Грех под светом свечей

Человек всегда становится жертвой своих обстоятельств.

Истинная борьба начинается, когда он решает стать их хозяином.

Альберт Камю.

Вадим шагал домой с таким выражением лица, будто нёс на своих плечах не только ответственность за жандармский корпус, но и весь груз мира. Его мышцы болели, а мысли теснились в голове, как воробьи под козырьком крыши во время грозы. — Новые ученики, значит, — на ходу ворчал он. — Как бы не так! У двери дома настроение Вадима немного улучшилось — он вспомнил про Лёвушку и понадеялся, что тот его чем-нибудь порадует. Но, как только он переступил порог, от надежд не осталось ни следа. Лёва сидел на подоконнике, закутавшись в шубу, которую Вадим ранее видел на Максиме. Шуба смотрелась на нём как королевский плащ на мальчике-подростке, смешно спадала с узких плеч, но сам Лёва выглядел очень счастливым. — Вадим, ты пришёл! — обрадовался сорванец. — Смотри, какая у меня шуба! Это подарок Максима! — Ну и что теперь, обосраться от счастья? — бросил Вадим. — Ещё полгода назад ты был равнодушен к тряпкам, а едва связался со своим Максимом, разбаловался дальше некуда: то деньги на новые рубашки просишь, то в шубе щеголяешь. Зачем ты её сейчас-то нацепил? — Она пахнет Максимом, — ответил Лёвушка, прижав к себе меховые полы. — Дважды обосраться. Твой Максим сам целыми днями ничем не занимается и тебя этому научил. Ты когда учебники в последний раз открывал? А чем у нас воняет? Опять твоей горячей окрошкой? Лёва, если я зайду на кухню и увижу грязную плиту, я не знаю, что с тобой сделаю. Реакция Лёвы на этот монолог оказалась, мягко говоря, необычной: вместо возмущения или слёз — звонкий смех. Он показал Вадиму язык и убежал в комнату, где бросился на кровать. Лёвушка прекрасно понимал, что брат не хотел его обидеть — просто у того, видимо, выдался тяжёлый день. Да и он, младшенький, действительно вёл себя отвратительно. Раньше он и учился более-менее; хотя бы по гуманитарным предметам не отставал от своих однокурсников, и с домашними делами справлялся. Но теперь на всё махнул рукой и жил одной романтикой. — Я не договорил! — продолжил Вадим и тоже вошёл в комнату. — Ты даже постель не заправил? — Я не мог её заправить. Она тоже пахнет Максимом, и это так… — Ты ещё простыню на улицу вынеси, пусть соседи тоже понюхают. — Вадим, перестань! — Всё, убирай это любовное гнездо. А то я сам расскажу Максиму, какой ты поросёнок. — Ты этого не сделаешь! — Ещё как сделаю. — Вадь, а знаешь, что случится весной? Я поеду в Петербург! Вместе с Максимом! Всю иронию Вадима в тот же миг как ветром сдуло. Что же получалось? Утром Андрей поставил его перед фактом: у меня появятся новые ученики — и всё, хоть трава не расти, а теперь и Лёва сделал то же самое? — Уедете? — переспросил Вознесенский-старший. — Интересно, кто тебе такое сказал? — Что значит «кто сказал»? Мы сами решили. — Нет, мой дорогой. Максим может ехать хоть на Кудыкину гору, но ты останешься здесь. Лёва поднял на брата глаза, полные шока. Вадим никогда ранее не пытался его ограничивать. Ворчал, возмущался, ругался — да, но так категорично? Это было ново и очень болезненно. — Почему? — Если Максим хочет жить с тобой в столице, пусть для начала приведёт тебя к своей семье и скажет им: «Это мой человек, и вы, дорогие мама и папа, примите его». Пусть они дадут мне слово, что не сделают вам ничего плохого, а Максим — расскажет, где, в каких условиях и на какие средства вы станете существовать. — Но это невозможно! Ты требуешь слишком многого! Максим не сможет показать меня своей семье, они не одобрят его выбор! — И ты, зная это, всё равно собираешься куда-то ехать? Ты, который никогда прежде не оказывался за пределами нашего города и не заработал ни копейки? Лёва, ты даже не соображаешь, куда хочешь засунуть свой нос, и на что способны толстосумы, когда речь идёт об угрозе их семье. — Но я — не угроза! — Ты — романтический герой, который прыгает в дурацкую шубу, нюхает подушки, лепит фигурки из глины, но не имеет ни имени, ни денег, ни положения. Ты для них — пятно на идеальной картине. Ты и глазом не успеешь моргнуть, как тебя сотрут в порошок. А я не могу допустить такого исхода. — Я всё равно уеду! Хоть через окно сбегу, но буду с Максимом! — Ты, смотрю, совсем отбился от рук, — окончательно вышел из себя Вадим, — и потерял разум. Уже самые элементарные вещи перестал понимать! Один Максим в голове остался! Иди в ванную, умойся, а потом — принимайся за учёбу! А то сидишь до трёх часов ночи на кухне, как пень, а днём — витаешь в облаках и клюёшь носом! Лёва подбежал к окну и уткнулся в стекло, надеясь, что ледяная поверхность остудит его боль. Тем временем Максим стоял во дворе медицинского училища, окружённый однокурсниками. Двор был засыпан утоптанным снегом, по краям виднелись глыбы льда, наполовину растаявшие под солнечными лучами. Покрытые трещинами стены училища напоминали карту с паутиной рек и дорог. Холодную статичность здания резали голоса — напористые, насмешливые, требовательные. — Максимилиан, ты сегодня странный, — начал один из студентов: высокий юноша с острыми чертами лица, по имени Борис. — Смотришь в никуда, улыбаешься сам себе. Ночь выдалась бурной? — Вы за этим меня позвали? — засмеялся Аграновский, поочередно посмотрев на всех собравшихся. — Чтобы спросить какую-то чушь? — Чушь? Да ты посмотри на себя! — вмешался другой парень, блондин по имени Семён. — Рубашка помятая, под глазами круги, пахнешь цветочным парфюмом — явно не твой стиль. — Ребят, вам бы книги писать, — подбородок Максимилиана был приподнят, а серые, как два зеркала под вековой пылью, глаза смотрели прямо и уверенно. Но вот в его душе творилось черти-что. — С такой-то фантазией! Я вчера просто засиделся у друга. — У того, который приходил сюда однажды? — Какая вам разница? Я не желаю продолжать этот странный разговор, — Максимилиан хотел уйти, но один из переговорщиков схватил его за запястье. — Полегче, Аграновский. Мы ещё не закончили. Ещё один из студентов, невысокий шатен с дерзкой ухмылкой, сделал шаг вперёд, подливая масла в огонь: — Да, помнишь тот день, когда он сюда заявился? Я звал тебя тогда. А ты меня проигнорировал. — Я просто не услышал, — Максимилиан отбросил от себя чужую руку. — Нужно было звать громче, не моя вина, что ты пищал, как мышь. — А почему ты не познакомил нас со столь интересным молодым человеком? Мы с тобой давно учимся вместе, часто гуляем компанией. Возможно, нам тоже было бы приятно с ним пообщаться. — Этот юноша принадлежит к иному кругу людей. Он — творец, ему было бы скучно в компании медиков. — Но ведь с тобой он нашёл какие-то точки соприкосновения, — засмеялся Борис, и Максимилиан понял, что сам подвёл себя под монастырь. — Вот нам и интересно, какие именно. Сферы деятельности у вас разнятся, социальные положения — тоже. Но обнимались вы так, словно были готовы разорвать весь мир и оставить в нём только друг друга. Присутствующие рассмеялись. Максимилиан сжал кулаки и прошипел: — Боря, если ты не замолчишь, я тебе врежу. — О, ничего себе! — всплеснул руками Семён. — Успокойся, мы просто беседуем. Если наши подозрения неправдивы, почему ты нервничаешь? Или на воре и шапка горит? — Не смей меня успокаивать! — услышанное стало для Максимилиана последней каплей — Семён будто кинул спичку в бочку с керосином. Краем глаза Аграновский заметил, как к ним подошли ещё четверо ребят. Ситуация накалялась. — Вы устроили тут какой-то императорский суд, набросились на меня ни за что ни про что, а я, значит, должен всё стерпеть?! Если вы не поняли моих слов с первого раза, это ваша беда. А я — не попугай, и не собираюсь повторять одно и то же. — Да ладно, Аграновский, — Семён развёл руками, предлагая мир. — Даже если ты любишь парней — это твоё дело. Но ты с утра до вечера находишься здесь, среди нас. А это — уже проблема. О таких особенностях нужно предупреждать заранее. Я, например, однажды раздевался перед тобой до пояса. Если бы я знал, что ты… не такой, как все, я бы так не делал. Не очень-то приятно осознавать, что ты тогда на меня пялился. — Ты соображаешь, что несёшь? Мужчина, будущий доктор, а сплетничаешь, как базарная бабка! Может, тебе просто хочется думать, что на тебя хоть кто-то когда-то «пялился»? — Слушай, а твой рыжий мальчишка — хоть совершеннолетний? — спросил Борис. Ещё мгновение — и что-то внутри Максима сломалось. Он рванул вперёд, замахнувшись кулаком. Удар пришёлся Борису в челюсть. Вокруг раздались крики. — Ты совсем с ума сошёл?! Но Максим ни на что не обращал внимания — даже на саднящую боль в кулаке. Он снова двинулся на Бориса, но тот увернулся, а кто-то из стоящих рядом парней решил защитить своего товарища. Нос Аграновского вдруг взорвался жаром, а в глазах потемнело. Он покачнулся, схватился за лицо и почувствовал липкость крови на пальцах. — Ты что творишь, идиот? — прорезался сквозь бордовое марево голос Семёна. — За такую выходку тебя с лёгкостью отчислят! — Пусть отчисляют! Зато вам не придётся больше видеть того, кто вас так пугает! Максим обвёл взглядом всех собравшихся — их лица не выражали ни капли поддержки; лишь интерес. Аграновский развернулся и пошёл прочь, оставляя за собой алые капли на снегу. *** Вадим пришёл в корпус жандармов в состоянии полнейшего душевного раздрая. У него снова болела голова, все звуки раздражали, люди — тем более. Ещё во дворе Вознесенский сорвался на одного из сослуживцев, который, как ему показалось, пожелал ему доброго утра с насмешливой интонацией, а в самом здании бедолаге стало совсем невмоготу: свет, слова, лица — всё пульсировало, лезло в уши, доводило до слёз. Вадим еле доволок ноги до нужного кабинета, как вдруг, ещё не войдя внутрь, заметил Андрея — тот стоял у залитой зимним солнцем двери, опираясь на саблю так, будто та была продолжением его самого. Рядом с ним мялся какой-то юнец — его узкое лицо пестрело веснушками — почти такими же яркими, как у Лёвы, — а униформа была ему явно не по размеру. Парнишка старался держать осанку, но его нервозность выдавали подрагивающие плечи и взгляд, что скакал от Андрея к полу и обратно. Андрей что-то объяснял новичку, и сей контраст — грубоватая мужская мощь и тихая, почти заботливая интонация — разлился по телу Вознесенского сладкой горечью. — «Со мной Андрей на первых порах так не разговаривал», — подумал он. — «Только кричал и заставлял отжиматься. Интересно, этот птенчик понимает, насколько ему повезло?» Когда Андрей развернулся и пошёл прочь, Вадим решил действовать. — Здравствуй, птенчик. Мальчишка вздрогнул, резко повернувшись. — Я что-то не так сделал? — Нет, что ты, — протянул Вадим, а потом вдруг остановился и начал расстёгивать верхние пуговицы своего мундира. — Я просто хотел узнать, как тебе наше великое начальство. — Я не совсем понимаю, о чём вы. — О ком, — Вознесенский склонился ближе, его дыхание легло на ухо новобранца. — О нашем Андрее Валентиновиче. Он же тот ещё диктатор. Неужели ты этого не заметил? — Он не показался мне таким уж строгим, — пролепетал юнец, намереваясь попятиться назад. Но Вознесенский не дал ему уйти: опёрся рукой на стену, полностью запирая птенца. — Малыш, он не просто строгий. Он ломает тех, кто слабее него. — Я постараюсь не быть слабым. — Постараешься, говоришь? — Вадим сжал чужое плечо — не сильно, но достаточно, чтобы юноша охнул. — Ты видел, как он смотрел на тебя? Нет? Конечно, не видел. Слепой птенчик. — Я справлюсь, — новобранец уже не осознавал, что говорил, но старался не смотреть на Вадима. — Справишься? — Вознесенский сделал вид, что раздумывает, а затем провёл пальцами по линии мундира юнца. — Андрей любит тех, кто дышит, как он, а ты — мягкий и нежный. Кстати, тебе никто не говорил, что ты краснеешь, когда волнуешься? — Вы… — Знаешь, ты — просто прелесть, — Вадим наклонился ещё ближе, едва не коснувшись губами щеки своего немногословного собеседника. — Но если я ещё хоть раз увижу тебя рядом с Андреем, последствия тебе точно не понравятся. — Я не… — Подойди к кому-нибудь из вышестоящих и попроси себе нового наставника. Скажи, что Андрей Валентинович тебе не подходит. Парень закивал, страх в его взоре сменился детской обидой. Вадим отошёл, наконец-то дав своему новому знакомому пространство. — Вы странный, — усмехнулся веснушчатый жандарм. — Но мне бы хотелось увидеться с вами ещё раз. — Лучше тебе не попадаться мне под горячую руку. А то я могу стать… ещё страннее. Парнишка снова кивнул и почти побежал прочь. Вадим проводил его взглядом и запрокинул голову, испустив полный эмоций стон: — Если я перед каждым стану разыгрывать такой спектакль, у меня никаких сил не останется. Он ещё не успел отдышаться от собственных манёвров, как в поле его зрения снова появился Андрей. — О, Андрей Валентинович, свет очей моих! — хлопнул в ладоши Вознесенский. — Хотите загадку? — Да что ж тебе с утра неймётся? — вздохнул Воронцов. — Ладно, хочу. — А она вас не хочет. — Остроумно, но невежливо. — Зато я — хочу. Очень. — Вадим, что за перевозбуждение в начале рабочего дня? — К слову, ответ на загадку: чем ближе к концу, тем приятнее. — Немедленно замолчи! — велел Андрей и протянул своему самому проблемному, но самому близкому ученику кипу исписанных чернилами страниц. — Лучше посмотри эти рапорты. Надеюсь, ты найдёшь ошибки быстрее, чем я успею рассердиться окончательно. На первой же странице Вознесенский заметил явное несоответствие. — Что за красота? — засмеялся он, ткнув пальцем в строку с фамилией подозреваемого. — Пишется «Серебров», а тут — «Серебрянов». — Продолжай. На следующей странице Вадим нашёл ошибку в указании даты. — Ах, какой конфуз! В графе указано десятое января, а в сопроводительном письме — девятое. Воронцов качнул головой, подавив улыбку. — Ещё что-нибудь? — Ну, конечно. Вот здесь, — Вадим указал на графу о количестве конфискованных вещей, — всего три предмета: нож, часы и кошелёк. А в протоколе упомянут ещё какой-то таинственный браслет. — Быстро и чётко, как всегда. Хотя задача и была пустяковой. — Вы же давно знаете, что я не только дьявольски красив, но и умён. Андрей проигнорировал подначку и скомандовал: — Хватит разговаривать. Собирайся, сейчас выезжаем. — Выезжаем? Куда? — Проверим подозреваемого по данным рапортам. Его дом в трёх верстах отсюда. — Прекрасно, — Вадим тотчас начал надевать перчатки, подтягивая их так, чтобы ткань плотно облегала пальцы. — Люблю такие выезды. Напоминает охоту. — Только не забывай, Вознесенский, что иногда охотник сам становится добычей. *** Зима медленно, но верно теряла свою белизну, как стареющая актриса — былой шарм. Жандармская тройка двигалась по неровному снежному покрывалу. Вадим сидел рядом с Андреем и украдкой поглядывал на него, словно подросток, никак не решающийся признаться в своих чувствах. — Андрей Валентинович, — вдруг нарушил он тишину. — Мы едем просто поговорить? Или есть шанс, что начнётся заварушка? — Вадим, — отозвался Воронцов, не отворачиваясь от дороги, — не каждый выезд заканчивается стрельбой. Дом подозреваемого оказался серым строением с обшарпанными ставнями. Вадим первым спрыгнул с повозки и протянул руку Андрею. — Спасибо, я справлюсь, — не принял