь подчёркивали его возраст, а чуть скрюченный нос придавал этому человеку вид зоркой и хищной птицы. — Да что я такого сказал?! — уточнил Максим и поднял голову к потолку, по-детски надеясь, что это поможет ему не упасть в грязь лицом, что слёзы, если и выступят, то быстро вкатятся обратно. — Максимилиан, на полтона ниже, пожалуйста, — попросил Константин Георгиевич. Он, опытный доктор, настоящий профессионал своего дела, только что вернулся от очередного пациента, и было видно, как ему хотелось поскорее завершить неприятный для всех разговор, принять ванну и лечь спать. — Дедушка прав: то, что ты делаешь, может вызвать у людей ложные и опасные предположения. — Возможно, я глуп, но я вправду не понимаю, что ужасного произошло. С каких пор нельзя обниматься с друзьями? Михаил Сергеевич стиснул трость, будто собираясь ударить ею внука по коленям, как когда-то поступал с собственными детьми. — Обниматься у всех на виду — непристойно. Да ещё рядом с училищем! — Давайте все успокоимся, — попросил Константин Георгиевич. — Иначе мы договоримся бог знает до чего! Максимилиан, раньше у тебя была репутация прилежного студента, который не отвлекался ни на что лишнее и не путался ни с кем неподходящим. А теперь что? Одно дело — улыбнуться приятелю — одногруппнику, и совсем другое — устраивать такие сцены. Кто этот мальчишка? Откуда он взялся? — Да, сынок, — закивала головой Анна Михайловна. — Прислушайся к отцу и дедушке. Они старше и мудрее, и знают, как важно оберегать наш род от слухов. — Прекратите с ним любезничать, — потребовал Михаил Сергеевич, намеренно избегая имени внука. — Иначе мой гнев обрушится не только на него, но и на вас. Тут, видно, я один осознаю всю серьёзность ситуации. В последние месяцы мы сосредоточились на продаже земельных владений и переводе нашей торговли на новые рынки, и дали этому малолетнему выскочке больше свободы, чем было положено. Мы понадеялись на его приличие, решили, что он использует это время с пользой: например, начнёт чаще ходить в музеи и закроет пробелы в образовании. А он что сделал? Вывалялся в грязи! Что это, если не предательство семьи? Семьи, которая дала ему всё! Которая возлагала на него огромные надежды! Если он даже тут обнимается с каким-то отбросом, что он начнёт вытворять в Петербурге? Максим готов был вытерпеть многое, но слово «отброс» в адрес Лёвы стало для него последней каплей. — Почему вы называете дорогого мне человека отбросом?! — Я попросил твоего сопровождающего описать мне этого мальчишку. Он невысокий, худой, рыжий, и в поношенном пальто. Явно из бедного сословия. Ни воспитания, ни манер, ни рода за ним быть не может. Константин вновь вмешался, но его голос звучал всё неувереннее: — Михаил Сергеевич, может, не следует так резко? В конце концов, мы не можем точно знать, что этот молодой человек дурной. Просто Максиму стоит помнить, что для всего есть своё время и место… — Ах, вот так?! — выпалил Максим, едва ли осознавая, что забивает последний гвоздь в крышку своего же гроба. — Да этот юноша куда благороднее, чем все вы! Его кровь древнее и чище, чем кровь Аграновских, а его мысли выше ваших! На секунду в комнате воцарилось абсолютное безмолвие. Взгляд Михаила Сергеевича заострился, рука, вцепившаяся в набалдашник трости, задрожала, но не от слабости, а от ярости. Анна Михайловна ахнула, прижав ладонь к губам, а Константин закрыл глаза, смиряясь с неизбежностью. — Это неслыханно! — прорычал Михаил Сергеевич. — Как ты смеешь говорить такое в моём доме? — Максимилиан, иди в свою комнату, — шикнул Константин. Максимилиан сжал кулаки, отступая к двери, но неохотно — его взгляд метался между лицами отца и деда, пока он пытался найти в них хоть немного сочувствия. — Видите? Я же говорил, — прохрипел Михаил Сергеевич и вдруг пошатнулся. — Мы дали ему всё, что у него есть, а он позволяет себе такое! — О боже! — ужаснулась Анна Михайловна. — Сын, что ты натворил?! Смотрю, ты знаешь, как сделать больно своему ближнему! Максимилиан вышел из зала и поднялся к себе. Злость на домочадцев начала угасать, а вместо неё пришло липкое разочарование. Сев на край кровати, Максимилиан обхватил голову обеими руками. Его всё-таки подломили, заставили усомниться в своей правоте. Михаил Сергеевич умел влиять на людей, особенно на юнцов с неокрепшей душевной организацией, и Аграновский-младший начал думать, что перегнул палку. Ведь со стороны всё действительно выглядело так, будто он поочередно плюнул в лица почти всем членам своей семьи. Они его вырастили, окружили всем самым лучшим и дорогим, похлопотали о том, чтобы он в дальнейшем обучался в столице, а потом — носил гордое звание доктора и зарабатывал приличные деньги. А он не смог этого оценить. Он словно сошёл с ума — родственники ему не нужны, образование не нужно, дом не нужен, зато Лёва нужен до зарезу. Разве так можно? Что за помешательство? Что за раскол сознания с привкусом того остывшего чая, что они вдвоём пили на тесной кухне, пока он, Максимилиан, разглядывал все веснушки на лице Лёвы, вплоть до той, что пряталась около его правого уха? — Дед, конечно, суров и требователен, — пробормотал Аграновский-младший, — но зачем злиться на пожилого человека? Кто знает, каким я буду в его возрасте! У него характер испортился не на пустом месте, а от постоянных переживаний за семью. Но и отказаться от Лёвы он не мог. Проще было бы оторвать кусок от своего собственного тела! Максимилиан всхлипнул. Внутренний раздор оказался для него слишком тяжёлым. *** Глубокой ночью Максимилиан лежал в своей комнате с широко открытыми глазами. Бессонница сегодня не была случайной — в голове юноши пульсировала мысль, что он должен увидеть Лёву. И чем больше он размышлял, тем яснее становился дерзкий план. Днём, едва дождавшись окончания занятий, Аграновский подошёл к одному из своих однокурсников. Этот парень был лёгок на подъём и нуждался в деньгах, поэтому не задал ни одного вопроса, лишь принял купюру и уточнил инструкцию. — Итак, — проговорил Максим, наклонившись к приятелю, — тебе нужно пройти в реальное училище, найти там рыжеволосого юношу по фамилии Вознесенский и передать ему это. Запомни: ни слова об отправителе. Примерно через час записка оказалась в руках Лёвы. Ровный почерк, лаконичные слова — ничего лишнего, только интрига: «Вы очень интересный молодой человек. Может, проведём время вместе? Приходите завтра в семь вечера по этому адресу…» Цедулка показалась Вознесенскому очень нелепой, но он всё же заинтересовался. Кто бы это мог написать? Может, это просто розыгрыш? Но в каждом слове и завитке почерка скрывалось что-то… искреннее? Лёва собирался выкинуть записку, но передумал. Смесь смущения и подозрения сопровождала его весь оставшийся день. — «Даже если это и розыгрыш — пусть», — подумал он под вечер. — «Посмеёмся и разойдёмся», — но не сказал об этом никому, даже Вадиму. Максимилиан же с утра следующего дня был как на иголках и несколько раз пожалел, что не подписал записку своим именем — вдруг Лёва испугается и не придёт? Эта задумка была его личным маленьким восстанием, шагом к свободе и самому важному человеку. Когда занятия в медицинском училище закончились, Аграновский, как всегда, направился к выходу, где его поджидал сопровождающий. — Мне нужно вернуть книгу, — сказал Максимилиан. — Подождёте ещё немного? Надсмотрщик кивнул, а юноша пошёл в расположенную рядом с училищем библиотеку. Оказавшись там, он миновал книжные стеллажи и направился к чёрному ходу. Дверь поддалась легко, Максимилиан выскользнул в сумеречный полумрак, и, убедившись, что его никто не видит, зашагал к кафе. Лёва уже находился на месте, но с каждой секундой чувствовал себя всё неуютнее. Его сомнения разрастались, как бурьян. А что, если это розыгрыш, как он изначально и предполагал, но не дружеский, а отнюдь наоборот? Но тут дверь кафе распахнулась, и Лёва увидел Максимилиана. Рыжеволосый студент так резко подскочил со своего места, что даже уронил стул, и без раздумий бросился к визитёру. Максим поймал его в объятия, и мир снова остановился: кафе, голоса, тени других людей — всё исчезло, оставив только свет и близость. — Это ты написал мне записку? — Да. Доволен «тайным отправителем»? — Боже, ты ещё спрашиваешь! Это самый лучший сюрприз на свете! — но тут Лёва встревожился и огляделся вокруг. — Ты сбежал, да? Максюта, это может плохо закончиться. — Я знаю. Но встреча с тобой того стоила. Снаружи всё сильнее смеркалось, тени длинными прядями падали на лица парней. — Давай возьмём что-нибудь с собой и уйдём, — предложил Максимилиан, отстранившись от Лёвы, но ещё держа его ладонь в своей. — Здесь нас могут найти. Лёва застеснялся, но согласился. Они заказали пироги и чай, и, забрав заказ, вышли на улицу. Максим сжимал руку друга, боясь отпустить этот момент — словно Вознесёнок был не человеком, а светлячком, озаряющим их путь в зимний вечер. Они пошли к реке, расплываясь в улыбках и пытаясь унять обоюдную дрожь — то ли от ветра, то ли от счастья. — Готов устроить здесь пикник? — спросил Максимилиан, когда они добрались до берега. — Отведать, как это называют в моих, но чужих кругах, самый «аристократический» пирог? — Конечно, господин барчук! — засмеялся Лёва, протягивая руки к теплу бумажного пакета. Он откусил первый кусочек пирога и зажмурился от удовольствия. — Знаешь, — сказал Максим, прихлёбывая чай, — мне всегда казалось, что зимой у реки страшно. Но сейчас мне спокойно. Лёва наклонился вперёд и коснулся лбом его лба — просто так, сердечно и невесомо. — Это потому, что ты не один. После небольшой трапезы им захотелось слепить