помощи Воронцов. Когда дверь открылась, перед жандармами предстал мужчина лет сорока — сутулый, с густыми бровями и рассеянным взглядом. — Добрый день, — начал Андрей. — Я — подполковник Воронцов. А это — мой напарник, Вадим Вознесенский. Мы пришли задать вам несколько вопросов. — По какому поводу? — нервно заморгал мужчина. — Вчера неподалёку от вашего дома нашли чужие вещи. Мы подозреваем, что вы причастны к краже. — Это какая-то ошибка! Я ничего не крал! — Можем ли мы узнать, где вы находились вчера вечером? — Андрей Валентинович, можно я ему врежу? — то ли в шутку, то ли всерьёз вмешался Вадим. — Угомонись, — шикнул Андрей. — Но скажите, господин, где вы всё-таки были вчера? Или предпочтёте, чтобы мы нашли свидетелей, которые вас выдадут? — Я был дома, — бросил мужчина. — В одиночестве? — Да. — А что, если я скажу, что кое-кто видел, как вы выходили из дома около восьми часов? — Это ложь. Никто не мог меня видеть! — Значит, вы всё-таки были на улице. Так где именно? — Вознесенский, ты перегибаешь палку, — сказал Андрей. — Дай человеку спокойно ответить. — Хорошо, я больше не буду никого перебивать. Но это оказалось неправдой. Когда мужчина начал рассказывать, что он «находился в сарае и чинил инструменты», Вадим снова не сдержался: — Чинили инструменты? В такую погоду? Да ещё и поздним вечером? Через полчаса жандармы направились обратно к повозке. — Ну и? — спросил Вознесенский. — Верите ему? — Нет, — ответил Андрей. — Но у нас недостаточно доказательств. Придётся копать глубже. — Эх, надо было всё-таки ему врезать! — Вадим, ты — ураган, который может разрушить почти любую преграду. Но иногда лучше быть тихим ручейком, который медленно точит камень. — Андрей Валентинович, мне нужно вам кое-что сказать, — вдруг перевёл тему Вадим. — Я понимаю, что этим, возможно, всё испорчу, но хочу, чтобы вы знали: когда вы вернулись на службу, я вернулся к жизни. Воронцов чуть заметно дёрнул головой, но промолчал, позволяя Вадиму продолжить. — Когда я узнал, что вы попали в больницу, я чуть не сошёл с ума. Если бы с вами случилось что-то серьёзное, я бы этого не вынес. И я жду нашей поездки в Ярославль, как огромного праздника. Во взгляде Андрея застыло что-то среднее между нежностью и усталостью. — Вознесенский, ты иногда говоришь такие вещи, что мне становится трудно оставаться строгим. Вадим слегка наклонился к своему собеседнику, чтобы коснуться его щеки губами, но Воронцов отстранился, вовремя потушил начавшее разгораться пламя. — Мне очень приятно твоё внимание, и, должен признаться, я ждал твоих визитов в палату даже больше, чем визитов жены. Но наша предстоящая поездка в Ярославль — служебная. У нас будет много дел, и тебе не стоит рассчитывать на… развлечения. Но в голове Вознесенского уже крутилась мысль о том, что Ярославль — это совсем другая история. Новый город, новые обстоятельства, больше времени вместе. Он знал, что там «дожмёт» своего наставника. Ведь Андрей давно поплыл — его голос, взгляд, даже руки, которые вместо грубого отталкивания аккуратно возвращали его, Вадима, на место, — всё это служило доказательствами. — Конечно, Андрей Валентинович, — согласился Вознесенский, едва удерживаясь от гомерического хохота. — Только служба. Как же иначе? *** Уже через несколько дней единственная спальня в квартире братьев Вознесенских выглядела так, будто по ней пронёсся ураган: открытые шкафы, разбросанные наряды, торчащие из-под кровати сапоги — всё говорило о том, что Вадим собирался в Ярославль. — Так, — волновался жандарм, перебирая рубашки. — Эту возьму. Мне пригодится что-то поярче. — Зачем тебе яркое? — шмыгнул носом Лёва, который сидел на краю кровати, как брошенный котёнок. — Ты же едешь работать, а не танцевать. — Кто знает, Лёвушка, — усмехнулся Вадим, достав с полки ещё одну рубашку с золотистой вышивкой на воротнике. — Вдруг подвернётся случай щегольнуть? Лёва не ответил, только сильнее сжал в руках краешек пледа. Вадим заметил это и закатил глаза. — Хватит хандрить, Таракашка. Я же ненадолго. Да и ты уже не маленький, справишься. — Ненадолго? А если тебе понравится в Ярославле? Если ты вообще не вернёшься? — Глупости. — А ещё я давно не получал писем от Максима. Вдруг с ним что-то случилось? — Наверное, родители снова посадили его под замок. — А если всё хуже? — Лёвушка, не надумывай себе всякие ужасы. Я оставлю тебе деньги на кухонном столе. Но постарайся не тратить их на ерунду, хорошо? — Я не трачу на ерунду! — Крупы — в шкафу. Овощи — в кладовке. На ночь обязательно запирай дверь. И не забывай каждый вечер проветривать комнаты. Вадим вытащил из шкафа пиджак с глубоким вырезом и прищурился, оценивая его. — Помнишь, как я мерял его в павильоне? Ко мне тогда сразу две девушки подошли с предложением познакомиться. Но меня это, конечно, не заинтересовало, — Лёва промолчал, а Вадим продолжил: — От тебя сегодня помощи не дождёшься. Вот эта рубашка вроде бы ничего, но мятая. Впрочем, как и я. Лёва, ну что с тобой? Я буду тебе писать. И ты мне пиши, но только по делу. — А если я просто соскучусь? — Если соскучишься, тоже пиши. Но, пожалуйста, без подробностей о том, как ты, например, нашёл пуговицу на полу или съел лишний пирожок. Разговор братьев нарушил стук в дверь. — Я открою, — произнёс Вадим. Распахнув дверь, он увидел молодого человека, лицо которого уже успел запомнить ранее: это был прислужник Аграновских — тот самый, что передавал Лёве сладости и фиалку. — Лёвушка, — позвал Вадим, — это к тебе. Вознесенский-младший подбежал к порогу и уставился на Гришу так, словно увидел перед собой чудом спасшегося царевича Дмитрия. — Что-то случилось? С Максимом всё в порядке? — Почти, — дал ответ визитёр. — Он не болен, если вы об этом. Но родители и дедушка его никуда не отпускают, а из училища его грозятся отчислить из-за драки. — Не может быть! Максим бы никогда не стал размахивать кулаками! — Ну, не совсем так. Я ничего не видел, но говорят, что господин Максимилиан кого-то ударил первым. Лёва не мог прийти в себя. — Это всё, что вы хотели сказать? Максимилиан мне ничего не написал, не передал? — Почему же? Вот записка, — и Гриша отдал Лёве лист бумаги. Тот принялся читать: «Мой любимый Вознесёнок, я очень скучаю по тебе. Обстоятельства пока против нас: семья и училище не дают мне покоя. Но я думаю о тебе каждую минуту. Потерпи немного. Я найду способ увидеться».

Твой Максим.

Лёва прижал записку к сердцу и наконец-то почувствовал себя лучше. — Спасибо. Не хотите ли зайти, выпить чаю? — Благодарю, господин Лев, но, к сожалению, я не могу задерживаться. У меня ещё много дел. — Но всё равно подождите немного, пожалуйста. Я напишу ответ Максиму. Гриша вежливо улыбнулся. Лёва ринулся в комнату, выдвинул ящик стола и вытащил оттуда лист бумаги и чернильницу. Сев за стол, он принялся торопливо писать: «Мой дорогой Максюта, я был очень рад получить от тебя весточку, пусть и такую короткую. Я безумно скучаю и жду твоего возвращения. Вадим уезжает в Ярославль, и мне придётся остаться одному. Мне страшно, но, надеюсь, я справлюсь. Береги себя».

С любовью, твой Лёвушка.

Лёва свернул записку и вернулся к Грише. — Вот, передайте это Максиму. — Конечно, господин. Постарайтесь не грустить. — Ну вот, — раздался голос Вадима из спальни. — Видишь, всё не так плохо. — А если Максим попадёт в ещё большие неприятности? — спросил Лёвушка, закрыв дверь за гостем. — Как он мог начать драку? В голове не укладывается! — Твой Максим выберется из любого болота. А ты пока следи за домом и не раскисай, слышишь? Лёва вернулся в комнату, поднёс письмо Максима к губам и прошептал: — Только бы он находился в безопасности… *** Поздним вечером того же дня Лёва сидел на кухне, закутавшись в старый плед. Пальцы юноши нервно перебирали бахрому, а глаза — то и дело косились на окно, за которым гулял ветер. Стук в дверь раздался внезапно, точно раскат грома в середине ясного дня. Лёва вздрогнул, и плед сполз с его плеч, обнажив худенькие ключицы. — Кто там? — пискнул мальчишка. Ответа не последовало. Лёва прошлёпал босыми ногами в прихожую, напоминая самому себе крохотного зайчонка, вылезшего из своей норки, чтобы посмотреть, нет ли поблизости хищника. — Кто это? Лёва приоткрыл дверь, но в следующий миг её толкнули с другой стороны. В дом ввалился Максим, и Вознесенский едва не рухнул на пол. — Максюта! Аграновский бесцеремонно обхватил Лёву за талию и впился в его губы. Сейчас он не был нежен. Он целовал того, за кого так долго сражался с обществом и самим собой, как оголодавший зверь. Лёва закрыл глаза и вцепился в воротник того самого пальто, которое отдал Максиму. Он чувствовал, как его возлюбленный, этот чудесный «барчук» с огромным сердцем и чистой душой, окончательно терял над собой контроль, как его руки становились всё смелее, а дыхание — чаще, а ведь причина этого возбуждения — он: маленький, едва ли не игрушечный и трогательно-уязвимый человечек. Лёва позволил Максиму распластать себя по стене — белой, как луна, поднимающаяся вверх пустым колодцем несбывшихся желаний, позволил себе забыть о горестях и вспомнить о любви. Максимилиан держал подмышкой букет красных роз, но они упали и рассыпались по полу, как капли крови, усилив драматичную красоту момента. Лёва задыхался, как-то обречённо понимая, что уже никогда не сможет принадлежать ни самому себе, ни кому-то другому. Он открылся для одного Максимилиана — так естественно и беззастенчиво, словно всю жизнь ждал подходящего момента. Словно его сердце все эти годы билось лишь для одного-единственного человека; человека, чьё лицо он сейчас изучал заново — улавливал подушечками пальцев мельчайшие детали, гладил его скулы, касался подбородка и уголков губ, которые ещё горели от их поцелуя, мял мочку уха и утыкался в белокурый висок. — Ты настоящий, — прошептал Лёвушка. — Как ты сбежал? — Мне пришлось устроить целый спектакль. Я переоделся в одежду одного из слуг и ушел через задний двор. Думаю, до утра меня точно не хватятся. Максимилиан наклонился, собираясь поднять Вознесёнка на руки, но не рассчитал сил. Лёва испуганно вскрикнул, а потом захохотал. — Максюта, мы чуть не упали! — Когда-нибудь я подниму тебя, Лёвушка. — Может, выпьем чаю? Ты ведь замёрз. Но Максим не мог отвести взгляд от ключиц Лёвы, робко выглядывающих из-под сорочки и подрагивающих в такт дыханию их обладателя. Кожа на этих птичьих косточках была почти прозрачной, будто бы её могло повредить любое неосторожное прикосновение. — Максюта? — позвал Лёвушка, не понимая, почему гость вдруг замолчал. — Вознесёнок, ты не представляешь, как сильно я скучал. Лёва отвёл взгляд к полу, усеянному лепестками роз, но Максим приподнял его подбородок, вынудив не прятаться. Едва ли Вознесёнок мог думать или сопротивляться — он только чувствовал, как его накрывали волны тепла и желания. Максимилиан потянул своего избранника в спальню. Запах роз ещё витал в воздухе, но они так и остались лежать забытыми, как символ чего-то, что только начиналось. Полумрак комнаты окутал ребят, словно кокон. — Я знаю, что ты хочешь, — сказал Лёва, уткнувшись лицом в грудь Максима. — Но я не уверен, что готов. — Не бойся. Я не зайду туда, куда ты не позволишь. Аграновский ловко расстегнул пуговицы чужой сорочки, не переставая следить за реакцией Лёвы — тот не противился, но настороженно оглядывался по сторонам. — Ты очень красивый. — Не смотри так на меня. — Как? Как на смысл моей жизни? Тело Лёвы поддавалось ласкам, как корабль, ведомый сильным течением. Ладони Максима находились в полном контакте с его кожей: исследовали, разогревали, совершали круговые движения, слегка надавливали. Но когда место рук заняли губ, Лёва окончательно потерялся в ощущениях. Максим покрыл поцелуями каждую его клеточку, каждый мускул и изгиб, и когда он достиг живота, Лёва затрепетал, прикрыв рот ладонью, чтобы не сорваться на слишком громкий стон. — Тебе нравится? — шепнул Аграновский. Он чувствовал себя победителем, но отнюдь не в грубом смысле; просто для него было очень важно раскрыть эту сторону своего возлюбленного, подарить тому что-то новое и значимое. — Ты хочешь ещё, мой маленький? Лёва кивнул, и Максимилиан опустился ещё ниже. Тело Лёвы напряглось, как гитарная струна, а бёдра сами подались навстречу горячим губам. Он прижался ладонями к макушке Максима, не желая терять этот контакт ни на мгновение и понимая одно — даже если сейчас поблизости начнётся пожар, он этого не заметит. Максим поднял взгляд, и это немое пересечение — глаза в глаза — заставило Лёву потерять голову. Его пальцы сжали волосы возлюбленного, а тело выгнулось в последнем рывке. Максим поперхнулся и отстранился, но после сглотнул и оставил на бедре своего партнёра прощальный поцелуй. Лёва поднял сорочку с пола и прижал её к себе, как спасательный круг. — Я… — начал рыжеволосый юноша. — Я не думал, что ты… — Помнишь, я говорил, что однажды сделаю это губами? — не без нотки смущения спросил Максимилиан. — Я сдержал своё слово. — Мне так неловко. Я не знаю, что сказать. — Не нужно ничего говорить, малыш. Просто знай, что я горжусь тобой. Только я немного… на пределе. — Максюта, я не уверен, что у меня получится так же. Аграновский рассмеялся и, коснувшись пальцами щеки Лёвы, вынудил его посмотреть на себя. — Я не заставлю тебя делать что-либо против твоей воли. Но мне нужно облегчить напряжение. Максимилиан переместился чуть вперёд, расстегнув собственные брюки. Его движения были быстрыми, но не грубыми, так как он боялся напугать Лёву. Пока Максим занимался собой, его дыхание оставалось неровным, а свободная ладонь лежала на бедре Лёвушки, как на единственном якоре, удерживающем его в реальности. — Ты даже не представляешь, как сильно я тебя хочу. Финальное усилие, и Максим сдался под натиском собственного желания. — В следующий раз я точно подготовлюсь, — сказал Лёва через несколько секунд. — Я сделаю что-нибудь для тебя, правда. Просто я пока только учусь. И не понимаю, как у тебя всё так быстро и отлично получается. — Я чуть смелее тебя, малыш, — объяснил Аграновский, придя в себя. — И мне с тобой очень легко. Ты — чувственный и впечатлительный. Ты умеешь слушать своё тело, а это — редкий дар. Разве я могу ошибиться, если ты так откликаешься? Я уверен, многим гораздо сложнее угодить, чем тебе. Но ты будто создан для любви. И для меня. — Это звучит немного странно. — Нет, это звучит прекрасно. И знаешь, кто бы тобой гордился? — Кто? — Платон. Великий древнегреческий философ. — Платон? Который про идеи и всё такое? — Именно. А ещё он писал о любви — и о такой, как наша, — Максим обвил Лёву за талию, притянув ближе. — Он считал, что это — самая чистая форма привязанности. Любовь не ради страсти, а ради взаимного возвышения и стремления к прекрасному. — Неужели он действительно писал про… мужчин? — Конечно. Он бы сказал, что наша связь — это союз душ. Лёва хихикнул, спрятав лицо у Максима на груди. — Значит, мы — пример философской любви? — Безусловно. — Если даже Платон бы не высказался против, значит, я могу перестать стесняться. — Вот именно, Вознесёнок. А за окном между тем лениво таяла ночь. *** Максим сидел на краю кровати, глядя в темноту. Лёва спал, свернувшись