снеговика. Их пальцы быстро одеревенели, но они трудились, пока снеговик не принял форму то ли человечка, то ли мифического зверя. Лёва дал ему имя Мистер Пушок. — Ну ты и фантазёр, Лёвка! — поддразнил Максим. — Знаешь, я всегда хотел попробовать закопаться в снег. — Зачем? Ты же промёрзнешь. Но Лёвушка, не дожидаясь дальнейших возражений, рухнул в сугроб. Сначала он посмеивался, но вскоре начал по-настоящему зябнуть. Максим опустился на колени и принялся аккуратно разгребать снег. Он вытянул своего компаньона из белоснежного плена и накинул на него свой шарф. Лёва с удивлением посмотрел на предмет чужого гардероба, который показался ему частичкой другого мира — зажиточного и красивого. Он никогда прежде не носил ничего подобного. — Тебе идёт, — заметил Максимилиан. — Это самый роскошный шарф, который я когда-либо видел. Пальцы Лёвы продолжали дрожать, и Максим уловил этот сигнал. — Дай их сюда, — сказал последний и поднёс руки друга к своему лицу. Его дыхание оказалось горячим, как весенний ветер, пробуждающий почки на деревьях, и Лёва не знал, что ему предпринять — рассыпаться в благодарностях или просто раствориться в новых ощущениях. — Тебя никогда так не грели? — спросил Максимилиан, смотря в зелёные глаза напротив; глаза, в которых прятался целый мир с бескрайними лесами, радугами, звёздами и млечными туманами над таинственными полями. Мир, полный радостей, тревог, мечтаний и страстей. — Никогда, — признался Вознесенский. — Никто. Только ты. Все их откровения, взгляды и касания соединились в невыразимую новизну. Лёва боялся пошевелиться, чтобы не разрушить волшебную атмосферу, а Максим, наоборот, притиснулся к нему. В какой-то момент ребята столкнулись лбами, оба от неожиданности отпрянули назад, переглянулись и одновременно рассмеялись. — Прости, — пробормотал Лёва, коснувшись своей шапки, под которой, казалось, горели уши. — Я, наверное, всё испортил. Я не умею… — Ты не один такой, Вознесёнок. У меня тоже нет никакого опыта. Услышанное потрясло Лёву до глубины души. Он думал, что Максимилиан — красивый, весёлый, образованный и нагловатый парень — не испытывал проблем с романтическими связями. — Правда? Но как так вышло? — Не находилось никого… подходящего. До тебя. — Я думал, что тебе с этим проще. Ты ведь всегда такой уверенный, а я рядом с тобой — мальчишка. — Я тоже мальчишка. Просто хороший притворщик. И теперь я в твоей власти, Вознесёнок. Максим снова заключил руки Лёвушки в цепкий, но безболезненный хват и оставил поцелуи на каждом пальце — это было до боли трогательно и бесконечно значимо. — Ты не представляешь, как это для меня… — прошептал Лёва, но завершить фразу не решился. — Думаю, я должен проводить тебя до дома. Иначе нас совсем засыплет снегом. *** Лёва шагал рядом с Максимилианом, уткнувшись в ткань его пальто. Город выдохся и погрузился в хрустальный сон. Дойдя до нужного дома, Аграновский замедлил шаг. Лёва тоже притормозил и затрепетал, когда Максим, наклонившись, поцеловал его в висок. — О чём ты мечтаешь, Максют? Максимилиан растерялся — он никак не мог привыкнуть, что кто-то из его окружения искренне интересовался его желаниями и стремлениями. И когда он заговорил, голос его звучал бархатно и убаюкивающе, как звук прибоя: — Я всегда мечтал увидеть море — настоящее, бескрайнее, чтобы волны были выше человеческого роста. Мечтал спать на чердаке, под самой крышей. А ещё — завести попугая. — Когда-нибудь я подарю тебе попугая. Максим доверчиво улыбнулся, а Лёва пошёл домой, не отрывая взгляда от своего возлюбленного, пока тот не исчез за углом. Лёва был полон энергии, словно в нём зажгли десятки свечей. Едва переступив порог, он закричал: — Вадим! Ты не поверишь, что произошло! Но ответом ему была тишина — Вадим ещё не вернулся со службы. Лёва слегка расстроился — ему так хотелось поделиться с кем-нибудь своей радостью! Он принялся бегать по комнате, от стены к стене, напевая что-то сочинённое на ходу и пританцовывая. А ещё через полчаса — не выдержал и снова выбежал из дома. Юноша быстро нашёл ямщика и, добираясь до корпуса жандармов, не мог перестать улыбаться. Всё усевшиеся на его щеках веснушки, казалось, светились изнутри. Здание главного государственного полицейского органа оказалось высоким и величественным, как чёрный монолит. Лёва никогда прежде не бывал здесь и почувствовал себя неуютно. Редкие служители закона лениво прогуливались по двору и переговаривались о своём. Один из них — высокий, с окладистой бородой и добрыми глазами, обратил внимание на юного визитёра и решил подойти поближе. — Ты кто такой, рыжик? К кому пожаловал? — спросил он. — Я к Вадиму! — выпалил Лёва. — А к какому Вадиму? — К своему! К брату! И тут к беседующим подошли ещё несколько привлечённых шумом правоохранителей. — Кто это тут у нас? — усмехнулся один из мужчин, оглядев Лёву. Поздний гость выглядел очень трогательно: невысокий, в старом пальто и вязаной шапке, из-под которой выбивались пряди волос, похожие на хвост лисёнка. — Посмотрите-ка. Что за пушистик к нам забрёл? Ты потерялся? — Нет! Я пришёл к своему брату. — Да ну? Ты, наверное, из цирка сбежал? Рыженький, весь в веснушках. Или тебя нарочно покрасили, чтобы ты, такой маленький, в толпе не потерялся? — Это мои веснушки! — возразил Лёва, топнув ногой. — Они у меня с самого детства. Вадим говорит, что меня солнышко поцеловало. Первый жандарм покачал головой: — Да ты загляденье, а не мальчишка. Совсем нас, суровых дядек, растрогал. А чего ты к брату-то примчался на ночь глядя? — Я хотел рассказать ему одну важную вещь! Вадим появился внезапно, вынырнул из темноты, невозмутимый и слегка грустный, но стоило ему увидеть Лёву, как его лицо смягчилось. Вознесенский-младший сразу бросился к тому, кого ждал. Жандармы обменялись многозначительными взглядами. Им было трудно поверить, что этот лисёнок, заблудившийся в лесу из мундиров и пагонов, — брат Вадима Вознесенского. Последний имел здесь репутацию способного, но дерзкого и конфликтного молодого человека, а первый словно был вылеплен из медового теста и присыпан сахарной пудрой. — Вадим Дмитриевич, мы и подумать не могли, что у вас есть такой брат, — сказал тот жандарм, который первым обратился к Лёвушке. — Вы у нас — хмурый орёл, а он — весёлый лисёнок. — Да не такой уж я и хмурый, — не согласился Вадим. — Просто сейчас на меня свалилось много обязанностей — Андрей Валентинович-то в больнице. Радоваться нечему. А Лёва вправду милый и всё говорит от сердца. Очень надеюсь, что жизнь его не испортит. — Да вы и внешне не очень похожи. — А вы присмотритесь! У нас одинаковые носы и брови. — Лёва? — переспросил бородатый блюститель правопорядка. — Как ему подходит это имя! Лёва открыл рот, чтобы напомнить вояке, что неприлично говорить о человеке в третьем лице, когда тот находится рядом, но Вадим его отвлёк: — Да, родился рыжий львёнок — вот и назвали Лёвой. Лёва, заметив, что интерес мужчин к его персоне всё не угасает, решил показать им кое-что важное. Он порылся в карманах своего пальто и достал пару глиняных фигурок. — Смотрите, — торжественно объявил юноша, — это волчонок. Его зовут Клычок. А это — Ласточка, она всегда с ним. Я их слепил недавно, когда скучал. — Волчонок и Ласточка? — приподнял уголок рта бородатый жандарм. — Да ты настоящий мастер! А можно посмотреть поближе? Лёва без колебаний передал ему свои творения. — Очень красиво. И ты прячешь такое добро в карманах? А потерять не боишься? — Не боюсь. Я достаю их, чтобы поговорить в часты одиночества. Клычок, например, всегда говорит мне, что я всё делаю правильно. А Ласточка говорит, что жизнь — это радость. — Лёва, пойдём, — поторопил Вадим брата. — Боюсь, если ты задержишься здесь ещё хотя бы на минуту, мои сослуживцы совсем растают. — Хорошо, пойдём, — согласился Лёвушка и снова обратился к жандармам: — А фигурки оставьте себе. Я хочу, чтобы они приносили людям счастье, а не пылились у меня в карманах. — Ты просто золото! Мы будем гордиться твоими подарками. Поставим их в допросной, и пусть они напоминают нам, что мир — это не только протоколы и аресты. Лёва поправил шапку и помахал жандармам рукой. Те в ответ дружно улыбнулись. На выходе из корпуса Вадим толкнул брата плечом и, пригнувшись к его уху, попросил: — Ну, рассказывай. Что за срочное дело привело тебя сюда? — Вадь, только никому не проболтайся, — взмолился Лёва. — У нас с Максимом всё было! — Серьёзно? Прямо всё-всё? — Ты что подумал?! Мы просто поцеловались! Ну, почти. Хотели, но столкнулись лбами! А ещё он целовал мне руки! Это было чудесно! Вадим ощутил резкий укол в самое сердце — нет, это была не зависти, а сожаления. Его-то к восемнадцати годам чуть ли не половина Нижнего Новгорода по койкам перетягала, а вот руки так никто и не поцеловал. — «Не так я провёл свою юность», — горько подумал Вадим. — «Не на тех растратил время и силы. Да и сейчас живу как-то по-дурацки. Ну хоть за брата порадуюсь». — Здорово, — сказал он вслух. — Главное, сам об этом никому, кроме меня, не проболтайся. — Конечно! Я всё понимаю! Максим такой красавец! Правда, Вадь? Он будто сошёл со страниц исторического романа! — Романа про упырей, — продолжил Вадим. Для него Максимилиан был чересчур бледным и изнеженным юнцом, в котором едва ли возможно было увидеть что-то особенное. — Ты просто не присматривался! Он такой, что дух захватывает! — Если ты так считаешь, то, наверное, это правда. — Куда теперь? Домой? — Не сразу. Мне нужно зайти в больницу к Андрею Валентиновичу. Хочешь со мной? — Конечно, хочу! — Лёва взял брата за руку и прижался к его боку, как котёнок. — Только я не буду заходить в палату. Зачем я там — третий лишний? Я подожду тебя снаружи. *** Ветер свистел сквозь ветви, оставляя сквозные раны на ночном покое. Максимилиан сел на скамью в тени старого вяза неподалёку от конюшни, пока не решаясь подойти к усадьбе. Темнота обвивалась вокруг него, как саван, а мороз обнимал его за плечи, но это было пустяками по сравнению с тем холодом, что ждал его внутри дома. Максимилиан закрыл глаза, вспоминая тепло Лёвиных рук, мягкость его голоса и яркость его веснушек. На него обрушились страх и осознание чего-то пугающе огромного. Любовь — то самое чувство, ради которого стоило жить, творить и мечтать. Чувство, в каждом шепоте которого была заключена вечность, тысячекратно воспетая поэтами, музыкантами и художниками. — «Так не должно быть», — подумал Максимилиан, почти до крови прикусив губу. Неестественно. Неправильно. Грешно. Но как он мог сражаться с этим? — «Мы не должны были проводить столько времени вместе. Не должны были смеяться вдвоём, лежать рядом, держаться за руки, смотреть друг на друга так, как будто никого больше не существовало. Мы сами затянули эту петлю. И никто нас не остановил. Никто не наставил на истинный путь, не объяснил, что правильно, а что — нет, какие чувства можно принять, а от каких лучше бежать сверкая пятками». Максимилиан был некурящим — однажды попробовал, не понравилось, но именно сейчас захотел забегать по двору, дымя сразу тремя папиросами и крича: «Господи, что теперь делать?!» Он потерял безопасный берег, его вело, несло — как ещё это назвать? Лёва стал его светом, его воздухом, его опорой в мире, полном лжи и морозов. Что бы ни говорили родные, что бы ни требовали от него, Максимилиан знал, что уже не сможет загнать свои чувства обратно в клетку дружеской привязанности. Аграновский зажмурился, подавив комок в горле — от гнева, отчаяния и всепоглощающей нежности, что разрослись цветами на его собственном поле греха. Его душа стала открытой книгой, каждая строка в которой была написана Лёвиной рукой. — Добрый вечер, Максимилиан Константинович, — раздался приглушённый голос из темноты. Максим поднял голову. К нему шёл Гриша — тот самый молодой прислужник, с вечно растрёпанными волосами и красным носом. — Добрый вечер, — ответил Аграновский. Гриша относился к самому юному жителю усадьбы с сердечной теплотой, потому что тот не ставил себя выше прислуги, хотя имел на это право. Люди, работающие на территории имения, являлись для Максимилиана не безликими тенями, а хорошими знакомцами, с которыми можно было и поболтать при случае, и даже выпить чаю за одним столом. Для других Аграновских подобное было неприемлемым, и это сеяло новые зёрна сомнений в душе Максимилиана — что-то не так с ним или с его родственниками? — Уже поздно, — Гриша сел рядом со своим собеседником. — Почему вы не идёте в усадьбу? — Потому что я боюсь. Глаза Максима блестели, как две звездочки, затянутые облаками. Он был красив, но сейчас его красота выглядела приглушённой, почти прозрачной. В нём никогда не присутствовало такой яркости, как в Лёве. Если второй был весенним утром, полным солнца и запаха свежей травы, то первый — серебристым закатом. Но вместе они смотрелись гармонично, как две стороны одной монеты. — Вы выглядите так, будто потеряли что-то важное, — заметил Гриша. Максимилиан ощущал себя фарфоровым сосудом, треснувшим от сильного удара. Но в нём всё ещё присутствовала та наглость, что отличала его от Лёвы. Аграновский всегда оставался на шаг впереди, всегда был готов к спору, дерзкому взгляду и смелому поступку. — Вы были у того мальчишки, да? — Да, — кивнул Максимилиан. Ему хотелось верить, что Гриша его не выдаст. Если в каждом жителе этого чёртового имения видеть потенциального предателя, можно подвинуться рассудком — начать крутить дули воробьям и бегать кругами, размахивая над головой буханкой хлеба. Должен же быть здесь хоть кто-то надёжный и доброжелательный! Ну должен же? — И чем больше времени я провожу с ним, тем тяжелее мне возвращаться сюда. — Он и вправду чудесный. Как маленькая искорка, — Гриша был далёк от сложных мыслей и интриг, не обременял себя лишними рассуждениями и догадками, но именно это делало его свойским. — Вы бы представили его своим родным. Глядишь, те бы его и приняли. Максимилиан не смог удержать смешок. — Нет, Гриша. Мой дед может облить Лёву грязью только за то, что тот носит старое пальто. А уж если он увидит, как мы друг на друга смотрим… — юноша спрятал боль в недосказанности. — Мне кажется, чем дольше вы будете скрываться, тем хуже всё станет в дальнейшем. Ваши родители — неплохие люди, только находятся под влиянием деда, — Гриша скосил взгляд в сторону — не услышал ли его кто посторонний? — А Михаил Сергеевич — конечно, очень суровый старик. Но я всё равно не понимаю, что дурного в дружбе. Мне кажется, что общаться можно с кем угодно, главное, чтобы это приносило радость. Друг — он ведь не невеста, от него многого не требуется. Вы пока холостой, у вас есть свободное время. А как появятся жена и дети — возможно, станет уже и не до дружбы. От последней услышанной фразы у Аграновского сжалось горло. — Не говори мне об этом! Мне не нужны ни жена, ни дети! Мне нужен только Лёва! — Хорошо-хорошо! Но если всё настолько серьёзно, быть может, вам стоит весной забрать Лёву с собой в Петербург? Там за вами не будет столь строгого надзора. — И как это сделать? Отец общается с половиной столицы, а дед разнюхает всё за версту, как гончий пёс! — А может, вы снимите там квартиру не от своего имени? А Лёва пускай изменит вид — волосы покороче, одеть его поприличнее — никто и не догадается, что он не из вашего круга. Можно и имя ему подменить. И пусть живёт с вами под видом помощника или однокурсника-медика. Максимилиан вслушался в слова своего неожиданного соратника. Маскировка, аренда через третьих лиц, смена имени — всё это могло сработать. — Да… Мы могли бы жить как можно дальше от центра, а если кто-то из моей семьи приедет… — но тут голос Аграновского сорвался. Он понял, что зашёл слишком далеко, что его мысли — лишь иллюзия спасения, за которой скрывалась пропасть. — Но кто я такой, чтобы ставить Лёву под удар? Нет-нет! Я пойду в дом. И пусть меня там хоть растерзают! Максимилиан не оглянулся, когда пошёл к усадьбе, даже несмотря на то, Гриша что-то обеспокоенно крикнул ему вслед. *** Максимилиан шёл по затемнённому холлу. Скрип половиц отдавался эхом в воздухе — само пространство дома желало его выдать. Он знал, что в гостиной его давно ждали. Все домочадцы собрались там, точно хищные птицы, готовые вонзить клювы в свою добычу. Именно туда и направился Аграновский-младший. Он понимал, что куда безопаснее было бы закрыться в своей комнате, переждать ночь, а с наступлением утра, глядишь, и всё улучшится. При солнечном свете всё воспринималось по-иному. Но сегодня его подгоняла какая-то неведомая сила — едва ли не сладкая в своей обречённости. Как только Максимилиан вошёл в гостиную, на него обрушился тяжёлый, как камень на шее утопленника, взгляд деда. Михаил Сергеевич не двинулся с места, не поднял трости, но это было ещё хуже. Максимилиан понял, что сегодня его будут пытать не криками, а пустословием. — Надо же, — начал глава семьи Аграновских. — У тебя хватило ума прийти к нам с повинной. — Ну и? — с явным вызовом отозвался Максимилиан. — Что ещё скажете? Сидящая на декоративном диване Анна Михайловна приложила палец к губам, но было уже поздно. — А ничего мы тебе не скажем. Ты, как взрослый человек, сам должен всё понимать. — Так просто? Хорошо, я всё понимаю. Я могу идти? — Нет, не можешь. А вот мы ничего не понимаем. Ответь, что с тобой происходит? Чем забит твой разум? — Максимилиан, дедушка прав, — кивнул сидящий рядом с супругой Константин Георгиевич. — Мы тратим на тебя уйму сил, времени и денег… — Мы вытерпели многое, но побег от сопровождающего — это уже за гранью, — перебил зятя Михаил Сергеевич. — Что подтолкнуло тебя на столь позорную выходку? Где ты на такое насмотрелся? — Нигде, — пояснил Максимилиан, чувствуя себя волком на псарне. — Мне просто захотелось побыть в одиночестве, и я не придумал иного выхода. — Как ты можешь врать, глядя мне в глаза? — Сын, в одиночестве ты побудешь, когда начнёшь самостоятельную жизнь, — вмешался Константин Георгиевич — он умел улавливать момент, когда спор норовил перетечь в скандал, и делал всё, чтобы это остановить. — Но пока ты живёшь в нашем доме и за наш счёт. А значит, мирись с нашими правилами. — Твой побег в который раз подорвал наше доверие, — напирал Михаил Сергеевич. — Подумай, что о нас скажут люди? «Семья Аграновских уже не та, что прежде. Дед позволил себе слабину, родители не сумели воспитать сына». В моё время такие выходки наказывались ударами розг. — Мы понимаем, что ты молод и хочешь больше свободы, — взяла слово Анна Михайловна, но почти сразу пожалела об этом. — Но свобода без границ приводит к хаосу. Мы никогда не желали тебе плохого. Но разве не странно, что ты, обладая огромными возможностями, воспитанием и статусом, ведёшь себя так, словно тебе всё это не нужно? Ты полагаешь, что можешь игнорировать реальность? — Какую реальность, мама? — недобро ухмыльнулся сын. — Реальность, где я не могу провести время наедине с собой? Где не могу общаться с тем, с кем мне весело? — Ты снова говоришь про своего друга? Максимилиан, если дружба плохо сказывается на семейных отношениях и образовании — это серьёзный повод задуматься. Традиции существуют не просто так. Они помогают удерживать порядок, сохранять честь и уважение со стороны. — Помолчи, Анна, — отдал