калачиком. Вдруг внимание Аграновского привлекла оставленная Вадимом на подоконнике пачка папирос. Гость дома поднялся, подошёл и задумался — нужно ли? Лежащая рядом зажигалка оказалась тяжеловатой, но щёлкнула с первого раза, и вскоре воздух заполнился горьковатым дымом. Максимилиан сделал короткую затяжку, кашлянул и усмехнулся — наверное, курение ему не шло. Но вкус табака успокоил его мысли и распутал узлы тревоги. Едва заметные проблески света на горизонте начали стирать контуры мебели, Максим подумал, что скоро Лёва проснётся, и этот момент сладости, смешанной с болью предстоящего расставания, растворится, как дым папиросы, который сейчас плыл над потолком, словно ленивый призрак. — Максюта? — вдруг раздалось из-за спины Аграновского. — Ты куришь? — Я тебя разбудил? Прости. Максимилиан выбросил окурок в окно и вернулся к Лёве. — Я никогда не видел, чтобы ты это делал. Ты переживаешь? А из-за чего? Из-за переезда в Петербург? — Да, из-за него. А ещё из-за нас: ты не представляешь, как я ненавижу оставлять тебя одного. — Но тебе не стоит успокаиваться через папиросы. Ты слишком хороший для них. — Ладно, Вознесёнок. Максим сел на кровать, и Лёва устроился на его коленях, укутанный в плед, как огонёк в надёжном фонаре. — Максюта, а когда ты успел прочитать Платона? — Года два назад. Меня быстро зацепили его рассуждения о любви. — О такой любви, как наша? И ты не задумался, почему тебя это зацепило? Максимилиан провёл пальцами по линии Лёвиной челюсти. — Знаешь, в четырнадцать лет у меня был компаньон. Мы не так часто виделись, но при каждой встрече крепко обнимались и делали друг другу причёски. Иногда мне казалось, что наши отношения выходили за рамки дружбы, но я был слишком мал, чтобы принять подобное. Потом друг переехал в Москву, и я выбросил всё это из головы. Но сейчас я понимаю, что это уже тогда являлось частью меня. Просто я не знал, как это назвать. — Получается, в те времена ты ещё не был самим собой? — Можно сказать и так. Но рядом с тобой я смог раскрыться. — Теперь ты точно знаешь, кто ты? — Теперь я знаю одно: я твой. Их новый поцелуй был особенно медленным и почти болезненным. — Ты пахнешь свободой, — заметил Максимилиан, прервавшись. — А ты — дымом. Через двадцать минут на кухне раздавался стук ножа о доску. Максим нарезал хлеб и следил за жарящимся на сковородке омлетом. В какой-то момент юный кулинар поймал себя на мысли, что насвистывает знакомую мелодию. Насвистывание постепенно перешло в неуверенное пение. Но когда на пороге кухни появился Лёва, Максим извинился и замолк. — За что ты извинился? Ты ведь просто пел, — уставился на него Вознесёнок. — Мне медведь на ухо наступил — так сказал мой несостоявшийся учитель музыки ещё десять лет назад. В моей семье всегда существовало правило: если что-то делаешь — делай это хорошо, а ещё лучше — отлично. Поэтому я обычно не пою. — Но сейчас ты со мной, а не со своей семьёй, — Лёва сел на ближайший стул и подпёр подбородок кулаком, приготовившись слушать. — Спой ещё раз, пожалуйста. — Уже не получится, Вознесёнок. Я вспомнил обо всём этом и теперь чувствую, что на меня кто-то смотрит исподлобья и осуждает. — Представь, что все критики ушли в концертный зал — слушать опытных певцов. А мы — просто веселимся и наслаждаемся жизнью. Аграновский засмеялся и взял Лёву за руку, чтобы почувствовать себя увереннее. — Хорошо. Но только не потешайся, — попросил он, прежде чем запеть: — Не осенний мелкий дождик надо мной звенит-звенит. То не дождь, а слёзы льются из-под чёрных чьих-то плит… Всё, хватит, Лёвушка. Меня даже в жар бросило от таких экспериментов. — Мне очень понравилось. Слушай, ты же говорил, что хотел стать журналистом. Почему бы тебе не потренироваться на мне? Возьми у меня интервью. — Это интересно, но я не представляю, о чём тебя расспросить. — Например, о том, как я леплю свои фигурки. Или о том, почему я люблю запах дождя, и почему ты — мой самый главный человек. — Но мне нужно подготовиться… — Нет, не нужно. И Максим капитулировал. — Хорошо. Расскажи, что ты чувствуешь, когда держишь в руках кусок глины? — Что в моих ладонях — целая вселенная, — ответил Вознесёнок, перебирая край своего пледа. Максим уже открыл рот, чтобы задать следующий вопрос, но вдруг учуял запах гари. — О боже! Омлет! Ребята подбежали к плите. Максим снял сковороду, а Лёва снова расхохотался. — Что, журналист, первый блин комом? Давай поедим что-нибудь другое? Например, хлеб с молоком, как в рассказах про деревенских детишек? Максим закатал рукава повыше и достал кружки. — А скажи, тебе совсем-совсем не нравится в медицинском училище? — не умолкал Лёвушка. — Или там всё-таки есть что-то увлекательное? — Мне всё там кажется чужим. Но я давно привык и со всем справляюсь. — А что за конфликт у тебя случился с другими студентами? Этот вопрос вызвал в душе Максима нетипичную смесь волнения и раздражения. Он поставил кружки на стол и ответил: — Это было глупо и неприятно. Однокурсники хотели вывести меня на эмоции, и у них всё получилось. — Но тебя ведь не отчислят? — Нет. Я слишком толковый студент. Но кое-что беспокоило Максимилиана куда больше, чем возможное отчисление: предстоящий юбилей деда. Отец заранее дал ему деньги на подарок, но Максим, ведомый своими чувствами, потратил их на розы для Лёвы — сначала на белые, а потом на красные. Теперь Аграновский-младший чувствовал, что попал в ловушку, которую сам же соорудил, но эта ловушка была оправданной. Его дед не заслуживал ни дорогих подарков, ни лишних усилий, а вот Лёва — заслуживал всего самого лучшего. — Давай быстрее позавтракаем, — перевёл тему Максим. — И я пойду. — А когда ты вернёшься? — Если мне сейчас удастся тихо пробраться в свою комнату, и если никто не заметит, что я отсутствовал дома, то в дальнейшем я буду сбегать хоть каждую ночь. — Каждую ночь — не нужно, Максюта. Это слишком опасно, и тебе всё-таки необходимо высыпаться. Но приходи хотя бы изредка. А потом наступит весна, и мы вместе окажемся в Петербурге. Как думаешь, нам там понравится? Ты бывал там раньше? Лёва загорелся мечтами, как пятилетний ребёнок, и взгляд Максима потеплел. — Да, но лишь однажды. Петербург — это не совсем сказка, мой милый Вознесёнок. Это — город, где дует ледяной ветер. Главное, чтобы ты не разочаровался. — Но я буду с тобой. А значит, никакой холод мне не страшен. Максим ничего не ответил, только обнял своего возлюбленного. *** А вот у Вадима дела шли из рук вон плохо. Всё началось ещё на вокзале, где гул голосов сливался с шумом великана паровоза. Тогда Вознесенский стоял у одного из вагонов, морщась от криков разносчика газет и хохота пары, что прощалась неподалёку, но особенно — от вида жены Андрея Валентиновича. Елена поправляла шарф на шее мужа, касалась его рук и прижималась к его груди, а Вадиму хотелось то ли умереть, то ли просто прорыдаться. Вознесенский ощущал себя полуразрушенной, изъеденной временем мельницей, которую вот-вот окончательно разберут на доски. Скрип — отломился один брус, скрип — второй. Опоры прогнулись, каркас застонал, а вместе с ним — крыша. Когда Андрей наконец-то подошёл к транспорту, Вадим язвительно фыркнул: — Всё, попрощались? Или ещё будет горячий поцелуй? — Вадим, ты ведёшь себя как ребёнок, — голос Воронцова прозвучал неуверенно — он сам был обескуражен устроенным Леной «любовным шоу». Первые часы в пути Вадим провёл, молча уставившись в окно. Андрей тоже не стремился заводить беседу и всё изучал какие-то бумаги, но на остановке оживился: — Я хочу подышать свежим воздухом. Тебе что-нибудь купить? Тут неподалёку есть торговая лавка. — Нет. Но едва Воронцов вышел из вагона, как Вознесенский устремился за ним — и вовсе не для того, чтобы окунуться в атмосферу природы. Андрей зажёг папиросу, и это стало для Вадима последней каплей: сей спокойный жест и ринувшийся вверх дым выглядели как насмешка над его израненными чувствами. — Не курите здесь, — потребовал Вознесенский. — Что? — вздёрнул брови подполковник. — С каких пор тебе это мешает? — С недавних. — Странный ты сегодня. Не нравится — отойди. Зачем ссориться из-за пустяка? — А вы совсем не меняетесь, Андрей Валентинович. — Я понимаю, что тебе хочется на ком-то сорваться. Но я — не самый удачный вариант для этого. Вадим сделал пару шагов вперёд и замахнулся кулаком, но Воронцов резко перехватил его руку и прижал к своей груди. — Ты вправду собираешься драться со мной? — подполковник удерживал своего напарника легко, словно зверя, которого не хотел ранить, не показывая ни раздражения, ни злости — только добродушное превосходство. — Ты понимаешь, что я раза в три сильнее тебя? — Зато я — раз в десять злее! — Выдохни, Вознесенский. Если ты продолжишь этот спектакль, нам обоим станет очень стыдно. — Отпустите. — Только если ты пообещаешь впредь вести себя как взрослый человек. Вадим промолчал. Андрей, выждав ещё минуту, отошёл, стряхивая пылинки с мундира. — Возвращайся в вагон. Я докурю и приду. — Надеюсь, вы задохнётесь дымом. В вагоне Вознесенский вновь сел у окна и сцепил руки на коленях, чтобы те не дрожали. Собственное отражение в стекле показалось ему чужим: напряжённым, измученным, с детской обидой во взгляде. — «У меня разлад в сознании», — с ужасом понял Вадим. Совсем недавно он видел в ярославской поездке уйму возможностей, строил в голове идиотские сценарии и тщательно подбирал наряды, но теперь до него дошло, что если это путешествие и станет началом чего-то, то только началом конца. В Ярославле не будет ни новых шансов, ни признаний, ни близости. Лишь холод, служба и его жалкое состояние. — Соберись, — приказал Вознесенский самому себе. — Переживи эти дни, а потом всё закончится. У Андрея появятся новые дела и ученики, он станет реже мелькать у тебя перед глазами, и ты снова обретёшь душевное равновесие. Хватит мучиться и позориться. Это не конец света, чёрт возьми! Дверь скрипнула. Андрей появился в проходе, держа в руках два стакана с кофе, и протянул один из них своему подопечному: — Угощайся. — Там нет яда? — Вадим с подозрением посмотрел на напиток. — Не поверишь, но я туда даже не плюнул. На следующей остановке Вознесенский схватил свою сумку — ту самую, в которую так заботливо собирал яркие наряды — и пошёл к выходу. Станция выглядела как забытое всеми место: старая лавка с облупившейся вывеской, несколько кутающихся в шарфы прохожих и самотканые сумерки, давящие с небес. Вадим оставил сумку неподалёку от урны и направился к киоску, где купил одну бутылку водки и ещё пару маленьких фляжек с чем-то крепким. Спрятав своё добро за пазухой, он вернулся в вагон. Андрей дремал, откинувшись на спинку кресла. Вадим сел напротив и начал вливать в себя адское пойло. Пустота внутри быстро заполнилась густым, тёплым туманом. Посему первым, что увидел Андрей, открыв глаза, оказались красные щёки Вознесенского и бутылка, которую тот держал на уровне бедра. — Вадим? — нахмурился подполковник. — Что за чёрт? Ты напился? — А что? — Вадим подвинул к себе стакан. — Я взрослый человек, могу себе позволить. — Мы на службе, твою мать! — Андрей Валентинович, вы меня всё равно не замечаете. Так какая вам разница, пьяный я или трезвый? Зато я наконец-то чувствую себя нормально. — Отдай мне бутылку. — А ещё что? Я купил её на свои честно заработанные деньги. Попробуйте, отнимите, но я закричу, и все здесь узнают, какой вы тиран! — Наша совместная поездка была ошибкой, Вознесенский. Впредь я тебя никуда с собой не возьму. — Ой, как я напугался! — фальшиво застонал молодой жандарм. — А хотите загадку, Андрей Валентинович? — Нет. — Что это такое: длинное, твёрдое и иногда мокрое? — Вадим, прекрати. — Нет, вы подумайте! — Железнодорожный рельс. — А что может быть жёстким, если его потрогать, но мягким, если его облизать? — Ты серьёзно? — Абсолютно! — Возможно, мороженое. — Правильно! А я думал, вы не ответите. Андрей молча встал, взял полупустую бутылку со стола и направился к двери. — Эй, куда?! — возмутился Вадим. — Куда нужно. Когда дверь купе закрылась, начинающий алкоголик уткнулся лицом в столик и пробормотал: — Ну и пусть. Всё равно он не догадается, что я спрятал ещё две фляжки под пальто. *** Ночь Ярославля встретила жандармов, как хозяйка, неожиданно захваченная врасплох. Ветер подвывал в переулках и запутывался в узких улочках, что отличало этот город от просторных площадей и широких проспектов Нижнего Новгорода. Здесь всё было камернее, возникало ощущение, что каждый камень на мостовой хранил секреты. На привокзальной площади пахло угольным дымом и сырыми дровами. Фонари пытались разглядеть путников, вырывая их из темноты конусами света. Вадим спрыгнул с повозки, пошатнулся, но тут же снова выровнялся. — Ну что, Андрей Валентинович, — заговорил он. — Ярославль! Город, где начнётся наша славная карьера великих сыщиков. Или ночлег в сарае? — Если в гостинице всё будет занято, этот вариант подойдёт, — пошутил Андрей. — Ты до конца протрезвел? — Нет. Но приставать к вам не буду, не переживайте. Едва повозка отъехала, мужчины направились к ближайшей гостинице. — В Нижнем Новгороде люди по ночам часто играют в карты и танцуют. А тут — все словно вымерли, — отметил Вознесенский. — Может, это город — призрак? — Или просто город, где у людей есть приличия. Внутри гостиницы было тепло и пахло воском. — Доброй ночи, — поприветствовал Андрей дежурного за стойкой. — Мы хотим у вас остановиться. Тот засунул нос в книгу записей и дал неутешительный ответ: — Остался один номер на двоих. — Один? — переспросил Воронцов. — Это точно? — Да, остальные заняты. Извините, господа. Я могу поставить ширму, если вас это устроит. В душе Вадима вспыхнул огонёк злорадства. — Андрей Валентинович, вы же всегда говорили, что жандарм должен быть готов ко всему. — Вадим, иногда ты воспринимаешь мои слова слишком буквально, — вздохнул Воронцов и снова обратился к дежурному: — Ладно, покажите нам наш «дворец». Комната оказалась небольшой: две кровати, стоящие параллельно друг другу, шкаф с облупившейся дверцей и маленький столик неподалёку от окна. — Уютно, — подытожил Вадим, скинув пальто. — Только не говорите, что хотите лечь на кровать у окна! — Мне всё равно. Андрей ушёл в ванную, а вернулся оттуда в явно приподнятом настроении. Его обычно строгий вид смягчался неожиданной домашностью: влажные волосы прядями падали на лоб, а из-под махрового халата, завязанного небрежным узлом, выглядывали крепкие ключицы. Вадим мелком посмотрел в его сторону и тут же спрятал лицо в ладонях. — Ты будешь мыться? — спросил Воронцов. — Нет, — его напарник даже не поднял головы. — Тебе плохо? — Ничего подобного. — Твои поза и голос говорят об обратном. Хочешь, я принесу тебе воды? Или тазик? — Не хочу. — Хватит мучиться. Ложись спать. — Я пока не могу. — Упрямец. Андрей направился к своей кровати, сдвинул покрывало, уселся на край и достал из сумки папку с документами. Но сосредоточиться на работе ему было трудно. Через несколько минут он понял, что неотрывно смотрит на Вадима. Тот по-прежнему сидел неподвижно, обхватив голову руками. — Вадим, ложись уже, — Воронцов постарался говорить строго. — У нас на завтра запланировано много работы, нужно будет встать