приказ Михаил Сергеевич, а Константин Георгиевич сжал пальцы жены, тем самым выразив ей поддержку. — Это вы с Константином виноваты, что Максимилиан вырос таким. Я говорил, что юноше нужна твёрдая рука, а не пустые наставления. Константин Георгиевич приподнял голову, встретив взгляд тестя. На лицах мужчин застыло выражение, напоминающее излом каменной скалы, под которой похоронены все надежды. — Я с вами не согласен, Михаил Сергеевич. Мы с Анной воспитали Максима достойно. Он был прилежным мальчиком, и вы сами говорили, что гордитесь им. Но потом что-то изменилось. И это «что-то» произошло не в нашем доме. Максимилиан ощущал, как невидимая петля всё туже затягивалась вокруг его горла. Слова отца были полупрозрачным занавесом, скрывающим от деда истинную причину происходящего. Юноша понял: отец догадывался, что дело не в плохом окружении и не в попытке бунта против семейных устоев; догадывался, что всё глубже, но никогда бы не сказал об этом вслух. — Он молчит, — заметил Михаил Сергеевич. — А значит, начинает признавать, что правда на нашей стороне. — Нет, дедушка, — возразил Максим, — я не могу принять вашу правду. — В моё время молодёжь так со старшими не разговаривала. Помню, ехал я домой с учёбы и думал: «Господи, какое счастье, что есть, к кому возвращаться!» Слово отца или деда тогда было законом. А сейчас всё перевернулось с ног на голову. Ты, внучок, как оказалось, способен на предательство своих самых дорогих людей; тех, кто дали тебе всё, даже воду, что ты пьёшь. И вряд ли дело только во влиянии извне — это у тебя натура такая, гнилая. Если ты не ценишь ту семью, в которой вырос, то не будешь ценить и ту, которую создашь. Я ведь не ради себя это говорю. Мне всё равно, что станут судачить обо мне — моё имя уже в прошлом. А твоё имя? Михаил Сергеевич выдержал паузу, оглядывая Максима с ног до головы, словно оценивая качество товара, прежде чем принять решение о его дальнейшей судьбе. — Ступай к себе и переоденься для ужина. Из-за твоей выходки никто в доме ещё не садился за стол, все умирают от голода. Максимилиан развернулся и вышел из комнаты. Его мать начала изучать узор ковра с таким видом, будто для неё на всём белом свете не существовало ничего интереснее, отец поправил складки сюртука, а дед остался сидеть, поигрывая набалдашником трости. Оказавшись в своей комнате, Максим вздохнул с огромнейшим облегчением. Его обитель была небольшой, но по-своему уютной. Пол устилал восточный ковёр, на стенах висели гравюры. У окна стоял письменный стол, на котором лежали перо, чернильница и несколько свитков бумаги с неоконченными записями. В воздухе витали запахи восковых свечей и чернил. Но спокойствие Аграновского-младшего длилось всего несколько секунд. — Сын, можно войти? — раздался голос отца из-за двери. — «Господи, что ещё ему нужно?» — подумал Максим, внутренне настроившись на новое испытание, но вслух ответил: — Да, заходи. Константин вошёл, закрыв за собой дверь. — Тебе тяжело, я вижу, — сказал он, заметив, что у сына глаза на мокром месте. — Но неужели было бы лучше, если бы мы не делали тебе никаких замечаний? Если бы наплевали на твоё поведение, окружение и образование? Максимилиан, ты — наш единственный сын. Мы не требуем от тебя невозможного. Мы просто хотим, чтобы ты поступил в Медико-хирургическую академию… — А я не хочу! Я всегда мечтал быть журналистом! — Не начинай всё сначала. Журналистика, писательство, художество — это увлечения для души, а не профессии. Ты можешь писать и обозревать новости в свободное время, но работа должна быть серьёзной, надёжной и уважаемой. — Скажи, могу ли я поехать в Петербург с другом? — Максимилиан заранее знал ответ на свой вопрос. Но, чёрт возьми, он должен был хотя бы попытаться! — Об этом не может быть и речи. — Но почему мне нельзя жить с тем, кто мне дорог? — Если ты снова говоришь про того рыжего мальчишку… — голос Константина звучал приглушённо, но от этого ещё страшнее, — я советую тебе прекратить с ним общаться. Думаешь, я не вижу, куда всё это идёт? Страшно подумать, на что решится Михаил Сергеевич, если вобьёт себе в голову, что твой компаньон может принести беду в нашу семью. Максимилиан всегда боялся за Лёву, но никогда не думал, что опасность может стать столь близкой. — Хорошо, отец. Никакой совместной поездки в столицу не будет, я понял. Но разреши нам хотя бы съездить в деревню, в которой живёт твой старый друг, скульптор. Мой приятель делает фигурки из глины, и я хочу, чтобы на его работы кто-нибудь посмотрел профессиональным взором. Чтобы он получил советы, что-то узнал и исправил. — Сын, ты кашу-то в голове перемешивай, а то она у тебя пригорает. Какая ещё деревня? — Я готов встать на колени, если нужно! — Максимилиан бросился к отцу и схватил его за руку, как маленький ребёнок, потерявшийся в толпе. — Я никогда прежде не просил тебя о чём-то настолько важном. Если ты пойдёшь мне навстречу, я обещаю, что до весны буду занят только учёбой, что поступлю в академию и стану там лучшим из лучших! Пожалуйста, отец! Дорогой, любимый папочка! — Ладно, — сдался Константин. — Ты можешь поехать, но только если сам объяснишься с Михаилом Сергеевичем. Но если твои чувства выйдут за рамки дружбы… Максимилиан, тогда ни я, ни мать не сможем тебя защитить. Максимилиан отпустил чужую руку, чувствуя, как внутри затихает буря, уступая место благодарности и почти религиозному почтению. — Спасибо, пап. Я сделаю всё, как ты сказал. *** Свет лампы рассеивал тени по палате, гладил стены и выглядел тёплым, как летний закат, несмотря на зимнюю ночь за окнами. Андрей сидел на кровати, облокотившись о подушку, и следил за Вадимом, который раскладывал бумаги рядом с ним. — Я пришёл отчитаться, — сказал Вознесенский. — Я сделал всё, что вы просили. — Давай, показывай. — Я подготовил отчёты по последним арестам. Вот здесь, — Вадим подвинул одну из тетрадей, — результаты допросов и протоколы обысков. Вам понравится, Андрей Валентинович. Я записал всё подробно, даже ваши любимые мелочи, вроде отметок о времени и выражений лиц подозреваемых. — Ты даже это запомнил? Слишком увлекаешься, Вадим. — Возможно. Но ведь вы сами меня этому научили. — Работы проделано действительно много, — признал Андрей. — Я вижу, что ты справляешься. — А вы сомневались? Я же ваш лучший ученик. Или уже нет? Кстати, как долго вы здесь ещё пробудете? И личный вопрос: как вам, чёрт возьми, удалось получить ранение? Андрей мысленно усмехнулся. Это случилось из-за того, что он был слишком развинчен после побега Вадима из кафе. Но говорить об этом вслух он не стал. — Пара необдуманных движений — и вот результат. Вадим остался недоволен уклончивым ответом, но не решился продолжать расспросы — зачем досаждать раненому человеку? Вместо этого он порылся в кармане пальто и достал небольшой презент, завёрнутый в шёлковую ткань. — Это вам. Я долго думал, что может вас порадовать. Надеюсь, не ошибся. Андрей развернул свёрток. В его руках оказался кожаный портсигар с гравировкой — тонкими линиями были выведены инициалы «А.В.», обрамлённые ветвями лавра. В груди Воронцова разлилось болезненное тепло. Это был подарок, который мог выбрать только человек, знавший его лучше всех. — Потрясающе. Ты действительно понимаешь меня, Вадим. — Я старался. Ну, мне пора. Уже поздно. — Подожди. Я хочу, чтобы после моей выписки мы с тобой отправились в Ярославль, по служебным делам. Что скажешь? Согласишься, или мне поискать кого-то другого? Лицо Вадима вспыхнуло, словно лампа в темноте. — Соглашусь ли я?! Да я готов бежать в Ярославль прямо сейчас! Он ещё раз взглянул на Андрея, а потом, развернувшись, выскочил из палаты. В коридоре, сжавшись на стуле у стены, сидел Лёва. — Как там Андрей Валентинович? — спросил он, встав на ноги. Вадим схватил его за плечи и сообщил: — Мы с ним поедем в Ярославль! Вдвоём, по делам службы! Но радость Вознесенского-старшего не встретила ожидаемого отклика. — Ты уедешь? А я останусь один? — Это ненадолго. Ты и глазом не успеешь моргнуть, как я вернусь. — Обещаешь? — Обещаю. После они наконец-то вернулись домой и улеглись спать. Вадим так вымотался, что задремал сразу же, как коснулся головой подушки. А вот к Лёве покой пока не шёл. Он сидел в углу своей кровати, закутавшись в одеяло, и искрился от эмоций. — Вадь, — позвал он почти торжественно. — Что? — откликнулся Вадим, не размыкая век. — А знаешь, какой у Максима удивительный смех? — Ничего удивительного. — А правда, Максим очень красиво одевается? У него такие рубашки — белоснежные, как снег, и галстуки — элегантные, как осенние листья! — В его кругу так принято. Три года назад я крутил роман с аристократом, который любил подбирать себе носки и шейные платки под цвет глаз. Тьфу! Как вспомню — так вздрогну! Лёва захихикал, прикрыв рот ладошкой. — А когда он улыбается, на его щеках появляются ямочки. И глаза у него — как штормовое небо! — Господи, Лёва, ну его к чёртовой матери! Что ты ко мне прицепился, как муха к варенью? Ты меня с ума сведёшь своим Максимом! — Ой, не ворчи, — с трогательной настойчивостью шепнул Лёва. — Вадь, а что мне ему подарить? Я ведь не могу каждый раз лепить фигурки! Я хочу создать своими руками что-нибудь новое и полезное. — Можешь связать ему шарф. А если серьёзно, зачем ты думаешь об этом ночью? — Шарф — это здорово, но… — Лёва резко замолчал и всхлипнул. — Ты чего? — спросил Вадим, открыв глаза. — Я не хочу, чтобы Максим уезжал! Что, если он не вернётся обратно? Что, если забудет меня? — Слушай, Лёв, — голос Вадима затвердел, — возможно, тебе вообще не стоило с ним связываться. Тебе ведь известно, кто он — аристократ и будущий медик. Важно не забывать соотносить себя с теми, с кем заводишь дружбу и, тем более, романы. Самые крепкие пары создаются среди людей из одного круга — это закон жизни. Многие барчуки, от скуки позарившиеся на простаков и простушек, быстро в них разочаровываются и вступают в браки со «своими». Напомнить, как меня выбросил за борт Константин Артамонов? Лёве захотелось ответить, что Константин «выбросил Вадима за борт», потому что последний тогда очень любил гулять и пить, но он решил, что это прозвучит грубо. — Ты не понимаешь, Вадь. Максим — не такой, как остальные барчуки. Да, он вырос в обеспеченной семье, но разве справедливо обвинять его в этом? Неужели ты сам ничего не замечал? Не слышал, как он смеялся, как рассуждал? Как вёл себя, находясь в нашем доме? — Ладно, — Вадим откинулся на подушку и вновь прикрыл глаза. — Максим действительно не похож на тех аристократов, что мне встречались раньше. Настоящий барин не стал бы ночевать на нашей кухне, рядом с кастрюлями, запекать рыбу в допотопной духовке и решать за тебя, балбеса, уравнения. Но это делает его ещё более подозрительным! Кто он на самом деле? Что ты сам о нём знаешь, кроме его имени и будущей профессии? Люди, которые так выделяются — не всегда безопасны. А его домочадцы? Они знают о твоём существовании? Я боюсь за тебя, Лёва. Да, Вадим боялся. Он видел, что его брат взаимно влюблён, и это прекрасно, но данная история казалась ему очень мутной, как и сам Максим. Невооруженным глазом было заметно, что в семье Аграновского творилось что-то нехорошее, а Вадим не хотел, чтобы его любимый брат соприкасался с «чем-то нехорошим». Он кое-как вытащил Лёву из атмосферы страха и презрения, что царила в их собственном доме, а тот опять нашёл приключения на одно место. — Я не собираюсь мешать вашим отношениям, — промолвил Вадим. — Я просто хочу, чтобы вы оба понимали, на что идёте. Вы — наивные и беззащитные: точь-в-точь слепые котята. Это плохо. Очень. Вот меня сломать непросто. А вас — как палец о палец ударить. Лёва опустил голову, прижимав одеяло к груди, а Вадим отвернулся к стене. *** Максимилиан знал, что этот разговор закончится плохо. С самого утра он не находил себе места, несколько раз подходил к кабинету деда, но пугался и уходил обратно. Когда же он всё-таки, едва не теряя сознание от волнения, постучал в нужную дверь и услышал разрешение войти, ему стало совсем нехорошо. Кабинет Михаила Сергеевича был похож на святилище древнего бога, а сам старик сидел за дубовым столом, как верховный инквизитор. Пространство утопало в полумраке, шторы цвета тёмного вина закрывали часть окон, стены украшали картины в золочёных рамах — сцены охоты, портреты предков. — Здравствуйте, дедушка, — Максимилиан задержал дыхание, как перед прыжком в ледяную воду. — Мне нужно с вами побеседовать. Михаил Сергеевич поднял глаза от книги в толстой обложке. — Максимилиан, ты опять что-то натворил? — Нет. Я хотел попросить вас об одолжении. — Ты редко обращаешься ко мне напрямую. Значит, это что-то весьма необычное. Но это «что-то» не может подождать до вечера? — Я не отниму у вас много времени. Мне нужно уехать в деревню на пару дней. Это связано с практикой по медицине. Там живёт нуждающийся в уходе больной, и наш преподаватель сказал, что для меня это станет полезным опытом. — Практика в деревне? Какое-то новое слово в медицинском образовании. И кто этот преподаватель? — Его зовут Дымов Иван Петрович. Он — новое лицо в нашем училище. — Я сегодня свяжусь с директором, чтобы узнать подробности. Максим начал терять почву под ногами. — Не надо! Это неофициальное задание, директор не оформлял его документально! — Максимилиан, тебе не стыдно лгать в лицо собственному дедушке? — Я не лгу. Но зачем попусту тревожить занятого человека? — Конечно. Извиваешься, как угорь на песке. Максим весь взмок каким-то противным, холодным потом. Когда Михаил Сергеевич ударил тростью по полу, юношу чуть не вырвало. — Пожалуйста, дедушка. — Максимилиан, каждый раз, когда ты открываешь рот, я понимаю, как мало для тебя значит твоя семья. Всё, иди к себе. Я не желаю продолжать разговор. — Эта поездка пошла бы на пользу моей учёбе, — не сдавался Максим. — Новый опыт, смена обстановки, общение с другими людьми — разве плохо? Почему вы настолько мне не доверяете? — А что ты сделал, чтобы заслужить моё доверие? Ранее ты обладал свободой, но не сумел достойно ею распорядиться. О каком доверии теперь может идти речь? Как ты можешь самостоятельно принимать решения, если ты безответственный? Волнуешься об учёбе? Прекрасно, тогда прямо сейчас начинай повторять всё, что изучал ранее. У тебя в прошлом году были проблемы с латынью. Ты записывал «caries» как «caritas», а это — разные вещи. Но это не помешало тебе вчера тупо сидеть за столом и рисовать каракули. Я тебе трижды повторил: «Хватит заниматься ерундой, готовься к занятиям», а ты мне что ответил? «Дедушка, я успокаиваю нервы рисованием». Ты вырос в воспитательном доме? Или побывал на войне? Откуда нервные потрясения-то? В моё время молодых людей лечили трудом. У нас, помню, был огород в тридцать соток, и когда я жаловался на жизнь, отец отправлял меня поливать, полоть или выкапывать картошку — в зависимости от времени года. А ты выдумал: «Отдыхаю, нервы успокаиваю»! Отдых расхолаживает. Сегодня отдохнешь, завтра отдохнешь, а послезавтра — забудешь, как делать что-то полезное. Противно тебя слушать! — Дедушка, я — не раб и не игрушка. Я — человек, и у меня есть свои желания, стремления и потребности. — Началось, — Михаил Сергеевич замахал в сторону внука рукой, точно перед ним находился надоедливый комар. — Давай, закати скандал, как ты это умеешь! Испорти настроение и себе, и мне! — Я не хочу скандала, но это неправильно. Вы говорите со мной, как с врагом! Михаил Сергеевич насмешливо приподнял бровь и подался вперёд, явно наслаждаясь ситуацией. — Да, Максимилиан, это действительно неправильно. У меня не должно возникать желания так разговаривать с тобой. Я сам в недоумении, что вынужден повышать голос на собственного внука. Если бы ты вёл себя иначе, если бы не был столь безответственным и вздорным, — лицо его стало мягче, почти жалостливым, — наша семья жила бы гораздо счастливее. Но ты изо дня в день создаёшь конфликты. Я хотел бы видеть в тебе опору и гордость нашего рода, а не источник вечных проблем. Максимилиан слышал подобные обвинения с детства и не мог понять одного — как он выжил? Его ежедневно топили, а он выплывал. Как только он вышел в люди, начал учиться, читать много книг, общаться с однокурсниками и смотреть по сторонам, он понял, что в его семье происходило что-то не то, что с ним разговаривали как-то не так. Приятели с восторгом описывали ему свои семейные вечера, как родители заботились о них и поддерживали, а не осуждали за каждый промах, и в большинстве книг те отношения и атмосфера, что царили в доме Максимилиана, исполняли роли дурных примеров. Особенно Максимилиана поразил роман Льва Толстого «Семейное счастье», который он впервые прочёл в пятнадцать лет. Толстой описывал отношения, полные нежности, любви и уважения между супругами, где семейные конфликты решались через разговоры, а не через крики и угрозы. Он писал, что семья — это союз людей, которые делятся друг с другом своими радостями, а не оковы, сжимающие горло. Тогда Максим открыл для себя новую картину мира. Но главным, наверное, стали даже не книги и не рассказы приятелей, а врождённый характер самого Аграновского. Внутри него всегда жила часть, которой претил дух подчинения. Он не умел быть рабом. А любовь к Лёве, к этому светлому и ласковому мальчику, вовсе открыла в Максиме второе дыхание, сделала его ещё более мятежным и «неудобным». Юноша понял, что поездка в деревню не состоится, но уже не мог оставаться в этом кабинете ни минуты. — Раз так, я прямо сейчас пойду на улицу. Мне нужно прогуляться. Едва Михаил Сергеевич открыл рот, чтобы возразить, Максимилиан уже развернулся и вышел, не дождавшись разрешения. *** Лёва сидел на подоконнике, смотрел, как Вадим поправлял шейный платок перед зеркалом, и канючил: — Мне скучно! Посиди со мной, я не хочу оставаться один! Вадим взглянул на него через плечо. — Лёвушка, я всю неделю пахал, как вол. Но сейчас мне очень хочется расслабиться. — Да какой «расслабиться»! Опять по мужикам пойдёшь. — Почему по мужикам-то? Просто выпью чего-нибудь, на людей посмотрю, себя покажу. — Тогда можно я погуляю на улице? Дай мне немного денег, пожалуйста. — Денег? Ты думаешь, я их по ночам рисую? Или с каким-нибудь богачом сплю? Конечно, было бы неплохо. Но что-то не получается. Ладно, принеси мой кошелёк. Лёва соскочил с подоконника, ушёл в прихожую и вскоре вернулся, неся сумку, которую Вадим обычно брал с собой на службу. — Чего ты тащишься с сумкой? Я же сказал, кошелёк, а не весь мой скарб! Вот, держи рубль. Любишь ты меня, конечно, притиснуть к концу месяца. Когда Вадим ушёл, Лёва прижал купюру к груди и тоже начал одеваться, напевая под нос какую-то детскую песню. Как вдруг в тишине раздался тихий, но настойчивый стук в дверь. — Наверное, Вадим что-то забыл, — решил Лёва и поспешил открыть, но в прихожую вошёл Максимилиан. В руках незваный, но очень желанный гость держал букет белых роз — таких свежих, что от них, казалось, исходил аромат росы. — Здравствуй, Лёва. Я знаю, что это неожиданно, — начал Аграновский. — Возможно, даже чересчур смело с моей стороны. Но мне хотелось купить для тебя что-то особенное. Лёва не мог вымолвить ни слова — к его горлу подступил ком. Сейчас он