пораньше, а ты ерундой маешься. Речь идёт о деле о контрабанде. По предварительным данным, через Волгу переправляют партии запрещённых товаров: спиртное, ткани, а возможно, и оружие. Завтра мы пойдём на пристань, проверим склады и допросим грузчиков. Вадим оторвал взгляд от пола. — На пристань? Это же самое очевидное место! — Очевидное — не значит неправильное. — Да бог с вами! Преступники не будут хранить там ничего компрометирующего! — Ты всерьёз думаешь, что лучше меня знаешь, как начинать расследование? — Знаю. Мы должны искать там, где никто не подумает смотреть: на складах в центре города, в лавках, в чёртовых подвалах! — Ты снова выдаёшь свои предположения за факты. Что тебе может быть известно о «правильных» и «неправильных» местах? Мы даже ещё не приступили к делу! — Мне многое известно. У меня, знаете ли, есть голова на плечах. А у вас — только дурацкие инструкции. — Ты забываешься, Вознесенский. Я, в первую очередь, — твой наставник. — И что? Я — тоже жандарм! И имею полное право высказывать своё мнение! — Твоё право на собственное мнение не обязывает меня выслушивать чушь. Я уже решил, что завтра пойду на пристань, а ты можешь остаться здесь и беспрепятственно раздумывать о том, какой ты умный. Вадим вдруг встал с кровати и направился к двери. — Если ты сейчас уйдёшь, можешь не возвращаться, — предупредил Андрей. — Отлично. Не вернусь. И юноша ушёл, хлопнув дверью так громко, что с потолка осыпалась пыль. Воронцов бросил папку с документами на стол, потуже затянул пояс халата и лёг на кровать, почти насильно закрыв глаза. — Чёрт с ним, — пробормотал он в пустоту. — Пусть остынет, упёртый мальчишка. Проснувшись, Андрей первым делом посмотрел на настенные часы — те показывали половину четвёртого утра. В гостинице стояла абсолютная тишина, если не считать скрипов половиц где-то вдали. Воронцов сел на кровати и уставился на вещи Вадима, которые так и остались лежать там, где тот их бросил. Ощущение тревоги теперь захватило его полностью. Он быстро оделся и вышел в городскую темень. На улице, на первый взгляд, было безлюдно, лишь ветер гнал по мостовой клочки мусора. Но не успел подполковник сделать и десяти шагов, как из ближайшего переулка раздались голоса. Там выпивали трое мужчин. Один из них был широкоплеч и грузен, двое других — тощие, с впалыми щеками и тусклыми взглядами. Андрей остановился. Вряд ли это была та компания, у которой стоило искать ответы, но выбора у него не оставалось. — Доброй ночи, господа, — поздоровался служитель закона. Смех мужчин тут же утих, уступив место настороженности. — Чего тебе, начальник? — спросил самый высокий из них, разглядев униформу незнакомца. — Я ищу одного человека — голубоглазого брюнета двадцати лет. Он немного вспыльчивый, но не из тех, кто открыто ищет неприятностей. Вы его не видели? — Голубоглазый брюнет? Да у нас таких полгорода! — Нет, таких, как мой напарник, у вас нет. Он слишком живой, заполняющий собой всё пространство, и. — И, похоже, не очень умный, раз шатается один по ночам. Мы никого не видели. Но ты бы сам здесь осторожнее ходил. В потёмках на таких, как ты, всякие наброситься могут. Две последние услышанные фразы потрясли Воронцова, как удар по черепу. Ведь действительно, в округе наверняка хватало таких же пьяниц, и Вадим мог попасться кому-то из них под руку. — Не желаешь выпить, начальник? — спросил один из мужиков. — Я не пью на службе. — А какая здесь служба? Ты ведь просто ищешь друга. Андрей махнул рукой и опустошил протянутый ему стакан. Водка без закуски обожгла горло, но жандарм тут же налил себе второй стакан. Его новые знакомые восхищённо загоготали. — Если увидите поблизости молодого человека, который подходит под моё описание, скажите ему, чтобы он вернулся в гостиницу, — попросил Воронцов. — Да не переживай так, никуда твой дружок не денется. Андрей не ответил и пошёл дальше, оставив за собой выжженный тревогой след. *** Спустя ещё полчаса безуспешных поисков Воронцов решил, что Вадим мог отправиться туда, где им сегодня предстояло работать, а именно — на пристань. Но там его напарника тоже не оказалось. Зато оказался небольшой трактир, куда Андрей и зашёл. Здание уже не пустовало — несколько грузчиков и матросов обмывали завершение рабочего дня, а в углу кто-то хрипло наигрывал на гармошке. — Эй, господин! — выкрикнул один из присутствующих. — Заблудился, что ли? Андрей поднял руку в примирительном жесте и подошёл поближе. — Я ищу молодого человека. Голубоглазого брюнета. На нём… — У нас тут брюнетов полно! Садись, господин, выпей с нами! Андрей хмуро вздохнул, но сел. — Выпью, но совсем немного, — бросил он, мысленно повторяя себе, что надо держать голову холодной. Первый стакан оказался обжигающе крепким. — Ну, что за брюнет такой? — уточнил один из грузчиков. — Ты с ним поругался? — Мой напарник. — И ты о нём так заботишься? — Забочусь. Потому что знаю, что он может натворить. Он очень упрямый, горячий и самоуверенный. — Такой горячий, что ты из-за него даже пить сел. Воронцов ненадолго замолчал, а потом посмотрел на своих собеседников поверх стакана, который для него снова наполнили. — Да, горячий и дерзкий, иногда до глупости. Но в этом — его сила. — Да ты его прямо как влюблённый описываешь! На щеках Андрея проступил румянец, и что-то подсказало ему, что это — вовсе не от выпивки. — Я же сам его прогнал. Сказал, что он может не возвращаться! Матросы переглянулись и хотели в третий раз плеснуть водку в стакан своего неожиданного компаньона, но Воронцов мотнул головой: — Мне хватит. Именно в эту секунду дверь трактира с грохотом распахнулась, и внутрь вошёл Вадим. Он выглядел помятым, но весёлым, а его походка выдавала полное отсутствие трезвости. — Вадим! — рявкнул Андрей, поднявшись со стула так резко, что тот скрипнул. — Где ты был?! Вадим сощурился, попытавшись сосредоточиться на лице своего наставника. — Там, где мне хотелось. А вы что тут делаете, Андрей Валентинович? Мужики за столом хохотнули, наслаждаясь незапланированным представлением. — Немедленно возвращайся в гостиницу! — приказал Воронцов, хотя сам уже с трудом ворочал языком. Он выпил не так много, но зато на абсолютно пустой желудок, из-за чего тошнота и головокружение пришли к нему не гостями, а захватчиками. — Нам пора начинать работу, а ты в таком состоянии. — Я в отличном состоянии, — Вадим раскинул руки, шатаясь на месте, как плохо закрепленный флюгер. — Наконец-то я не чувствую, что разваливаюсь. Кто-то из грузчиков опять подтолкнул к Андрею бутылку, и тот уже без колебаний выпил, так как чувствовал, что если перестанет это делать, его красноречие и серьёзность тотчас уступят место бессилию. — Мы уходим. — Нет, — упёрся Вадим. — Да. — Чёрта с два! Воронцов понял, что его терпению пришёл конец, а посему приблизился к своему ученику, подхватил его за талию и перебросил через плечо. — Что вы делаете?! — воскликнул Вадим. — То, что должен был сделать ещё в самом начале, — ответил Андрей, не обращая внимания на удивлённые улюлюканья завсегдатаев трактира. — Поставьте меня на землю! Я вам не мешок с картошкой! — Вознесенский, если ты не прекратишь извиваться, я уроню тебя в сугроб! — Да как вам такое в голову пришло?! Зал взорвался смехом и аплодисментами, а кто-то даже крикнул: — Вот это чувства, начальник! — Андрей Валентинович, это унизительно! — голос Вадима взлетел ещё на пару октав. — Это спасительно, — не согласился Андрей и понёс своего подопечного к выходу. Когда они добрались до своего гостиничного номера, тамошний воздух показался им затхлым и слишком тёплым. Узкое окно едва впускало свет луны, растекшейся по полу, как парное молоко. — Вот сейчас… — пробормотал Вадим, упав на кровать. — Отдохну… пять минут… и пойду сворачивать горы. Его голос был смазан, как акварель от слёз, а глаза блестели, точь-в-точь как в лихорадке. Андрей пока стоял рядом, не зная, смеяться или рвать на себе волосы. — Какие горы? Ты даже ботинки снять не можешь. — Огромные! Настоящие! — Вадим приподнялся на локтях, но тут же плюхнулся обратно. Его нездоровый румянец, растрепанные волосы, приоткрытые губы, не способные выговорить ни одной здравой мысли, — всё это вызывало у Андрея не раздражение, а почти болезненное тепло. — Ты невозможный, — улыбнулся Воронцов и рухнул рядом со своим напарником. Его руки словно случайно коснулись тела Вадима, но тот не отстранился, а, напротив, притянулся ближе, будто ища спасения. — Что вы… — начал Вознесенский, но не договорил, потому что Андрей наклонился и поцеловал его в губы. Поцелуй оказался не таким, о каком мечтал Вадим, но от этого не менее прекрасным. Никакой грубости, никакой поспешности: только мягкость, только обволакивающая нежность, пробившаяся сквозь пьяную дымку, как отблеск фонаря сквозь кружевной абажур. Вадим сначала замер, не в силах поверить в происходящее, а потом ответил, закрыв глаза и вцепившись побелевшими пальцами в воротник чужого пальто. — Чёрт, — выдохнул юноша, когда Андрей скользнул губами к его шее. — Ты всегда был таким… Я знал. Андрей усмехнулся, приподняв руку Вадима, удержал её, как ценный артефакт, и поцеловал ладонь. — Что ты творишь? — Вознесенский разговаривал шёпотом, но внутри него всё клокотало. — Почему это так удивительно? — Тебе нравится? — Воронцов не смотрел на своего партнёра, но продолжал покрывать его руку изучающими поцелуями. — Это лучшее, что со мной случалось. Чёрт… ты такой… — голос Вадима сорвался на стон, когда Андрей провёл языком по подушечке его большого пальца. — Ласковый… — Ты даже не представляешь, как давно я хотел это сделать. Разум Вознесенского тонул в этом моменте, а сердце колотилось так сильно, что казалось, этот стук можно было услышать даже за стенами гостиницы. Когда Андрей вновь коснулся его шеи, Вадим выгнулся навстречу, желая большего. — Андрей, я хочу тебя. Давай же… Но Воронцов вдруг уткнулся в его грудь и затих. — Ты чего? — встрепенулся Вадим. — Ты уснул?! Да ты охренел! Андрей, конечно, ничего не ответил, а его ученик засмеялся, откинув голову обратно на подушку. — Да что с тобой делать? Спи, идиот. Я почти добился своего. *** Максимилиан сидел за столом, устремив взгляд на разложенные перед ним анатомические зарисовки. Чернила ложились на страницы, как паутинка, соединяющая между собой мысли будущего доктора. Рядом с его рукою стояла крохотная фигурка человечка — слегка перекошенная, но поистине прекрасная. Подарок Лёвы. Аграновский время от времени отрывался от работы, чтобы улыбнуться своему молчаливому другу и поправить наклон его головы. И вот дверь в комнату с лёгким скрипом приоткрылась. — А, сын, ты здесь. Максим напрягся, заметив отца, и прикрыл тетрадь ладонью, словно писал в ней что-то неприличное. — Пап, ты что-то хотел? — Нет, просто заглянул. Что тут у тебя? — Константин вальяжно прошёлся по спальне, приблизился к окну, выглянул наружу, пробурчал что-то о снеге, постоял на ковре и покрутил ключ в замочной скважине, видимо, проверив, исправна ли дверь. — Учишься? Молодец. — Да, пишу заметки по анатомии, — ответил Максимилиан. Константин обошёл стол и заглянул через плечо сына. — А это что за кривоватый чудик? — спросил он, кивнув на фигурку Лёвушки. Внутри Максима что-то оборвалось. Он потянулся к своему подарку, но опоздал: отец уже взял его в руки. — Папа, пожалуйста, осторожнее! — Любопытная работа. Неидеальна, но с душой. Кто это сделал? — Один мой однокурсник. Константин повернул фигурку к свету и слегка надавил на соединение её шеи и головы. Это оказалось лишним. Голова чудика накренилась и упала, а за ней — рука. Максим вскочил со стула и прижал ладони ко рту. Комната замерла вместе с его дыханием. — Ох, что же это такое, — виновато вздохнул Константин. — Я ведь едва коснулся. — Как ты мог, отец! Это был подарок! — Прости, сын. Я не хотел. Юноша опустился на колени и принялся собирать осколки. Глина обжигала его пальцы своей издевательской хрупкостью. — Не убивайся так, — Константин хотел погладить сына по спине, но тот отстранился. — Я ведь раньше уже просил тебя не трогать моих вещей! Неужели нельзя хотя бы раз отнестись к моим словам всерьёз? — Будь добр, не разговаривай со мной в таком тоне. Кстати, ты не забыл, что завтра юбилей твоего деда? Ты купил ему подарок? — Не купил! У меня нет на это денег! Максимилиан чувствовал, что погибал — словно вместе с фигуркой Вознесёнка разрушилась его душа, и поэтому не видел смысла придерживаться правил приличия. — Как? — Константин поднял брови, точно его сын заявил, что собрался уйти в монастырь. — Я ведь давал тебе деньги! Лично! В конверте! — Я их потратил. — На что? — Папа, пожалуйста, перестань меня допрашивать. Мне сейчас и так плохо! Я верну тебе эти деньги! Заработаю в Петербурге и вышлю! — Ты в последнее время много болтаешь о Петербурге. А ведь ещё полгода назад ты и слышать о нём не хотел. Столица — это не чудесная сказка, — Константин облокотился на стол и вперил взор в сгорбленную фигуру наследника. — Я понимаю твоё желание вырваться из усадьбы, но тут ты хотя бы знаешь, как жить и что делать, а там тебя будет ждать неизвестность — холодная, чужая, недружелюбная. Максим повернул голову, бросил на отца взгляд, полный молчаливого вызова, но ответить так и не решился. Он осознавал, что родитель прав. — Что ты с собой делаешь, сынок? Всё это… — Константин помахал в воздухе рукой, не желая напрямую озвучивать то, о чём давно догадывался, — приведёт к очень нехорошему концу. Если твои мысли выйдут наружу, мать и дед этого не переживут. — Откуда тебе известно, какие у меня мысли? — Не ёрничай. Деньги можешь не возвращать. Ты поедешь в столицу для того, чтобы сосредоточиться на учёбе, а не перебиваться случайными заработками. Но подарок для Михаила Сергеевича завтра должен быть. Где ты его возьмёшь — не моя забота. Если ты научился по-своему распоряжаться тем, что было не тобой заработано, то научись и нести ответственность за это. — Я найду выход. — Вот и замечательно, — Константин хотел сказать ещё что-то, но не смог. Вместо этого он развернулся и направился к двери. Максим потянулся к ящику стола, чтобы достать оттуда клей. Ему нужно было спасти подарок Лёвушки. Пузырёк оказался наполовину пустым, а крышку пришлось вскрывать ножницами. После Максим взял кисть с тонким ворсом и принялся соединять части фигурки. Капля за каплей клей ложился на края обломков и заполнял трещины. Максим работал медленно, будто каждая ошибка могла стоить фигурке ещё одной раны, и даже на его лице отражалось сосредоточение хирурга во время сложнейшей операции. Когда подошла очередь головы, Аграновский прошептал: — Потерпи, маленький. Закончив работу, он поставил фигурку на стол и сел напротив: — Вот, мой дорогой. Ты цел. Мысли Максимилиана уже унеслись к Лёве — туда, где сердце находило покой и смысл, и, прижав к груди тетрадь с заметками, он окончательно решил: сегодня он снова сбежит. *** Утро стекало по стенам гостиницы, как расплавленный воск. Вадим лежал, спрятавшись под одеялом, которое защищало его от внешнего мира и особенно — от предстоящих служебных обязанностей. Андрей сидел рядом, оперевшись локтями о колени. — Вознесенский, как тебя поднять? — простонал подполковник. В