видел перед собой не просто человека, не своего возлюбленного, а настоящего ангела, принесшего ему огромное счастье. Он протянул руки и принял цветы. Контраст оказался поразительным: белизна роз оттеняла рыжие волосы Лёвы, делая его похожим на солнечное чудо, окружённое инеем. — Максюта, ну зачем, — наконец обрёл голос Вознесёнок. — Это ведь очень дорого. Максимилиан шагнул ближе и взял его за руку. — Нет, это ровно столько, сколько ты заслуживаешь. Лёва боялся даже пошевелиться, пока Максим целовал его пальцы, будто читая немую молитву восхищения, верности и любви. — Мне никто никогда не дарил подобного. Ты даже не представляешь, как это… Лёва опустил голову и осторожно потянул ладонь Максима к своим губам, чтобы поцеловать её трогательно и с детской неуклюжестью. Максимилиан, слегка ошеломлённый этим ответным порывом, улыбнулся и произнёс с лёгкой грустью: — Лёвушка, мне нужно извиниться. Я не смогу отвезти тебя в деревню, как хотел. — Ничего страшного. Главное, что ты сейчас здесь. Лёва поставил букет в вазу, что занимала место на полке у окна. — Ты хоть воды туда налей, — засмеялся Максимилиан. — Ой, точно! Это от растерянности! Спасибо, Максюта. — Давай прогуляемся? Только там, где не особо много людей? Ребята вышли из дома и двинулись по извилистой улочке. Лёва болтал о всяких пустяках и постоянно хватал Максима за руку, чтобы подтянуть поближе к себе. На углу улицы рыжеволосый мальчишка заметил торговую лавку с выпечкой, и ткнул своего спутника в бок: — Максюта, давай купим что-нибудь! Максим сильно смутился — у него не имелось ни копейки, он всё потратил на цветы, и Лёва, заметив это, сказал, что сегодня его очередь платить. Вскоре они уже стояли с бумажными пакетами — в пакете у Лёвы оказался пирожок с вишней, а у Максима — пирожное с мёдом. Проходя мимо старой стены, они увидели невысокое здание с арочными окнами. Над дверью висела табличка «Библиотека». — Давай зайдём? Представляешь, как там уютно? — восторженно прошептал Лёва. Максим не стал спорить. Они прокрались внутрь и поприветствовали библиотекаршу. Лёва раскланялся, будто она была королевой, а он — её верным пажом. Внутреннее устройство библиотеки поражало: полки тянулись до самого потолка, и вдоль каждой из них стояли деревянные лестницы. Книги были сложены в причудливом порядке — то ряды корешков разного цвета, то хаотичные стопки, от которых веяло теплом. Лёва и Максим начали неторопливо бродить среди стеллажей, как вдруг первый остановился, наткнувшись на «Алису в стране чудес» Льюиса Кэрролла. — Максюта, посмотри! Это моя любимая книга! — воскликнул Вознесенский. — Мне кажется, я очень похож на Алису, которая постоянно попадает в непредсказуемые ситуации. А ты — на Шляпника: немного сумасшедшего, но доброго. — Я никогда не читал «Алису», — разочарованно вздохнул Максимилиан. — В моей семье всегда выбирали книги серьёзнее. Но ради тебя я её обязательно прочитаю. Я недавно ознакомился с «Фаустом» Гёте — как оказалось, это сложная и глубокая вещь. — «Фауст»? Я тоже читал его три года назад! И знаешь, я тогда подумал, что эта книга про дядю, который просто не мог сидеть на месте и сделал какую-то глупость из-за своей скуки. Он там продал душу, чтобы не стареть и бегать за девчонками! А этот его друг, Мефистофель, — хитрый старикан, который всё подстроил, чтобы повеселиться. — Это самое необычное описание «Фауста» в моей жизни. А что ты думаешь о сцене с Маргаритой? — О, это та часть, где он всё испортил! Маргарита хотела быть счастливой, а Фауст влез в её жизнь, всё перепутал, а потом ещё и бросил её. Мне было её очень жаль! Максим смотрел на Лёву с восхищением, понимая, насколько непохожи их взгляды на мир. Для Лёвы всё казалось простым и понятным, наивным и добрым. Он умел видеть в книгах не только трагедию, но и возможность счастья. — Ради тебя я бы сам переписал «Фауста» так, чтобы всё закончилось хорошо, — произнёс Максим, обняв Лёву за талию. — Мне нравится твой взгляд на мир. — А мне нравится, что ты слушаешь мои глупости. — Библиотека закрывается. Пора выходить, — послышался позади ребят голос библиотекарши. Лёва и Максим оторвались друг от друга, как дети, которых застали за шалостью, попрощались и выбежали на улицу. На крыльце их сразу окутал холодный воздух. Лёва поднял лицо к небу и зачарованно смотрел, как снежинки ложатся на его ресницы и тают на щеках. — Как красиво, Максюта, — сказал он. — Да, красиво, — согласился Максимилиан, хотя глядел не на снег, а на Лёвушку. Прошло ещё несколько минут, и Вознесенский заметно замёрз. — Продрог, Вознесёнок? — спросил Максимилиан и снял с себя шубу, чтобы накинуть её на плечи Лёвы и застегнуть у самого горла. Лёвушка растерянно моргнул, прижав к себе меховые полы. — Максюта, ты с ума сошёл? Это же настоящая шуба! Я выгляжу в ней, как… — Как маленький котёнок, забравшийся в чужую постель. — Я никогда такого не носил! — А теперь пойдём, я знаю место, где можно переждать снегопад. Видишь ту церковь в конце улицы? Лёва кивнул, и они направились к небольшому зданию, затерявшемуся среди сумерек. Дверь, скрипнув, поддалась толчку, и ребята вошли внутрь. В церкви оказалось тихо, но не пусто: повсюду горели свечи, пол устилали ковры с выцветшими узорами, а на лавках сидели несколько старушек. Максим провёл Лёву вперёд, и они остановились у деревянного алтаря. — Как необычно, — прошептал Вознесенский. — Здесь нет дорогих икон, зато свечи очень тёплые. — Ты прав, — ответил Максимилиан. — Это место принадлежит только тем, кто нуждается в покое. — Смотри, какая статуэтка! Какой забавный ангел! У него совсем маленькие крылышки! — Может быть, это ангел для таких, как ты, — крохотных, но настоящих. — А эта икона такая потёртая, что лицо святого почти исчезло. Но так даже лучше. Теперь каждый сможет представить его по-своему. — Ты и вправду удивительный. Они стояли вдвоём, укрытые светом десятков свечей. Старушки продолжали шептать свои молитвы, а священник покинул зал, чтобы провести службу в соседнем помещении. Максим почувствовал, как внутри него разгорелось пламя — не яркое и обжигающее, а мягкое и тёплое, но настолько сильное, что он не мог больше сдерживаться. — Лёва, — позвал он. Вознесёнок повернул голову, не понимая, что происходит. Взгляд Максима стал другим — полным желания и нежности, переплетённых в запретный союз. — Максюта, ты чего? — Я не могу больше ждать. Здесь, под светом свечей… Никто ничего не видит и не знает, кроме нас двоих. Их губы встретились в первом поцелуе. Вознесенский ухватился за воротник рубашки Максима, будто это могло удержать его от падения в бездну, а Аграновский углубил поцелуй, быстро забыв, где они находятся. Это был сладкий грех в самом центре святости. Немыслимый символизм и крамольное очарование. Когда они оторвались друг от друга, то оба были красными от смущения. — Максюта… — прошептал Лёва. Максим притянул его к себе, чтобы защитить от всего мира. — Я люблю тебя, Вознесёнок. И сие признание было ещё громче и значимее, чем их первый поцелуй. *** Максим и Лёва шагали по узкой улочке, засыпанной снежным покрывалом. Молчание между ними было почти осязаемым, но не тягостным. Лёва держал руки в карманах шубы и время от времени косился на Максима, который выглядел настолько расслабленным и довольным, что у Вознесенского возникало желание остановиться и обнять его прямо здесь, на улице. Но не успел Лёва дать волю своим мыслям, как вдали показалась фигура — высокая, стройная, с походкой кошки. Девушка с кожей фарфоровой куколки и волосами, заплетёнными в замысловатую прическу, казалась ожившей героиней светской хроники. Вознесенский застыл на месте, а Максим мгновенно изменился: его осанка выпрямилась, движения стали плавными, голос — бархатным. — Максимилиан! — позвала девушка. — Какая встреча! Вы прогуливаетесь? — Елизавета Андреевна! — ответил Аграновский. — Вы так же восхитительны, как и прежде. — Ах, ваши комплименты всегда очень изысканны. А кто ваш спутник? Максим слегка обернулся к Лёве. — Это мой друг, Лев Вознесенский. Лёвушка, позволь представить: Елизавета Андреевна, настоящая жемчужина высшего общества. Лёва кивнул. Он увидел, как Максим с аристократической лёгкостью наклонился к девушке, как начал задавать ей вопросы и смеяться её шуткам, и ему стало холодно, несмотря на шубу. Когда Елизавета наконец-то ушла, оставив после себя аромат жасмина и шелест дорогого платья, Аграновский уже полностью развернулся к Лёве: — Что с тобой? Ты вдруг стал таким молчаливым. Тебе холодно? — Нет. — Я чувствую, что что-то не так. Скажи мне. — Ничего не так. — Это из-за Елизаветы? Ты ревнуешь? — Да! — выпалил Лёва так громко, что снег с ближайшей ветки упал кому-то на шляпу. — Я ревную. Мне было больно, понял? — Да ты чего, Вознесёнок? Честное слово, я не хотел причинить тебе боль. Меня учили так общаться с девушками из моего круга. Это как маска, которую я время от времени надеваю, потому что так принято. Но я обещаю, что больше никогда не стану так делать. Ни с Елизаветой, ни с кем-то ещё. — Правда? — Конечно. Прости меня, Лёвушка. — Пойдём ко мне? Вадим наверняка ещё не вернулся со своей гулянки. Аграновский прекрасно понимал, как это закончится, и что будет ждать его дома, но разве он мог устоять? Весна приближалась с каждым днём, а вместе с ней — новый этап в его жизни, полный опасностей и неопределённости. Нужно было ловить мгновения счастья сейчас, пока они ещё существовали. — Пойдём, мой маленький ревнивец. Когда они добрались до знакомой квартиры, Лёва долго пытался открыть замок замёрзшими пальцами. И едва у него это получилось, они сразу ввалились внутрь. — Слава богу, — только и успел выдохнуть Вознесенский, прежде чем его губы вновь оказались под требовательным поцелуем Максима. Ребята опустились прямо на пол — шуба превратила холодные доски в мягкую постель. Максим накрыл ладонями лицо Вознесёнка, смотрел в него так близко, что мог пересчитать каждую ресничку. — Максюта, ты же знаешь, что я никогда… — Знаю. И я — тоже. В комнате становилось теплее. — Послушай, а как ты понял, что любишь меня? — спросил Вознесенский. — Я ведь раньше намекал; говорил, что между нами — что-то большее, чем дружба, а ты будто не слышал. — Сложный вопрос, — Максим позволил себе усмехнуться, ослабив затянутый в груди узел. — Я слышал тебя тогда. Но боялся поверить. Я очень плохо знал себя и был скован предрассудками. Да я и сейчас себя не знаю, мне предстоит многое открыть и обдумать. Но в одном я теперь уверен точно: ты мне нужен. — Я тоже люблю тебя, Максюта. Но я боюсь того, что будет дальше. Весна всё ближе, и… Ты только не забывай меня, ладно? Что бы ни случилось, где бы ты ни был, просто не забывай. Аграновский молчал около минуты, а потом ответил: — Я никуда не уеду без тебя, Лёвушка, — и обнял своего возлюбленного так крепко, что между ними не осталось ни сантиметра. — Если я уеду — ты уедешь со мной. Если ты останешься — я тоже останусь. Я не хочу находиться в одиночестве в чужом городе. Ты — моя первая любовь. Я без тебя — не я. Лёва хотел задать ещё миллион вопросов, но вдруг услышал, как Максим сдавленно кашлянул. — Ты простудился? — тут же встрепенулся рыжеволосый юнец. — Хватит валяться на полу, вставай. Пойдём на кухню, отогреваться чаем. — Ты не оставляешь мне выбора. На кухне по-прежнему было тесно, но уютно. Лёва поставил чайник на плиту, доставал кружки и нашёл остатки мёда в банке. — Садись, Максюта, — сказал он, махнув рукой на стул. — Пей. И расскажи, пожалуйста, как мы уедем вместе? У тебя ведь очень строгие родители. — Я уеду первым. Устроюсь и позову тебя. — А вдруг что-то пойдёт не так? — Всё будет так, как должно быть. Главное, чтобы ты верил мне. — А если я не смогу? Максюта, ты только не подумай дурного! Я очень хочу быть с тобой, честно-пречестно! Но переезд… У меня ведь даже денег нет. — Лёвушка, деньги — это последнее, о чём тебе стоит переживать. У меня есть средства на первое время. Если понадобится — я заработаю больше. А твоя задача — просто быть со мной. — Но я не смогу так зависеть от тебя. Я должен что-то делать, как-то помогать… — Ты уже делаешь. Ты помогаешь мне дышать. Без тебя я бы давно утонул в грязном море условностей, которые называют светским обществом. Разве этого мало? Вознесенский сглотнул, его глаза увлажнились, а дыхание сбилось. — Ты так красиво всё описываешь. Но я не знаю, как мы сможем быть вместе, если всё будет против нас. — Мы не первые, кто проходит через это. Подумай о тех, кто жил до нас — они находили способы, иногда жертвуя всем. А у нас уже имеется преимущество: мы умеем быть смелыми. Мы есть друг у друга, а это значит, что мы уже выиграли половину битвы. Максим кашлянул снова, громче и продолжительнее. Лёва, вздрогнув, потянул его за руку. — Пойдём на кровать, под одеяло. — Вознесёнок, ты как наседка. Когда они оказались в комнате, Лёва снова покраснел, но теперь уже от стыда за небогатую обстановку своего жилища. Кровать с вмятинами, выцветший плед, потёртые обои — Лёве бы хотелось предложить Максимилиану что-то большее, достойное его положения, но это было почти невозможно. — Прости, Максюта. Тут… Максим, сев на кровать, ухватил Лёву за запястье и потянул к себе. — Пустяки. Лёвушка сел рядом, взял одеяло, укрыл им Максима и сам нырнул под край, почувствовав, как их плечи соприкоснулись. Они сидели в тишине, будто бы ожидая чего-то. Лёва первым осмелился протянуть руку, его пальцы коснулись плеча Аграновского и заскользили по рукаву рубашки. — Я хочу изучить тебя. Можно? Максим наклонился ближе. — Можно. Пальцы Лёвы очертили твёрдые линии чужого тела. Потом он чуть дёрнул рубашку на груди своего возлюбленного, чтобы добраться до ключиц. Максим не остался в стороне — его ладонь легла на талию Лёвы и начала двигаться вверх, к плечу, а затем вниз, к пояснице. — Ты будто пытаешься прочитать меня, — пробормотал Лёва. — И читаю. Каждую строчку. — И что ты видишь? — Что я стану дураком, если не буду любить тебя всем сердцем, — Максимилиан опустил голову, чтобы оставить лёгкий поцелуй на шее Вознесёнка. — Максюта, сними рубашку, пожалуйста. — Ты уверен? — Да, мне интересно. Максим расстегнул пуговицы и снял рубашку, позволив ей соскользнуть с плеч. Его кожа показалась Лёве бледным мрамором, а тени придавали его фигуре почти скульптурное совершенство. — Ты очень красивый, — сказал Лёвушка, проводя подушечками пальцев по чужому торсу, оставляя дорожки, которые светились бы, если бы могли. — Максим, а когда у нас всё будет? — Всё — это что? — Когда мы окажемся совсем… вместе. Как… ну… Лёва не договорил, слова застряли где-то на середине пути, но Максим его понял. — В Петербурге. Там будет подходящее место: уютное, только для нас. Где никто не сможет помешать. — Петербург… Это ещё не очень скоро. — Но зато будет стоить ожидания. Я не хочу спешить. Ты заслуживаешь чего-то особенного. И губы ребят встретились в поцелуе, сначала в лёгком, но постепенно становившемся всё более глубоким и тёплым, как весна, которая уже дышала где-то на краю их ночи. *** Максимилиан проснулся посреди ночи. Свет луны — безмолвной свидетельницы всех людских грехов — очерчивал вихрево-упругие линии комнаты. Закутанный в одеяло Лёва сопел на краю кровати. Его волосы раскинулись по подушке, как языки солнечного пламени, а на лице застыло выражение детской безмятежности. Максим задержал дыхание и провёл ладонью по линии плеча Лёвы. Желание коснуться больше, вновь ощутить это тепло, стало невыносимым. — Такой красивый… — прошептал Аграновский себе под нос, чтобы не разбудить возлюбленного. Решение пришло внезапно, как весенний порыв ветра. Максим наклонился и поцеловал Лёву в висок, но этого оказалось недостаточно, посему он пересёк расстояние до припорошенной румянцем щеки и двинулся ниже, к шее, где кожа была особенно тёплой и пахла чем-то домашним. Лёва чуть шевельнулся. Ладони Максимилиана, обретя смелость, скользнули под одеяло, чтобы нащупать чужую руку, поднести её к своим губам и поцеловать пальцы. Дыхание Вознесёнка участилось, но он всё ещё не проснулся. Это невинное сопротивление сильнее распалило Максима, и он откинул одеяло, чтобы увидеть своего избранника во всей красе. — Ты просто чудо, — усмехнулся Аграновский. В его голосе звучали и нежность, и похоть, как два противоборствующих течения в одной реке. Он прижался лбом к животу Лёвы, и тот наконец-то распахнул глаза. — Тихо-тихо, Вознесёнок, не бойся. Лёвушка стиснул край одеяла, но не оттолкнул своего нахального возлюбленного. — Ты напугал меня. Но не останавливайся, пожалуйста. — Ты уверен? — Да. Я не совсем понимаю, что происходит, но мне это очень нравится. — Твои руки, — восхитился Максимилиан, вновь поцеловав запястье своего партнёра, где билась жизнь — изломанная, горько-сладкая, готовая вспыхнуть и погаснуть в одно мгновение. — Ты даже не представляешь, какие они прекрасные. Тонкие, изящные — как у маленького принца. Лёва напоминал Аграновскому ангела, спустившегося в мир только для того, чтобы разбить все устои. Максимилиан вновь дотронулся до его плеча, на этот раз решительнее, с намерением избавиться от барьера ткани. — Максюта, — Лёва куснул губу, боясь сойти с ума напряжения и неловкости. — Я стесняюсь. Меня никто никогда не видел… так. — Не переживай, Вознесёнок. Ты замечательный. Если бы я мог, я бы запечатал каждую частичку твоего тела в янтаре, чтобы сохранить её навсегда. Но если ты передумал… — Нет, не передумал. Я просто не знаю, что делать. — Я тоже. Мы разберёмся вместе, хорошо? Рубашка Лёвы упала на кровать, и Максим потерял дар речи — тело его возлюбленного было для него картой неизведанной земли, и действовал он осторожно, точно реставратор, снимающий пыль с лучшей картины в галерее. — Не смотри так, — попросил Лёвушка, закрыв лицо ладонями. — Прости, но от тебя сложно отвести глаз. Максимилиан склонился ближе, оставляя поцелуи вдоль чужого живота, прежде чем коснуться края брюк. Его пальцы чуть замешкались на пуговицах, а Лёва выдохнул, помогая стянуть ткань. Штанины зацепились за пятку, и Максим рассмеялся, снимая напряжение. — Тяжёлый случай. Но я справлюсь. Когда штаны остались позади, Аграновский застыл перед последней преградой — нательным бельём. Он поднял взгляд на Лёву, спрашивая разрешения, и тот слегка кивнул, прежде чем остаться совершенно обнажённым. Максим смахнул прилипшую ко лбу Лёвушки рыжую прядь и прижал его губы к своим. Поцелуй получился голодным, влажным, тёплым, и Лёва снова затрепетал в истоме. — Максим, я… Слишком много ощущений. Мне кажется, я погибаю. — Ты не погибаешь, малыш, — Максимилиан, не отрываясь, начал целовать лицо возлюбленного — нос, лоб, персиковые щёки, каждую веснушку, вплоть до той, что пряталась за ухом. — Ты живёшь. Первый раз по-настоящему. Глаза Вознесенского были похожи на два изумруда, блестящих от слёз и жара. Он попытался ещё что-то сказать, но язык предал его. — Ты как тростинка, — прошептал Максим, проведя ладонью по внутренней стороне бедра Лёвы, где кожа была тоньше папиросной бумаги. — Я буду беречь тебя. Твоя дрожь, твои стоны, твой запах — всё это теперь — только моё, — он осыпал поцелуями острые ключицы, обвёл языком каждый изгиб, и Лёва вцепился ногтями в его плечи. — Твоя