руках он держал кружку с кофе — на вкус напиток был пустым и горьким, но, как ни странно, помогал ему чувствовать себя лучше. Ответа не последовало. Вадим только фыркнул и натянул одеяло до уровня глаз. — Вадим, вставай, — не собирался сдаваться Андрей. — Ты хочешь, чтобы нас отстранили от службы? Юноша ухватился за подол его рубашки, и в груди Воронцова поднялась волна паники — не яркой, а холодной и парализующей: он не привык, чтобы к нему тянулись, как к камину в зимний день. Вадим разлепил затуманенные недосыпом и болью глаза. Он заметил до отвращения знакомую отчуждённость во взгляде Андрея, в этих плотно сжатых губах и опущенных ресницах. — Андрей, то, что случилось ночью… — Вадим, я был пьян! Я с трудом осознавал, что делал! Да я и сейчас-то не совсем трезв. Расслабься, не принимай это близко к сердцу… Вадим откинул от себя одеяло и встал так молниеносно, что кровать протестующее скрипнула. — Ты с ума сошёл?! Всего пару часов назад ты целовал мои руки, губы и шею, шептал всякие нежности, а сейчас снова держишь дистанцию?! Скулы Андрея побледнели, ладони сжались в кулаки. Он чувствовал себя отвратительно — на его долю выпало слишком мало отдыха, но слишком много алкоголя, тумана и нерастраченной нежности. — Я — не игрушка, — продолжал справедливо возмущаться Вознесенский. — Ты хочешь, чтобы я забыл о том, как наконец-то почувствовал себя живым и нужным? — Я не хотел тебя ранить. Я просто… — Ты просто подарил надежду человеку, который давно в тебя влюблён, а потом забрал её. Что ж, я это переживу. Ты — взрослый, умный мужчина, и если ты так поступил, значит, это было необходимо. Но я не понимаю, как тебе не противно от самого себя. — А с чего ты взял, что мне не противно? Каждый раз, когда я смотрюсь в зеркало, мне хочется ударить себя по лицу мокрой тряпкой. Руки Вадима упали вдоль тела, а губы искривились в сардонической улыбке — да, Андрей даже в эту минуту смог поднять ему настроение. — Сейчас не лучшее время, чтобы это обсуждать, — озвучил очередную истину Воронцов. — У нас много дел. Давай поговорим вечером? — Ловлю тебя на слове. И жандармы направились на пристань. Зимняя река — лента потерянной дороги, спящая под кружевом инея — явно что-то скрывала. Грузчики сновали туда-сюда, перекрикивая грохот тележек. Андрей сразу почувствовал себя на своём месте — каждый здешний звук и запах казались ему частью увлекательнейшей головоломки, которую ему только предстояло собрать. — Итак, Вадим, — сказал он, доставав тетрадь. — Сначала мы проверим склад у западного причала. Вадим пока не стал возражать. Когда они подошли к складу, Андрей завёл беседу с управляющим, а Вадим прислонился к балке, ощущая себя здесь абсолютно чужим. Его наставник разговаривал спокойно, с примесью мрачной насмешки в интонации, и записывал ответы своего оппонента с точностью гитариста, настраивающего струны. И эта педантичность застряла у Вознесенского в горле, как рыбная кость. — Мы останемся тут на весь день? — спросил юноша. Андрей бросил на него предупреждающий взгляд. — Андрей Валентинович, всё это — пустая трата времени! Пока вы перелистываете свои записи, контрабандисты смеются над нами где-то в центре города! — Вадим, у нас есть чёткий план, и мы его выполним. — Да это не план, а мёртвая рыба! — Довольно. — Вы не можете сделать и лишнего шага в сторону — только бы не сбиться с ритма «идеальной» службы! А мир не работает по вашим правилам! — Вознесенский, ты перешёл границу! — Да хоть десять границ! Я, как ваш сослуживец, имею полное право высказываться, если вижу, что вы допускаете ошибки. — Вот несносный мальчишка! Только вчера надел униформу, а уже… — Если я — мальчишка, то вы — великовозрастный балбес. Молчание, наступившее после этих слов, оказалось оглушительным. Даже грузчики отступили как можно дальше, стремясь слиться с окружающей обстановкой. — Возвращайся в гостиницу, — в голосе Воронцова теперь не было ни мягкости, ни понимания. — С какой радости? — Это приказ. Или ты хочешь, чтобы я, вместо этого, снова велел тебе отжиматься на людях? — Если вам так важно, чтобы я заткнулся, заставьте меня сделать это другим способом. — Ты снова меня разочаровал. Прости, но обещанного вечернего разговора не будет. И Вадим побрёл в гостиницу, пока пропитанный безысходностью воздух резал его лёгкие. По пути он увидел торговую лавку и встал у её дверей, как фигурка в сломанной музыкальной шкатулке. — Если уж чувствовать себя говном, то до конца, — постановил Вадим и вошёл внутрь, чтобы купить две бутылки водки. Через полчаса он добрался до своего номера, который встретил его равнодушным полумраком. Вознесенский закрыл дверь. Временное, чуждое и безжизненное окружающее пространство отлично гармонировало с его внутренним состоянием. Через несколько часов комната превратилась в нечто среднее между полем боя и сценой из пьесы. Пустая бутылка валялась на полу, её горлышко выглядывало из-под кровати, как глаз полуслепого старика. Вадим сидел у окна, обхватив колени руками, но, когда дверь распахнулась, впустив Андрея, почувствовал резкий прилив сил. — Здравствуй, Андрей Валентинович. Подполковник ничего не ответил, только открыл шкаф и начал переодеваться. — Куда ты собираешься? — уточнил Вадим. Воронцов провёл по лицу ладонями, будто стремясь стереть с кожи что-то невидимое, но приносящее неудобство, а затем достал из сумки флакончик с парфюмом и нанёс несколько капель на запястья и шею. — О, даже так, — не удержался от нового комментария Вознесенский. Андрей пошёл к двери и ухватился за ручку. — От меня ты, возможно, убежишь, — еле ворочал языком Вадим. — Но от себя — нет. — Это не твоё дело. — А чьё? Того, к кому ты сейчас пойдёшь? Тебе вправду наплевать? Или ты просто пытаешься заглушить то, что чувствуешь? Конечно, ведь лечь в постель с чужим человеком проще, чем остаться здесь… — Ты ничего не понимаешь. — Я понимаю больше, чем ты думаешь. И знаешь, что самое отвратительное? Я всё равно… Андрей повернул ручку двери и ушёл, оставив после себя только запах парфюма и пустоту. Вадим доковылял до кровати и упал лицом в подушку, но через пять минут снова вскочил на ноги. — Нельзя засыпать! — отчеканил он и, накинув пальто на плечи, вышел за Воронцовым. К счастью, идти пришлось недолго — Андрей, не оглядываясь, пересёк улицу и скрылся за поворотом — там, где находилась ещё одна гостиница. Сумерки вылизывали мостовую северным ветром, а снег искрился под редкими фонарями. Молодой жандарм дрожал, но не от холода, а от ревности и тоски, помноженных на сильное опьянение. Каждый, кто заходил в гостиницу после Воронцова, вызывал у него подозрения. Он догадывался, что Андрей не сбежал бы сюда, чтобы побыть наедине с собой, как и не стал бы прихорашиваться и душиться, зная, что ему никто не составит компанию. — «Если Андрей кого-то ждёт, этот «кто-то» — наверняка красивый», — раздумывал Вознесенский, выискивая свою цель среди толпы. — «Взрослые мужчины сразу отпадают — Воронцов не из тех, кто ищет любовников среди себе подобных. Женщины? Простоватые, в длинных пальто — точно нет. Зачем они Андрею, если его жена — настоящая красавица?» Вдруг внимание наблюдателя привлёк грациозно вышедший из-за угла молодой человек, лет двадцати, с изящным, но при этом достаточно мужественным лицом. Но главное — его глаза, которые Вадим описал бы как «томные». На незнакомце была пушистая шубка, и весь он выглядел до отвращения ухоженным. Парень заметил, что его рассматривают, и повернулся к Вадиму с вопросом: — Чего тебе? — Ты к Андрею? — К какому ещё Андрею? — Ему лет тридцать — тридцать пять на вид. Высокий, с тёмными волосами и янтарными глазами. Его невозможно не заметить в толпе. — По описанию вроде подходит. — Где ты с ним познакомился? Парень рассмеялся — низко, мягко, как человек, привыкший смешивать сарказм с кокетством. — Ты ещё не догадался, кто я? — Нет, — пробормотал Вадим, не понимая, почему его вдруг начало тошнить. — Я — тот, кого просто приглашают. Без знакомства. — Платный любовник, что ли? — Тише! Но да. Пару секунд Вознесенский молчал, переваривая услышанное, а потом согнулся пополам от хохота. — Вот так новость! Великий моралист, который хаял меня за «неправильный» образ жизни, опустился до такого скотства! — Эй, ты чего? У тебя истерика? — Ты только послушай! Он говорил, что надо быть примером, что честь — превыше всего! А теперь… — Это твой возлюбленный? — севшим до шёпота голосом поинтересовался парень. — Успокойся. Это ещё не значит, что ты стал ему безразличен. Возможно, он просто захотел забыться. — Сколько он тебе предложил? — Почему я должен тебе это сказать? — Потому что, я — служитель закона. — Пятьдесят рублей. — Отлично. Вот тебе деньги, — Вадим засунул руку в карман пальто и вытащил оттуда смятую купюру. — Считай, что твоя смена закончена. Парень пожал плечами и спрятал деньги в кошелек. — Ты меня выручил. Я сегодня как раз не в лучшем состоянии — голова с самого утра болит. Иди, романтик. Номер двести четыре. Надеюсь, ты осознаешь, что делаешь. Вознесенский кивнул и направился к гостинице. На ресепшене дежурный поднял глаза от книги записей и улыбнулся визитёру, но тот жестко бросил: — Я к господину Воронцову. В двести четвёртый номер. — А кем вы ему приходитесь? — Другом. — Второй этаж, направо. Вадим поднялся по лестнице и открыл дверь нужной комнаты. Андрей сидел в кресле, его взор устремился на вошедшего, и небеса разверзлись. — Как ты здесь оказался, Вадим?! — Спокойно, Андрей Валентинович. Твой мальчик не придёт. Но я его заменю. *** Лёвушка и Максимилиан лежали на маленьком диване, обнявшись так тесно, что между ними не осталось ни капли расстояния. Они выглядели как два котёнка, свернувшихся клубочками в общем коконе, неразделимые и совершенно очаровательные. Максим одной рукой прижимал Лёву к себе, а другой — гладил его по спине. Огненные пряди Вознесёнка щекотали подбородок Аграновского, а тонкие пальцы время от времени касались его шеи, словно проверяя: «Ты здесь? Ты настоящий?» — Максюта, — вдруг позвал Лёвушка с ноткой заигрывающей задумчивости. — Мм? — Максим лениво открыл глаза. — А ты бы любил меня, если бы я стал гусем? Максимилиан издал хрипловатый смешок. — Почему именно гусем, а не уткой? — Ты не ответил, — обиженно засопел Лёвушка. — Так уткой или гусем? Это важно. Потому что, если уткой, то да, а если гусем… тоже да. — А если бы я стал хомячком с клубничкой? — Хомячком? С клубничкой? Вознесёнок, ты понимаешь, что это за вопрос? — Очень важный вопрос! Ты бы любил? — Конечно. Даже если клубничка была бы больше тебя. — А если бы я стал воробьём? Маленьким, с мокрыми крылышками? Ты бы взял меня домой? — Безусловно. Я бы построил тебе самый тёплый домик из веток и вытер бы каждую каплю с твоих крылышек. Но воробьём ты мне нравился бы меньше, чем человеком. Знаешь, почему? — Почему? — Потому что мой человек, мой Лёвушка, умеет говорить странные и смешные вещи, которые заставляют меня любить его ещё сильнее. — А что ты бы сделал, если бы я стал мышкой, накрытой печенькой? — Думаю, я бы поднял печеньку, чтобы она тебе не мешала, и накормил бы тебя молочком. А потом… — Что? — Потом я бы носил тебя в кармане, чтобы ты всегда оставался рядом. И если бы ты пискнул, я бы понял, что тебе опять нужно молочко. — Максют, — Лёва поднял на своего возлюбленного глаза, полные детской хитрости, — я хочу пышек. С малиновым вареньем. — Пышек? Сейчас? — Да, я даже чувствую их запах. Они такие сладкие, горячие… Максим ткнулся носом в его щеку. — Вознесёнок, у нас нет ни варенья, ни муки. Мы не сможем их приготовить. — Но я хочу! — повторил Лёва и ещё плотнее свернулся в родных объятиях. — Ты — настоящее чудо. Ладно, сейчас что-нибудь сообразим. Максимилиан приподнялся и начал обдумывать все возможные варианты. — А что, если мы отправимся на поиски? — Ты предлагаешь куда-то пойти? В такое время? — В ночных тавернах наверняка что-то найдётся — даже если не пышки, то другие вкусности. Лёва выбежал в прихожую и накинул шубу прямо поверх ночной сорочки. — Шапку надень, — напомнил Максим. — Я и без неё не замёрзну! — Нет, надень. Я не хочу, чтобы ты простудился. Лёва наморщил веснушчатый нос, но послушно нахлобучил шапку — так, что та почти закрыла его глаза. — Теперь сапоги, — кивнул Максим. — Я сам справлюсь! — попытался воспротивиться Вознесёнок, но Максимилиан уже опустился перед ним на одно колено и натянул на его ноги тёплую обувь. — Готов? — Готов! — Подожди пару минут, я тоже оденусь. На улице оказалось свежо. Деревья бросали длинные тени на узкие мостовые, а где-то вдали слышался едва различимый звук колокольчика. Лёва задрал голову вверх и вгляделся в россыпь звёзд. — Максюта, а эти звёзды — они все одинаковые? — спросил он. — Нет, Вознесёнок, они совсем разные. Некоторые из них — гораздо больше нашей Земли. — А почему они тогда кажутся нам маленькими? — Потому что они далеко. Свет от них идёт к нам годами, а иногда и тысячами лет. Они прошли ещё несколько шагов, прежде чем Лёва снова заговорил: — А что это за созвездие? — и указал на знакомую многим фигуру. — Я видел его раньше, но забыл название. — Это Большая Медведица. — Надо же, совсем не похоже на медведицу! — Люди назвали его так из-за древних мифов. Греки верили, что это была нимфа, превращённая в животное богами, а потом вознесённая на небо. — Бедная медведица! Ей, наверное, грустно одной на небе. — Ты говоришь так, будто чувствуешь её одиночество. — А разве нет? Если бы я был звёздной медведицей, я бы хотел, чтобы кто-нибудь пришёл ко мне в гости. Они дошли до таверны, и Лёва застыл на пороге, опасливо глядя на покачивающуюся на ветру вывеску. — Там, наверное, много людей, — прошептал он. — Со мной тебе нечего бояться, — ответил Максимилиан. Ребята вошли внутрь. За здешними столами сидели несколько работяг — двое с кружками пива громко спорили о чём-то, а третий лениво играл на гармошке. Лёвушка испугался пуще прежнего. И тут один из мужчин, обратив внимание на юных посетителей, крикнул: — Не бойтесь, проходите! Мы не кусаемся! Остальные присутствующие захохотали, а Лёва спрятался за плечом Максима со словами: — Максюта, они какие-то не такие. — Они просто громкие, — улыбнулся Аграновский и пошёл к стойке. Он заказал пышки с малиновым вареньем и чай, а затем выбрал самый укромный столик у окна. Лёва сел напротив своего спутника, уже чувствуя себя чуть спокойнее. Но окончательно он развеселился и расслабился, когда им принесли заказ. — Приступим к трапезе? — засмеялся Максим. — Пышки! И варенье! Настоящее! Максюта, это же самое вкусное, что есть на свете! — Даже вкуснее моих поцелуев? — тихо-тихо пошутил Максим. — Это совсем другое. — И всё-таки, что ты выберешь: первое или второе? — Второе. Но не зазнавайся! Максим наблюдал за тем, как Лёва сосредоточенно намазывал варенье на пышку и облизывал пальцы, сияя, как солнце сквозь осеннюю листву. Его улыбка оставалась тихой, но в ней присутствовало всё — и благодарность, и счастье, и ощущение защищённости. *** Максимилиан едва ли успел заметить, как дверь таверны отворилась, впустив высокого человека, окутанного гнётом зимней ночи. Константин Георгиевич, как и многие другие представители рода Аграновских, всегда умел заполнять собой пространство — словно кто-то нарочно приглушал свет, чтобы подчеркивать его присутствие. И теперь, когда тени отбрасывали на стены очертания его фигуры, Максим ощутил резкое головокружение. Он вскочил с места и схватил Лёву за руку. Тот ещё не успел осознать происходящее, но уже почувствовал укол ужаса. — Лёва, побежали! Быстрее! — велел Максимилиан, но бежать было поздно. И некуда. Он опустился на стул, потянул за собой Лёвушку и накрыл его своим пальто. — Сиди тихо, пожалуйста, — прошептал Аграновский. — Что бы ни случилось, держись за меня. — В чём дело? — с трудом разлепил губы Лёва. — Кто это? Константин подошёл к их столику и сел напротив. Максим обнимал Лёву так крепко, что у того даже закололо под рёбрами, и неустанно шептал: — Всё будет хорошо, главное, держись за меня. Константин молча смотрел на сию сцену. Его взгляд оставался проникновенным, словно он видел ребят насквозь, считывая их чувства, как опытный хирург, разрезающий плоть для извлечения истины. — Максимилиан, отпусти его, — наконец попросил он. — Не срамись на людях. Максим мотнул головой и предупредил: — Если ты нас хоть пальцем тронешь, я позову на помощь! — Успокойся, — Константин тяжело откинулся на спинку стула. — Я пришёл сюда один. Никто из семьи не знает, где я. И я не собираюсь на вас нападать. Но его слова никому не принесли облегчения. Максимилиан продолжал держать возлюбленного в своих руках, словно тот был фарфоровой вазой, которую могло разбить любое неловкое движение. Лёва сжимал в кулачке край его пальто, и этот жест разрывал сердце Максима на части — он бы отдал всё, чтобы избавить своего человечка от страха. Вокруг нарастал шёпот — люди за другими столиками бросали на троицу косые взгляды, но не вмешивались. Но постепенно напряжение спало. Максимилиан разжал объятия, но не до конца — его ладонь так и осталась на спине Лёвушки. Константин посмотрел на незнакомого ему юнца. Лёва тоже приподнял голову и взглянул на незваного гостя таверны из-под рыжих ресниц, как загнанный в угол зверек. Его глаза отражали многое: тревогу, непонимание, неуверенность, но, самое главное, — абсолютнейшее доверие к Максиму. Константин увидел не того, кого ожидал: это был не наглый, развязный балбес, которого впору было бы осудить. Нет, это был совсем иной образ — трогательный и хрупкий, будто лепесток розы, упавший на острые камни. По венам Константина растеклось болезненное тепло, которое не утешило, а, напротив, вытравило из него остатки внутреннего покоя. Он понял, что не сможет причинить этому мальчику вред — ни сейчас, ни когда-либо ещё. — Как вас зовут, молодой человек? — спросил мужчина. — Лёва, — ответил Вознесенский. — А чем вы занимаетесь? — Учусь в реальном училище, а в свободное время леплю фигурки из глины и солёного теста. Константин вспомнил «кривоватого чудика», которого держал в руках совсем недавно. Значит, Лёва — тот самый творец, чей подарок он уничтожил. Вот почему Максим так расстроился! — А из какой вы семьи? Внешность Лёвы не давала никаких подсказок — грустное, уставшее, но благородное лицо, рыжие волосы, зелёные глаза. Такой юноша мог принадлежать как к дворянскому, так и к простому роду. Вознесёнок ещё сильнее прижался к Максиму, но всё же рассказал: — Я живу со своим старшим братом. Он жандарм. — А где ваши родители? — Хватит, отец! — не выдержал Максимилиан. — Что за допрос? Чего ты хочешь? — Не надо так реагировать, — голос Константина остался ровным, хотя в нём и проскользнуло подавленное раздражение. — Я хочу понять, с кем ты связался. Хочу узнать, что этот… мальчик значит для тебя. — Всё, — коротко и честно ответил Максим. — Он значит для меня всё. Константин потряс головой, не желая долго обдумывать ответ сына, и снова обратился к Лёве: — Лев, а что вы любите лепить? У вас есть любимая тема для фигурок? Вопрос получился таким неожиданным, что страх Лёвушки уступил место удивлению. — О-ой… Больше всего я люблю лепить животных: кошек, например. Они такие грациозные! Ещё я однажды слепил ёжика, но у него почему-то отпали все иголки. Кроме этого, я часто леплю птиц. У меня есть сова — она не очень ровная, но я её всё равно люблю. — Любопытно, — Константин не мог не признать, что его собеседник рассказывал всё так искренне и тепло, что даже воздух вокруг него становился мягче. — А для чего вы это делаете? Вы хотите известности? — Наверное, мне просто нравится, когда что-то получается. Когда из кусочка теста вдруг выходит… что-то настоящее. Я бы даже сравнил это с волшебством: ты смотришь на кусок глины — он такой серый и скучный, а потом хоп! — и превращается в котика. — А кто вас этому научил? — Никто. Я сам! В детстве я однажды упал в лужу и увидел, как там плавала глина. Я принёс её домой, и… ну… испачкал весь стол. Все вокруг ругались, а я сделал что-то вроде мышки. — А что вы обычно дарите своим близким? Тоже фигурки? — Конечно! Однажды я слепил для брата лошадь. Ну, почти лошадь… просто она почему-то получилась больше похожей на собаку. Но брат всё равно поставил её на тумбочку! — Всё это звучит так, будто вы живёте для того, чтобы радовать других. — Может быть. Но разве это плохо? Разве не в этом смысл всего? Ведь если кто-то улыбается из-за тебя, значит, ты сделал что-то правильное. Константин чуть подался вперёд. — Лёва, и всё-таки, почему вы живёте с братом? — Так получилось. Брат считал, что отец плохо с нами обращался, а мать не могла нас защитить, — голос Вознесенского лишился нежности. Обсуждать эту тему ему было гораздо неприятнее, чем творчество. — Поэтому он и сам ушёл, и меня забрал. — А отец действительно дурно к вам относился? — Да я бы так не сказал. Да, иногда кричал и выпивал, но этим многие грешат. Просто брат его недолюбливал, не уживались они вместе. А я слушал брата, потому что тот всегда желал мне только добра. Максиму хотелось вмешаться, но он видел, что отец разговаривал с Лёвой доброжелательно и уважительно, а значит, всё пока было в порядке. — А родители пытались с вами связаться? Хотели помириться? — Отец высылал деньги, но брат возвращал их обратно. — И вы считаете, что это правильно? Тут Максим всё-таки шепнул: — Отец, ты перегибаешь палку. Константин принял замечание и задал следующий вопрос уже не Лёве, а сыну: — Максимилиан, это с ним ты хочешь уехать в Петербург? — Да, — не стал отрицать очевидное Максим. — Не только хочу, но и уеду. А как ты вообще сюда попал? Как узнал, где я? Константин поправил манжеты своего пиджака. — Сын, твои ночные исчезновения — не такая тайна, как тебе кажется. Скажем так, я кое с кем договорился и провёл проверку. — Ты нанял лазутчика? — Я нанял наблюдателя. Это разные понятия. — Эта разница понятна только тебе. А реальность такова, что ты следил за мной, как за беглым каторжником. — Возможно. Но ты не оставил мне выбора. А теперь скажите, ребята, кто из вас стал инициатором… этого? Лёва и Максим предпочли промолчать. Они не знали ответа на данный вопрос. Это получилось как-то само собой. — Вы же знаете, что это незаконно? — прошептал Константин. Он понимал, что произойдёт, если о связи ребят узнают остальные Аграновские. Они посчитают Лёву извращенцем, несущим угрозу благородному роду, заклеймят его позором и превратят в изгоя, а Максима — в жертву. — «Станут сравнивать моего сына с племянником Михаила Сергеевича», — подумал Аграновский-старший, — «с тем самым полоумным, умершим в одиночестве. Скажут, что Максим — новое проклятие рода». Константин не собирался рвать и метать, защищая отношения своего наследника, ибо всё ещё считал, что происходящее — противоестественно, греховно и не от здравого ума, но и трагедии ему не хотелось. — О вас никто не должен узнать, — предупредил он. — Поняли? Ни одна живая душа. — Ты хочешь… — начал Максимилиан, но не договорил. — Я хочу, чтобы вы остались живы и здоровы. А для этого необходимо молчать. *** Вадим стоял напротив Андрея, как пострадавший и судья одновременно. — Ты же понимаешь, что никто из этих мальчиков не угодит тебе так, как я. Почему ты так поступил? — Я устал, Вадим! Устал до чёртиков. А ещё… — Ещё? — Вознесенский не позволил своему собеседнику уйти в спасительную тишину. Они оба и так чересчур долго молчали. — Я до сих пор чувствую на себе последствия пьянки в трактире, — Андрей подошёл к окну и прижался лбом к холодному стеклу, чтобы унять головокружение. — Я хотел перестать думать обо всём, что меня поглощает. О нас. О тебе. О том, что ты делаешь со мной, сам того не понимая. Я не предполагал, что ты узнаешь, и не хотел причинять тебе боль. — А никто никогда не хочет. Но у всех почему-то получается. Знаешь, Андрей, мне надоело наше общее несчастье. Если я тебе не нужен, я сейчас развернусь и уйду. Завтра… — Вадим едва не сорвался на плач, но вонзил ногти в ладони и снова обрёл контроль над собой, — я вернусь в Нижний Новгород и попрошу перевести меня на службу в другой город, чтобы навсегда исчезнуть из твоей жизни, — он выдержал паузу, давая Андрею возможность что-то сказать, но тот молчал. — Ответь, мне уйти? Воронцов не мог смотреть на своего ученика, не мог встречаться с ним глазами, ибо взгляд Вадима был пыткой — взгляд человека, который отдавал всего себя тому, кого любил, даже если тот этого не заслуживал. — Я не знаю, что с тобой делать, Вадим. — Полюби меня, чёрт возьми! Или дай мне уйти! Но не держи меня в пустоте! Она меня убивает! Что это за грёбаная ситуация, Андрей Валентинович?! В номере вновь повисло молчание, но не гнетущее и отравленное, а густое и сладкое, как янтарный мед, тёплым потоком стекающий с ложки. Андрей шагнул к Вадиму и притянул его к себе. На этот раз их губы встретились не с осторожностью и мягкостью, а с отчаянием и страстью. Они целовались так, будто завтра их должны были отправить на эшафот, не помня ничего, даже собственных фамилий. — Если ты меня отпустишь, я не вернусь, — предупредил Вадим, — скажи, чего ты хочешь. — Я хочу тебя. Только тебя. Юноша улыбнулся, не сдерживая слёзы, и снова притянул Андрея к себе. Ночь развернулась для них, как книга, каждая страница которой была исписана языком неуёмного желания. Их истомлённые тела искали друг друга с жадностью, наконец-то сорвавшись с цепей запретов. Они двигались в ритме, выстукиваемом незримым метрономом безумия, разрывая тишину вздохами и стонами через стиснутые зубы. Они не играли, не притворялись и не осторожничали — это было честно и откровенно, до предела, за которым уже не существовало их как отдельных людей, а только одно — целое, неразрывное. Утро застало Вадима раньше, чем он этого хотел. Юноша открыл глаза и сразу почувствовал себя разбитым, но невероятно счастливым. Его кожа пылала от множества следов, оставленных Андреем. Засосы на ключицах и шее, укусы на плечах и руках — всё это являлось не только доказательством прошедшей ночи, но и своеобразным клеймом, показывающим, кому он отныне принадлежал. Взгляд Вадима метнулся к Андрею. Тот спал на спине, раскинув руки. — Андрей, вставай, чёрт побери! — Чего… — пробубнил подполковник. — Ты кто? — Серьёзно? Я — Вадим. Твой ученик, напарник и любовник. — Ох, господи… Вадь, дай поспать. — Да ты охренел? Мы и так опоздали! — Иди сюда. Просто полежи со мной ещё минуту. Вадим уткнулся в широкую грудь. Его тело тоже ещё отказывалось признавать утро, настойчиво требуя продолжения сладкой лени. — Что мы скажем нашему начальству? Что мы сегодня не работали, потому что провели ночь в одной постели ради укрепления командного духа? — У тебя ещё есть силы шутить? — Едва ли. Андрей, если я сейчас не приму ванну и не выпью кофе, я сдохну. — Ну нет, я этого не допущу. Придётся тебя спасать. — Как благородно! Но для спасения тебе нужно отпустить меня. — Нет. Полежи ещё. Командир приказывает. — Андрей Валентинович, ваш приказ приятный, но непрактичный! Мы и так уже прилично опоздали. — И что? Могу подписать рапорт: «Подчинённый не вышел на службу в положенное время, потому что был чертовски соблазнительным». Вознесенский залился смехом, но тут же тихо застонал. — Кажется, ты меня сломал. — Всё, иди в ванную, пока я не передумал. Горячая вода оказалась как для Вадима как нельзя кстати. Его тело расслабилось, обжигающие капли смыли с него не только пот, но и остатки тревог. Он вышел из ванной, укутанный в полотенце, и нашёл Андрея, сидящего с кружкой кофе за столом. — Мог бы и мне приготовить, — проворчал Вознесенский, усевшись напротив. — Я и приготовил, — ответил Андрей и протянул ему вторую кружку. Вадим сделал щедрый глоток и скривился. — Это что? Смесь угля и земли? — Настоящий жандармский кофе. — Боже, я тебя ненавижу! — А ночью ты говорил другое. — И вообще, тебе самому не пора в ванную? У тебя на шее след, как будто тебя заел вампир. — Это ты меня заел. И не отказывайся от авторства. Вадим уставился в кружку, словно та могла спасти его от накатившей волны нежности. Андрей поднялся, подошёл к нему и, проведя ладонью по его волосам, добавил: — Ладно, иди сюда. Они покинули номер только через час, уже выглядящими более-менее бодрыми. Но вся бодрость улетучилась, когда на выходе из гостиницы Вадим врезался в дверной косяк. — Чёрт возьми! — простонал он, потирая голову. — Ты невыносим, — засмеялся Воронцов. — Я невыносим? А кто меня не предупредил, что тут такая хрень? — Это называется косяк, Вадим. — Очень смешно. — Всё, пошли. Ещё один такой удар, и ты точно попросишься в отпуск. *** Жандармы шли бок о бок по пустынной мостовой. — Андрей, — заговорил Вадим, попутно раскуривая папиросу, — что теперь с нами будет? — Не знаю. Я никогда не был хорош в таких вещах… Ну, в отношениях. А на службе — тем более. — Это не просто «такие вещи»! Я люблю тебя. Слышишь? Люблю! — Именно это и пугает меня больше всего. Я всегда догадывался, что если позволю себе быть с тобой, последствия окажутся разрушительными. — Потому что я слишком… бурный? Ты думаешь, что я непостоянен? — Да, я думал так раньше, — Андрей остановился, положив ладонь на плечо Вадима. — Я знал о твоём прошлом, и меня это злило. Но со временем я стал относиться ко всему проще. Отныне мне неважно, кто у тебя был до меня, главное, чтобы после меня никого не было. Я ведь тоже не голубь мира. Я женат, у меня есть ребёнок, и я не могу притворяться, что для меня это неважно. Но и притворяться, что не люблю тебя, тоже не могу. — Любишь? Так разведись! Неужели ты хочешь и дальше существовать во лжи? — Это невозможно. Если только я сам придумаю историю с изменой с какой-нибудь женщиной и придам её огласке… Но тогда меня отстранят от службы. Жандармы не прощают подобных грехов. Как я буду жить без своего любимого дела? И на какие средства? Отправлю тебя обеспечивать нас обоих? Вадим выдохнул облако дыма прямо в лицо своему собеседнику. — Деньги, семья, любимое дело… А я? Тебе не кажется, что я заслуживаю к себе отношения получше, чем к игрушке на пару ночей? Чем к мальчишке, которого можно согреть, поиметь и выставить за дверь? — Не говори так. Я никогда не выставлю тебя за дверь. Я просто пытаюсь удержать равновесие. — Какое равновесие?! — взорвался Вадим, отшвырнув папиросу в снег. Её огонёк погас с едва слышным шипением. — Ты думаешь, что мне хватит тайных встреч, быстрых