кожа… Черт, я хочу тебя нарисовать. Хочу тебя съесть. Хочу, чтобы ты принадлежал мне до конца своих дней. — Ты… ты слишком… я не могу так, это… — Слишком? Рука Максимилиана двинулась ещё ниже, пальцы нащупали самые чувствительные места, самые горячие точки. Он ласкал своего волшебного мальчика с нежностью и страстью, будто играя на виртуозном инструменте, пока Лёва сжимал простыни, точно спасательный трос. И когда Вознесёнок захлебнулся собственным стоном, Максим удержал его, не позволив упасть в темноту. — Тихо-тихо. Да, вот так. Это было идеально. Лёва сморгнул слёзы с ресниц и осмотрелся вокруг. Максимилиан провёл языком по подушечкам своих пальцев. Его движения были почти демонстративными, но в них не присутствовало ни капли грубости — лишь желание и восхищение. — Твой вкус. То, что я хочу помнить всегда, — шепнул он и протянул руку к Лёве. — Попробуй сам. Лёва приоткрыл рот, позволив себе погрузиться в очередной новый опыт. Вкус оказался солоновато-сладким, напоённым чем-то неуловимым и личным. — Как ты это сделал? Ты ведь говорил, что у тебя нет опыта. — Я просто слишком сильно полюбил тебя. Это сильнее опыта. Я слушал твои стоны, твоё дыхание, и всё получилось само собой. Но в следующий раз я сделаю это губами, а не руками. — Максюта! Так… чересчур смело! — Смело? Это только начало, Вознесёнок. Ты даже не представляешь, на что я готов ради тебя. *** Ночь растворилась в янтаре рассвета. Максимилиан снова проснулся первым и сразу наткнулся взглядом на Лёву, что устроился на его груди, точно котёнок, нашедший самый тёплый уголок в доме. Иногда он что-то бормотал во сне, шевелился, но тут же снова замирал, подстраиваясь под ритм дыхания Максима. Веснушки на обнажённых плечах Вознесёнка были похожи на россыпь золотой пыли. Он выглядел таким трогательно-бесстыжим, что Максимилиан не мог отвести от него взор, не мог не дотронуться. Но идиллия нарушилась двумя мыслями, которые кольнули Аграновского острием реальности, но не прогнали его желание задержаться в этой сказке ещё хоть на мгновение, — он снова провёл ночь не дома и опоздал в медицинское училище. Он наклонился к Лёве, коснулся губами его лба и прошептал: — Просыпайся, Вознесёнок. Мне нужно идти, но я не могу не попрощаться. — Ещё немного, — заворочался Лёвушка. — Не уходи. — Нельзя, мой маленький обольститель. Максим провёл ладонью по своему лицу, почувствовав на коже что-то лёгкое, почти невесомое. Оказалось, что на его щеке лежала рыжая ресничка Лёвы. Аграновский убрал её и вдохнул аромат, который теперь пропитал его полностью — сладковато-детские духи с нотками чего-то цветочного, дешёвого, но до боли родного, — попутно подумав, что в училище кто-нибудь догадается, что он провёл минувшую ночь не в одиночестве — этот запах был слишком явным, чтобы остаться незамеченным. — Я должен уйти, — повторил Максим, но Лёва обвил его руками, как лиана. — Максюта, ну чуть-чуть ещё. Хочешь, я сделаю нам кофе? — Вознесёнок, я уже безнадёжно опоздал. Если я поддамся тебе, то снова останусь тут до вечера. А это, поверь, закончится плохо. — А когда мы увидимся снова? Ты не исчезнешь, правда? — Не исчезну, мой хороший. Я найду способ вернуться. В крайнем случае — передам тебе записку, где укажу время и место нашего следующего свидания. — Скажи, мы теперь вместе? Я могу считать тебя своим? — Да, можешь. Ты — мой, а я — твой. Но никому об этом не говори. — Потому что мир против нас? — Потому что мир глуп. Но мы будем счастливы, обещаю. Лёва приподнялся на локтях, почесал в затылке и вдруг забеспокоился. — Подожди, Максюта. А Вадим… Он ведь вчера так и не пришёл домой. Вдруг с ним что-то случилось? — О, не волнуйся. Вадим вчера видел, как я шёл к вашему дому с букетом роз. Думаю, он просто решил дать нам возможность побыть вдвоём. — Ой, какой стыд! — А по-моему, это очень мило. Твой брат заботится о нас. Лёва, всё ещё смущённый, но благодарный Вадиму, вдруг спрыгнул с кровати, схватил с полки какое-то завернутое в тряпицу изделие и вернулся к Максиму. — Это для тебя. Максим развернул тряпицу и обнаружил глиняную фигурку человечка. Она была слегка кривоватой, но в этом и заключалась её живость. — Лёвушка, это потрясающе. Ты вправду сделал это для меня? — Конечно. Пусть эта фигурка станет напоминанием о том, что я всегда с тобой. — Спасибо, мой хороший. Теперь я никогда не почувствую себя одиноким. Максим ещё около минуты любовался своим подарком, а затем пошёл в прихожую. Его шуба всё ещё валялась на полу. Аграновский поднял её и протянул вышедшему за ним Лёвушке: — Это тебе. Тот уставился на своего избранника в парализующем шоке. — Ты шутишь? Это же твоя шуба! — Никаких шуток. Мне очень понравилось, как ты выглядел в ней вчера. — Но как же ты? В чём ты пойдёшь домой? — Я надену твоё пальто. — Да ты в него не влезешь, оно тебе маленькое! — Маленькое, но милое, — засмеялся Максим и повернул к себе Лёву, чтобы помочь ему облачиться в шубу. — А ты слишком хрупкий, чтобы снова мёрзнуть. — Но что скажут в твоей семье? Они ведь заметят… — Я найду выход: совру, что шуба пропала, что я одолжил её другу, или ещё что-нибудь. — Максюта, ты слишком добрый. Я не знаю, чем заслужил всё это. — Тем, что ты есть. А теперь мне точно пора. Максим повернулся к двери, но перед тем как уйти, ещё раз оглянулся и мысленно повторил себе: «Я обязательно вернусь». *** Вадим сидел в длинном коридоре, под дверью одного из многочисленных кабинетов. Его голова гудела, как церковный колокол после вечерней службы. — «Чёртов Лёва», — мысленно ворчал молодой жандарм. — «И этот его Максюта с белыми розами! Нет, я рад, что они нашли друг друга, но их личное счастье дороговато мне обходится». Вчерашним вечером Вадим не придумал ничего лучше, как пойти из корчмы к знакомому картёжнику, чтобы до трёх часов ночи слушать его нытьё о какой-то даме с косой до пояса и хлестать настойку на рябине, а потом заснуть на сундуке, укрывшись холщовым мешком. Но, наверное, братское благополучие того стоило. Вадим тряхнул головой, попытавшись прогнать остатки вчерашнего тумана, и поправил рубашку. Он понятия не имел, как сегодня будет работать. Неожиданно его внимание привлекли громкие голоса из конца коридора. — Что там опять? — вздохнул Вадим. Подойдя ближе, он увидел генерала Корнилова, который нависал над одним из новичков — юнцом с худым лицом и торчащими, как подсолнухи, ушами. — Молодой человек, что за движения? — распалялся Корнилов. — Вы держите саблю, как курицу за хвост! Вот я бы сделал по-другому… — Так возьмите и сделайте! — вмешался Вознесенский. — Сколько вам лет, а сколько ему? Я думаю, у вас за спиной лет тридцать практики, если не больше. Почему вы не даёте своим молодым сослуживцам права на ошибку? Вам не кажется, что это несправедливо? Генерал обернулся, но не разразился гневной тирадой, а, напротив, замолчал, оценивая услышанное. — Вы в чём-то правы, Вадим Дмитриевич, — вынес он вердикт. — Но всё же не стоит так разговаривать со старшими по званию, — и снова обратил внимание на того, кого отчитывал: — Помните, что сабля — это продолжение вашей руки. Вадим позволил себе коротко усмехнуться, как вдруг услышал позади знакомый голос — низкий, хрипловатый, будто наполненный выдержанным ромом: — Кто тут орёт? В этом месте только я могу орать. Вознесенский обернулся и увидел человека, которому давно вручил ключ от собственного сердца. — Андрей Валентинович! Вы вернулись! Ноги сами понесли его вперёд. Ещё не успев до конца осознать происходящее, он оказался рядом с Воронцовым и обнял его, забыв обо всех правилах приличия. Руки подполковника сначала остались висеть вдоль тела, но потом всё же осторожно коснулись спины Вадима. — Перестань, Вознесенский. Что за телячьи нежности? — Не перестану. Вы не представляете, как мне здесь без вас было тошно! Корнилов поднял бровь, но не сказал ни слова, а новобранец, воспользовавшись моментом, ретировался в противоположную сторону. — Что ты стоишь, как сирота при воротах? — Андрей слегка качнул плечами, освободив их из ладоней Вадима. — Расскажи, что интересного здесь случилось за время моего отсутствия. — Что случилось, Андрей Валентинович? Да ничего хорошего. Вышестоящие только и делают, что лают на новичков, а я не могу смотреть на это молча, отвечаю им и лезу на ссоры. Большинство молодых жандармов здесь — как птенцы, вывалившиеся из гнезда. Кто-то сильнее, кто-то слабее, но все одинаково напуганы. Наша служба нужна, но она ломает людей. Мораль, честь, сострадание — всё это тонет в тщеславии старших и страхе младших. Мне очень тяжело. — А мне кажется, ты справляешься, Вознесенский, — ответил Андрей. — Ты стал самостоятельнее и увереннее. — А ещё — раздражительнее и угрюмее. — Это жизнь. Иногда нам всем приходится видеть то, что не хочется. Вадим отвернулся, уставившись на тёмное пятно на полу. Головная боль всё не уходила. — Но хорошо, что в тебе осталось сострадание, — продолжил Воронцов. — Если бы все были такими, как наши вышестоящие, мир бы уже захлебнулся в ненависти, — он неожиданно замолчал, а потом добавил — резко, холодно, точно резанул воздух катаной: — У меня, похоже, скоро появятся новые ученики. — Ч-чего? — Вадим согнулся под весом обрушившейся на него волны внутреннего протеста. — Какие ученики? Значит, я вам уже не понадоблюсь? — Люди приходят и уходят. Мне придётся учить других, но это не значит, что я забуду тебя. — Я не хочу, чтобы вы учили кого-то ещё. Зачем вам это? Подождите, а как же наша совместная поездка в Ярославль? Она состоится? — Да. И, возможно, во время этой поездки ты увидишь не только тяжесть, но и смысл нашей службы.