поцелуев и взглядов через плечо? Я ведь люблю тебя насмерть, как дурак. — Вадим, я знаю, что тебе этого мало. Как и мне. Но как быть? Как мне разорвать сеть, в которую я сам себя загнал? Они не виноваты, понимаешь? Ни жена, ни дочь. — А я виноват в том, что не могу без тебя? Андрей молчал долго, слишком долго для того, чтобы Вадим не почувствовал тревогу, которая уже стала его постоянной спутницей. И когда он дал ответ, его голос можно было сравнить с остывающим металлом: — Я не уйду из семьи раньше, чем через два года. — Почему именно такой срок? — Потому что тогда я получу всё, ради чего работал столько лет: отставку с честью, награды и благодарности, которые обезопасят моё имя перед обществом и сослуживцами. И, главное, я обеспечу свою дочь. — А тебе не кажется, что это — сказка, в которую ты сам пытаешься поверить? С нашей службой — день прожит, и слава богу, а ты загадываешь на годы вперёд. Как будто у тебя есть… гарантия. — У меня есть уверенность. Я на хорошем счету, Вадим. Ты знаешь, что в моём возрасте редко становятся подполковниками, но я умен, исполнителен и чертовски терпелив. Вышестоящие на многое закроют глаза, если я решу уйти красиво, а не бросить всё на полпути. — А если через два года нас просто не будет? Если твоя «красота» обернётся двумя кусками гранита с датами на кладбище? Не лучше ли жить здесь и сейчас? — Позволь мне поверить в это за нас обоих. — Не позволю, — сострил Вознесенский и скинул ладонь подполковника со своего плеча. — Тогда просто останься. — И всё? — Пока да. Они молча двинулись дальше. Впереди их ждал день, от которого возможно было ожидать чего угодно. *** День тянулся бесконечной лентой, опоясанной вокруг порта и скрипящих деревянных настилов. Служители закона делали свою работу методично, хоть и по-разному: Андрей — чётко и уверенно, а Вадим — с азартом охотника, готового заглянуть в любую щель и перевернуть любой ящик в поисках ответов. — Склад чист, — отчитался Андрей, сделав последнюю заметку в тетради. — Вадим, что с западным углом? Вознесенский взмахнул рукой, подгоняя грузчиков, чтобы те закончили выгрузку мешков. — Тоже чист. Всё зря, как я и говорил. — Но мы сделали всё, что могли. На сегодня служба окончена. — Правда? — Вадим чуть не подпрыгнул от радости. — И что ты теперь предложишь? — Отдохнуть. Прости за прямоту, но ты выглядишь так, будто по тебе проехался обоз. — Может, снова пойдём в трактир? Или соберём людей в нашем гостиничном номере? — Нет. Если мы теперь вместе, всё будет по-другому: без криков, пьянок и гулянок до утра. Вместо этого мы пойдем в ресторан и проведём время наедине. На лице Вознесенского отразились удивление, растерянность и какое-то странное восхищение. — Это не входило в мои планы. У меня даже одежды подходящей нет, — юноша скользнул взглядом по своим грязным брюкам и выцветшему пальто. Он мечтал о моменте, когда их отношения с Андреем сдвинутся с мёртвой точки, но оказался совершенно не готов увидеть это наяву. Ресторан — это не замызганная корчма, не просто место, где можно перекусить, а нечто большее. Это — жест, намерение, знак. Вадим не знал, как вести себя в таких местах, о чём там общаться и что заказывать. — Тогда купим тебе что-нибудь нарядное, — пожал плечами Андрей. — С чего ради? Я похож на содержанца? — Почему ты так реагируешь? Неужели о тебе до меня никогда никто не заботился? Вознесенский негромко засмеялся. Как же всё просто было раньше, когда его жизнь состояла из множества ни к чему не обязывающих связей, и как сложно всё стало сейчас. — Смотря что подразумевать под «заботой». Но ещё никто не предлагал мне одежду. — Значит, пора начать. Позволь мне это сделать: не как твоему наставнику, а как человеку, который хочет, чтобы ты выглядел достойно и чувствовал себя хорошо. — Ты умеешь задавить своим… этим… Ладно, пойдём. Торговый павильон, в который пришли служители закона, оказался небольшим, с приглушённым светом и зеркалами на стенах, отражающими ряды одежды. Продавщицей здесь была пожилая женщина с высокой причёской и пронзительным взглядом. — Вам что-то классическое или необычное? — спросила она. — Простое, но элегантное, — ответил Андрей. Вадим чувствовал себя так, будто его затащили на допрос. — У меня есть одежда дома, — тихо возмущался он. — Зачем я сюда пришёл? Продавщица вытащила из-под прилавка костюм-тройку серо-стального оттенка, в комплекте к которому шли белая сорочка с узким воротником и тёмно-синяя жилетка с едва заметной фактурной вышивкой. Вознесенский взял наряды с явным скепсисом, однако, оказавшись в примерочной, не смог сдержать удивления: костюм сел на нём почти идеально, подчеркнул его тонкую талию и широкие плечи, а жилетка добавила его образу лёгкую строгость. Когда Вадим вышел к Андрею, тот ничего не сказал, но одобрительно кивнул. — Ну, как? — нарочито беспечно спросил Вознесенский. — Я не слишком похож на официанта? Или, может, на жениха, сбежавшего с собственной свадьбы? — Нет, ты выглядишь замечательно. Как человек, знающий себе цену. — Кажется, сегодня я по акции. Ладно, берем. Ресторан встретил мужчин высоким сводчатым потолком с золотистыми люстрами. По углам уютно потрескивали камины, на столах лежали белоснежные скатерти и стояли вазы с живыми цветами. Сквозь огромные окна можно было разглядеть сугробы, охраняющие тишину этого места от внешнего мира. Вадим осмотрел зал и пошёл за Андреем. Официант — приветливый парень с безупречной осанкой — приблизился к ним почти сразу. — Здравствуйте, у нас специальное меню на вечер, — начал он, но Вадим перебил его фразой: — Послушайте, у вас есть картошка? — Да, конечно. — Отлично. Тогда мне побольше картошки, рыбы и что-нибудь попить. — Вадим, ты уверен? — вмешался Андрей. — Здесь столько интересных блюд, а ты заказываешь самое простое. Почему? — Знаешь, когда несколько дней питаешься наспех, лишь бы что-нибудь кинуть в рот, то забываешь о гурманских изысках. Сейчас мне нужен самый обыкновенный ужин. И, если честно, мне не хочется, чтобы ты подумал, что я вижу в тебе спонсора. Официант взглянул на пару с долей иронии, но ничего не сказал — как и многие другие работники подобных заведений, он был профессионально нейтральным и не вмешивался в дела гостей, если их поведение напрямую не нарушало общественный порядок. — Хорошо, — улыбнулся Андрей. — Твои фразы в очередной раз показывают, насколько ты настоящий. — Настоящий ценитель картошки. Давай, закажи что-нибудь для себя, а то мне уже стыдно, что ты сидишь и глазеешь на меня, как на диковинку. — Я буду то же самое, что и ты. Когда официант ушёл, Андрей снова внимательно посмотрел на Вадима, который, чуть сутулясь, водил пальцем по краю своего бокала, и спросил: — Ты действительно доволен? Или просто пытаешься быть удобным? — Я доволен. Для меня это место уже на грани фантастики, и я не хочу испортить себе удовольствие сложностями. Мне нравится просто сидеть здесь с тобой. Блюда подали быстро. Картошка на тарелках издавала тонкий аромат жареного масла, а рыба поблёскивала золотистой корочкой. — Вот это я понимаю! — одобрил Вознесенский. И начал есть, практически не прожёвывая пищу. — Вадим, не торопись так, — посоветовал Андрей. — Ты можешь подавиться. И что ты ответишь, если я предложу тебе использовать сегодняшний вечер не только для ужина? Расскажи мне о себе, пожалуйста. О чём ты мечтаешь, что тебе нравится? Я хочу узнать тебя получше. Вадим отложил вилку и схватился за салфетку, чтобы прикрыть рот — его внезапно одолел кашель. — Чего? — прохрипел он, когда приступ прошёл. — Ты ведь уже знаешь обо мне всё, что нужно. — Я знаю, каким ты бываешь на службе, но этого недостаточно. Вадим хотел прямо сейчас пойти в гостиницу, закрыть дверь и сорвать с Андрея его чёртов костюм. Вадим хотел тепла, тела и близости. Но теперь у них всё было иначе. — Я мечтал стать музыкантом. Но стал жандармом. — Музыкантом? Никогда бы не подумал. Надо будет найти тебе инструмент. — Нет, не нужно. Это было давно. А сейчас я мечтаю нормально выспаться. — Тогда, Вадим, поешь спокойно. А потом мы поспим. — Это угроза или обещание? — Это обещание. Вадим вновь взял вилку. — Только имей в виду, что если я всё съем, я не смогу двигаться, и тебе придётся меня нести. — О, не впервой! — Андрей, я очень рад, что ты здесь, со мной. Хотя, если честно, всё это кажется мне странным: ресторан, свечи, разговоры о мечтах… — Привыкай. — Я не думал, что ты отнесёшься ко всему так серьёзно… Вадим доел свой ужин, почти не глядя на Андрея, и даже по пути в гостиницу не сказал ему ни слова. В номере Воронцов первым делом протянул руку, чтобы помочь своему возлюбленному снять пальто, но Вадим справился с этим раньше и отступил к кровати. — Ты в порядке? — забеспокоился Андрей. — Я сделал что-то не так? — Нет, ты всё делаешь так, — Вознесенский стиснул одеяло. Его трясло. — Меня это даже пугает. Можешь полежать со мной? Без продолжения. Андрей сел рядом со своим испуганным и растерянным напарником, обхватил его за плечи, уложил на кровать и обнял так, чтобы тот почувствовал себя в безопасности. — Спасибо, — прошептал Вадим, зарывшись пальцами в ткань чужой рубашки. — Я не знаю, что со мной творится. Просто… спасибо. — Всё хорошо. Ты не один. *** Следующий рабочий день Вадима и Андрея мало чем отличался от предыдущих: всё те же документы, разговоры, имена и цепочки, которые расползались по городу, как корни старого дерева. Только на этот раз один из присутствующих на новом складе — поджарый, седовласый мужчина в широкополой шляпе — сильно нервничал, когда жандармы проверяли ящики с маркировкой из Франции. — Здесь не хватает записей, — заметил Андрей, полистав журнал поставок. — Думаешь, их специально выдрали? — уточнил Вадим. — Или что-то вывозят мимо реестра. Среди ящиков с мехами и тканями они обнаружили сумки, из которых разило чем-то сладковатым. В одной из них оказались бутылки вина, явно иностранного происхождения, но без акцизных марок. — У нас наконец-то появилась зацепка, — подытожил Андрей. — И за ней тянется целая цепочка, — добавил Вознесенский. К вечеру бумаги с уликами лежали в сумке подполковника Воронцова. — Товары идут по поддельным накладным, — объяснил он. — Контрабанда очевидна, но пока нет имени того, кто всё это организовал. — Думаю, его можно вытащить, если надавить на хозяина склада. — Возможно. Но этого недостаточно для обвинений. Вознесенский постучал кончиком пера по кожаному переплёту журнала. В его голову неожиданно пришла идея, которая, правда, никак не относилась к службе. — Андрей, а ты не сходишь со мной в торговый павильон? — обратился он к своему спутнику — теперь не только по службе, но и по жизни. — Я хочу выбрать подарок для Лёвы и его возлюбленного. Андрей вдруг засмеялся — громко, искренне, хлопнув рукой по столу. — Лёва — такой же, как мы? — Да. Конечно, я мог бы скрыть от тебя правду, но зачем? Ты всё равно его не осудишь. — Я — нет. Но не рассказывай об этом другим людям. — Не волнуйся, я же не дурак. — Значит, подарок для брата и его… Как ты сказал? Избранника? — Избранник, возлюбленный — называй как угодно. Мне этот молодой человек не очень нравится, но я хочу показать Лёве, что всё равно уважаю его выбор. — Хорошо, пойдём. В торговом павильоне пахло шерстью, травами и конфетами. Глаза Вадима тут же зацепились за развешанные вдоль стены шарфы. — Лёвушке подойдёт зелёный, — сразу понял он, — под цвет его глаз. Андрей стоял в стороне, наблюдая за энтузиазмом сослуживца. — Вадим, а ты не находишь, что Лёвушка и так избалован твоим вниманием? — И что? Он же мой брат, — возразил Вознесенский, словно одно простенькое слово из четырёх букв объясняло абсолютно всё. — А вот для Максима… Хм, какой цвет ему понравится? — Может, тёмно-синий? Цвет солидности и занудства? Вадим вытащил синий шарф из ряда и накинул его на свои плечи. — Неплохо! Надеюсь, Максимилиан не скажет, что ему идёт только золото. Пока он продолжал рыться в товарах, Андрей едва сдерживал смех. Наконец, Вознесенский обратил внимание на стоящие в углу плетёные корзины с ярославскими сладостями: пряниками, пастилой, вареньем, свёрнутыми в ленточки баранками, и даже маленькими баночками с мёдом — и всё решилось само собой. — Идеально! Лёва обожает сладкое. Вадим ещё раз осмотрел прилавки и заметил серебристые запонки — они выглядели как нечто совершенно незначительное, но юноша тотчас представил их на рубашке своего возлюбленного и достал кошелек из кармана, но, проверив его содержимое, помрачнел — денег на всё выбранное у него не хватало. — Идём в гостиницу? — бодро спросил Андрей. — Думаю, да. — Хочешь, я понесу твою корзину? — Нет уж! — Как скажешь, мой независимый. Мужчины вышли из павильона. Вадим некоторое время молчал, ещё чувствуя неловкость оттого, что ничего не купил Андрею, никак не отблагодарил его за вчерашний ужин и костюм, но потом всё-таки заговорил: — Мне так понравилось спать с тобой в обнимку. Раньше у меня не было такого опыта. Обычно всё ограничивалось сам понимаешь, чем, а с тобой всё по-другому. Просто лежать, чувствовать, как ты дышишь… Это было… Чёрт, я не знаю, как сказать. Андрей ничего не ответил. Он просто обхватил лицо Вадима ладонями и поцеловал его — глубоко, страстно, вложив в этот жест больше смысла, чем во все слова на свете. Вадим ойкнул и уронил корзину в снег, но ответил на поцелуй. — Ты чрезмерно много болтаешь, — усмехнулся Андрей. — А ты мог бы предупредить о своих намерениях! — Разве это не было бы скучно? — Мне что-то подсказывает, что сегодня мы будем не только спать. — Тогда нам точно стоит поторопиться в номер. *** Вадим вернулся домой только через пять дней, в момент, когда Лёва и Максим собирались пить чай. Максимилиан разливал кипяток по кружкам, а Лёвушка сидел за столом, подперев подбородок ладонью; в его глазах танцевали кадриль маленькие искорки — предвестницы очередного шквала вопросов. — Максюта… — начал он тёплым, как сбитень, голоском. — Что опять? — с притворной усталостью вздохнул Аграновский. — А ты бы любил меня, если бы я стал большим тараканом с усиками? Который сидел бы на апельсине? — Вознесёнок, откуда в твоей рыженькой головушке появляются подобные идеи? — Так ты бы любил? — Да, но только если бы ты пообещал не шевелить усиками слишком часто. — А если бы я стал гусеницей? Толстенькой, полосатой, и сидел бы на листочке? — Ох, счастье моё, — Максим облокотился о стол. Его взгляд был полон нежности и шутливого укора, — ты бы ел мяту на моём подоконнике? — Без твоего разрешения — нет! Я был бы примерной гусеницей! — Тогда я бы любил тебя. А теперь, пожалуйста, помолчи хотя бы пару минут. Мне нужно повторить учебный материал. Весна уже на носу, а у меня в голове — романтика и твои тараканы с апельсинами! — Ладно-ладно, — согласился Вознесёнок Максим взял толстую тетрадь, открыл её на середине и начал вслух повторять: — «Ganglion ciliare располагается рядом с…» — Постой! — перебил его Лёва. — Что за ганглион? Это какой-то злодей из романа? — Это нервный узел. — У-узел? Как у сапога? — Нет, Лёвушка, не как у сапога. Это внутри человека. — Признавайся, ты издеваешься? — «Артерия каротис…» — А это что за штука? Каротис? — Лёвушка, если ты замолчишь, то получишь пирожок с вареньем. — С каким? — С малиновым. — А если я не замолчу? — Тогда я отдам пирожок соседскому коту. — А ты бы любил меня, если бы я стал котом? Аграновский открыл рот, чтобы ответить, но тут входная дверь хлопнула так громко, что даже кружки на столе задребезжали. Лёва мгновенно подался вперёд и прижался к Максиму, а тот прикрыл его собой и приготовился сражаться с кем угодно: хоть с грабителем, хоть с тигром. Но в прихожей появился Вадим — уставший с дороги, чуть нетрезвый, но очень счастливый. — Что, мышата, испугались? — засмеялся он, сняв перчатки и бросив ключи на тумбочку. — Вадим! — возрадовался Лёва, выглянув из-за спины своего защитника. — Ты вернулся! — Я вернулся другим человеком! — Вадим прошёл на кухню и сел на стул, по-хозяйски закинув ногу на ногу. Его пальто всё ещё болталось на плечах, а сапоги оставляли влажные следы на полу, но ему было всё равно — он был полон решимости поведать своим ребятам нечто из ряда вон выходящее. — Мы с Андреем… — Вадь, тут Максим, — напомнил Лёва. — Ну и что? Он уже свой! Правда, Максим? Аграновский только пожал плечами. — Так вот, — продолжил Вадим, — в гостиничном номере… Слушатели переглянулись, но промолчали. Лёва слегка придвинулся к столу, как будто хотел спрятаться за кружкой чая, а Максим кивнул, подбадривая рассказчика продолжить. — Это был вечер откровений, если вы понимаете, о чём я. Дальнейшая получасовая речь Вадима содержала в себе самые разнообразные фразы, от «он начал снимать с меня пальто, а я едва стоял на ногах» до «я в той позе чуть не сдох» и «я сказал: «ой, нет, мне страшно», но, в целом, был не против». Оживлённые жесты сопровождали каждое слово: Вадим показывал что-то руками, наклонялся вперёд, дабы добавить драматизма, и широко ухмылялся, наблюдая за реакцией своих зрителей. Ребята напротив него сидели в немом шоке. Лёва несколько раз прикладывал ладонь ко рту, пунцовея щеками и хлопая ресницами, а Максим то и дело кивал и поднимал брови, словно отказываясь верить в услышанное. Когда Вадим, наконец, закончил, он достал из пачки папиросу, закурил и выдохнул: — Ну что, вопросы есть? Лёва хотел ответить, но вместо слов из его горла вырвалась громкая икота. — Ты чего? — забеспокоился Максим. Он сам старался сохранять твёрдость, но его выдавали дрожащие руки. — Птенчики, что вы такие нежные? — засмеялся довольный собой Вадим. — Сидите тут, как дети, которые только что узнали, что драконов не существует. — Заканчивал бы ты пить, Вадь, — наконец-то обрёл голос Лёвушка и приложил ладонь к горлу, сдержав новый приступ икоты. — У тебя уже не язык, а помело! — Кошмар, просто кошмар! — подытожил Максимилиан и расхохотался не тише Вадима. Вознесенский-старший, заметив, что его компаньоны окончательно погрузились в состояние смешанного шока и веселья, внезапно хлопнул себя по лбу: — Ах, да! Чуть не забыл! Я привёз вам подарки! — Подарки? — почти в один голос переспросили Лёва и Максим. Вадим пошёл к своей сумке, которую бросил у входа. — Лёва, это тебе, — сказал он, достав насыщенно-зелёный шарф, — а это тебе, Максим, — и тут же достал другой шарф: тёмно-синий, строгий и элегантный. Лёва выхватил свой подарок из рук брата с восторженным писком и сразу завернулся в него так, чтобы остались видны только его глаза и макушка. Максим же отреагировал менее бурно, но с явной благодарностью в голосе: — Спасибо, Вадим. Теперь я буду сдавать экзамены с царским видом. — И это — вам, — с гордостью объявил Вадим, поставив на пол плетеную корзину. — Тут пряники, пастила, баранки, варенье… Лёва бросился к брату и обнял его, крепко прижавшись, как в раннем детстве. — Ты просто чудо! Теперь мы точно тебе всё простили! Даже твою… лекцию! А Вадим, слегка покачиваясь от собственной важности, лишь поправил шарф на Лёве, точно закрепил орден за все свои заслуги. *** — Вадим, — Максимилиан отсмеялся и начал поглаживать край своего нового шарфа, — а этот Андрей — он ведь старше тебя, да? — Старше, — ответил Вадим, немного удивившись тому, что Максим обратился к нему напрямую. — Ну и что? — И у него нет семьи? — Есть. Жена и дочь. Лёва пока не вмешался в этот разговор, но нахмурился. — Максим, ты хочешь ещё что-то сказать? — уточнил Вадим. — Неужели ты меня осуждаешь? — Нет… То есть, я… — Аграновский торопливо облизнул губы, подбирая оправдание, — я не осуждаю. Но разве это порядочно? — Максюта, ты лезешь на ссору, — предостерёг своего избранника Лёва. — Через два года Андрей разведётся, и всё встанет на свои места, — пояснил Вадим, но это не заставило Максимилиана замолчать: — Но с чего ты взял, что ему кто-то даст развод? Даже через два года? — Максюта… — снова пискнул Лёвушка. — Вознесёнок, разве я сказал что-то обидное? Я просто не хочу, чтобы Вадим попал в неприятности. — Я думаю, он сам разберётся… — Максим, ты дохрена на себя берёшь, — процедил Вадим. — Вы не понимаете, — вздохнул Максимилиан, который в самом деле начал этот разговор без дурных умыслов, — я не пытаюсь никого учить жизни. Я просто волнуюсь. Вадим, ты — родной брат моего Лёвушки и единственный человек, спокойно отнёсшийся к нашим с ним отношениям. И разве не естественно, что я не хочу, чтобы с тобой случилось что-то плохое? Мы с Лёвой скоро уедем в Петербург, а ты останешься здесь совсем один. И мало ли… — Мой брат никуда не поедет, — возразил Вадим. Ему не хотелось быть грубым, но Максимилиан задел самую больную струну его души. Он и сам страдал от семейного положения Андрея, но принял это страдание как часть сделки. Да, иногда люди влюбляются не в тех людей. Но что с этим поделать? Самое главное, что они с Андреем выбрали друг друга, а всё остальное — лишь временные трудности. Если бы счастье само шло к ним в руки, оно не было бы счастьем. — Если ты хочешь жить с Лёвой в Петербурге, представь его членам своей семьи, как настоящий мужчина, — выдвинул условие Вадим. — Мне нужно убедиться, что они не станут вставлять вам палки в колёса. — Отец Максюты уже знает обо мне, — сообщил Лёвушка раньше, чем его возлюбленный вновь открыл рот. — Отца мало. А мать, бабушки, дедушки, дядья? — Вадим, ты слишком требовательный, — заметил Аграновский. — Мать и дедушка никогда меня не поймут, но это не отразится на моём отношении к Лёве. Я сделаю для нас рай где угодно. — Как? Начнёшь ходить по дому, прикрываясь веточками? — засмеялся Вадим. — А ты знаешь, что даже в раю встречаются змеи? Птенчики, послушайте меня, человека, который хоть немного понимает жизнь. Ваши красивые слова — это дым. А реальность — это быт, деньги и осуждающие взгляды. Максим, а если твоя влиятельная семья, узнав всё, отправит вас с Лёвой на каторжные работы? — Вадим, мои родственники — не кровожадные чудовища. Если они и станут с кем-то воевать, то со мной, а не с Лёвой. В самом худшем случае, они вышлют меня в деревню, где я буду перебиваться с хлеба на воду и лечить местных мужиков от алкоголизма, а Лёва вернется к тебе. Но ненадолго, потому что я всё равно найду способ вырваться и воссоединиться с ним. — Слышал, Вадим? — шмыгнул носом Лёва. — Мы с Максимом будем вместе! Всегда! И вообще, я уже взрослый! Я сам могу решать, что мне делать и куда ехать! — Не забывай, что ты всё ещё живёшь за мой счёт, — озвучил непростую истину Вадим. Лёвушка шагнул назад в попытке спрятаться от боли, но было уже поздно. По его щекам побежали две солёные капли, и Максим не смог смотреть на это спокойно — у него тоже свело горло. — Вознесёнок, — прошептал Аграновский, обняв своего возлюбленного. От Лёвы пахло ванилью, смешанной с нотками мандариновой корки, и этот аромат сводил Максима с ума, вызывал в нём желание уберечь своего мальчика от любой боли. — Я клянусь, что у нас всё будет хорошо. Вадим, ты довёл своего брата до слёз! Как ты можешь считать, что заботишься о нём, если делаешь ему больно? Вадим ответил не сразу. Около минуты он просто глазел на Лёву, который тонул в объятиях своего «барчука», а потом потёр виски, как обычно делал, когда его одолевала бессонница. — Мне не стыдно, потому что я тоже хочу, чтобы вы находились хотя бы в относительной безопасности. — А я хочу, чтобы Лёва знал, что любим. — Ну вас к чёртовой бабушке, — резюмировал Вадим, ощутив вдруг сильную потребность оказаться где-то не здесь. — Я пойду, встречусь с Андреем. — Вам не хватило времени наедине во время служебной поездки? — пролепетал Лёвушка, захихикав. И Максим, увидев, что его любимый приободрился, облегчённо выдохнул. — Кстати, Вадь, это ты, — сказал Вознесёнок и указал на покрытое инеем окно. Там виднелось что-то похожее на лицо — с кривым носом и растрёпанными волосами. — Я не такой уродливый, — не согласился Вадим и начал застёгивать пальто. — Нет, это точно ты! Вот здесь — гордый нос, тут — упрямая линия рта… — Я от вас устал, черти. И Вадим ушёл. Вернулся он через пару часов и сразу услышал шёпот из комнаты. Открывшаяся ему картина оказалась настолько уютной, что он чуть не прослезился. Лёва и Максим сидели на диване, накрытые большим одеялом, которое спускалось с их плеч до самого пола. Лёва выглядел совсем маленьким, едва видным из-за складок ткани. Он держал в руках кружку с кофе — и та тоже выглядела слишком громоздкой для его тонких пальцев. Максим же держал на коленях открытую книгу, но больше смотрел на своего Вознесёнка, чем читал. — «Влюблённый в прекрасного юношу стремится не к плотскому наслаждению, а к возрастанию добродетели в нём и в себе», — вслух прочёл Аграновский. — Это про нас. — Ты произносишь это так, будто собираешься предложить мне выйти за тебя прямо сейчас. — А если и так? Ох, Вознесёнок, у тебя все лапки холодные: и передние, и задние, — с этими словами Максим взял одну из ладоней Лёвы и начал греть её своим дыханием. Тот фыркнул, но не отдёрнул руку, а только глубже зарылся в одеяло. — Я же не котёнок, чтобы ты так со мной возился. — Ещё какой котёнок. Теплее же? — Да, гораздо. — Знаешь, — продолжил Максим, не выпуская уже обе ладони Лёвы из своих, — когда ты приедешь в Петербург, я повезу тебя на санках от вокзала. — На санках?! Весной?! — Даже если снега почти не будет! — Ну конечно. На одних полозьях по мостовой, как герой, — и Лёва засунув ноги под бок Максима. — А теперь я отогрею задние лапки об тебя. Вадим кашлянул, чтобы привлечь внимание ребят, и вошёл в комнату. В руках он держал тарелку, полную фруктов — ярко-жёлтых яблок, груш и слив. — Вот, птенцы, — произнёс он, поставив угощение на столик перед диваном. — Ешьте, пока не озябли. Максим выразил благодарность кивком головы, но его взгляд по-прежнему не отрывался от Лёвы, который, завидев фрукты, заулыбался, как ребёнок, ожидающий Рождества. — Спасибо, Вадим, — прошептал Лёва, потянувшись за сливой, но его руки снова оказались в плену Максима. — Вознесёнок, я сам тебя покормлю. Вадим сел рядом и потянулся к брату, взъерошил его волосы, а затем так же мягко потрепал по макушке его компаньона. Он не стал напрямую просить прощения за свою утреннюю «выходку», потому что всё ещё не считал себя неправым, но и без слов стало ясно, что в их компании снова установился мир. — Вадь, а расскажи про ярославское расследование, — попросил Лёва. — Тебе это вправду интересно? — удивился жандарм. — Ну хорошо. Всё началось довольно мирно… *** Когда Вадим и Андрей вернулись на службу, генерал Корнилов лично похвалил их за удачное завершение расследования. — Что могу отметить, господа, — говорил старший блюститель правопорядка, расхаживая по своему кабинету, как медведь по клетке, — вы проделали работу, достойную самых высоких похвал. Контрабандисты разоблачены, улики собраны, а дело передано в суд. Но самое главное — вы, наконец, нашли общий язык. А то раньше вы, право слово, были как кошка с собакой! Андрей скосил глаза на Вадима, а тот с трудом подавил усмешку. — Товарищество — это фундамент нашей деятельности, — продолжил Корнилов. И тут Андрей решил воспользоваться моментом и снова испытать терпение Вадима на прочность. — Спасибо вам за добрые слова. Я долго искал подход к Вадиму… Это было такое вранье, что Вознесенский едва не поперхнулся воздухом. — Андрей Валентинович, вы нашли ко мне подход, когда я построил вам мост, проложил дорогу и поставил указатель, — парировал он. — А вы в это время только швырялись в меня бранными словами и папиросами! — Нет, Вадим Дмитриевич, это вы первым срывались на крики, когда я делился с вами своим мнением. Генерал рассмеялся и даже хлопнул ладонью по столу. — Ладно, господа, вам всё ещё есть, над чем работать. Но мне нравится ваш огонь. — Чего-чего вам нравится? — переспросил Вадим. — Вознесенский, если вам не слышно, подойдите поближе, — посоветовал Воронцов. — Мне всё слышно! — Правда? А мне кажется… — Ой, вечно вам всё кажется! — Господа, перестаньте, — уже строже попросил генерал. — Я пригласил вас, чтобы похвалить, а вы устроили какое-то театральное представление! — Андрей Валентинович предпочёл бы, чтобы вы пригласили его для обсуждения моды. Например, на пиджаки с английским воротником, — в который раз сострил Вадим. Он знал, что его слова были далеки от реальности, и что Воронцова нельзя назвать коллекционером одежды, но ничего другого он просто не придумал. — Кто бы говорил! — ничуть не оскорбился его оппонент. — А не вы недавно хвалились новыми ботинками? — Может, и хвалился! Но это было всего один раз! — Эх, вы! — вздохнул явно разочарованный генерал. — Видимо, я рано радовался. Идите, господа, а то ещё заспорите о том, кто из вас лучше отглаживает рубашки. Вадим и Андрей переглянулись и едва заметно коснулись рук друг друга. — Мы исправимся, — пообещал Воронцов. — Это вряд ли, — улыбнулся Вадим и снова задержал пальцы на локте своего наставника чуть дольше положенного субординацией времени. И они покинули кабинет. — Ты нарочно это делаешь, — сказал Вознесенский уже в коридоре, — выводишь меня на конфликт! — А ты нарочно поддаёшься. Разве не прекрасно? Андрей поцеловал Вадима сразу же, как они оказались в привычной для них обоих обители. Вознесенский издал короткий вздох — то ли удивления, то ли торжества — и тотчас оказался прижат к столу. Сложенные в стопку бумаги полетели на пол и рассыпались вокруг влюбленных белыми хлопьями. — Слушай, Андрей, — заговорил Вадим, запустив пальцы в волосы своего партнёра, — а что твоя жена сказала по поводу… ну, следов на твоём теле? Воронцов чуть склонил голову, как часто делал, когда собирался ответить что-то одновременно непринуждённое и дьявольски колкое. — Пока ничего. Она их не видела. Вадим задумчиво потёр лацкан его пиджака. — Получается, ты не ещё не раздевался перед ней? Вы не были близки после нашей поездки? — Тебя это действительно интересует? — А меня, собственно, только это и интересует. — Нет. У нас вообще… не всегда получается. — У тебя — не получается?! — округлил глаза Вознесенский. Он бы скорее поверил в то, что Павел Первый родился женщиной! — С тобой — получается, с ней — нет. По-моему, всё логично. — Ну да… Извини, если я… — Всё в порядке. — Андрей, а может встретимся ночью? У меня, правда, посидеть не получится — Лёва никуда не денется. Но можем… — Вадим хотел заговорить про посещение корчмы и гостиницы — и неважно, в каком порядке, но вовремя осёкся, вспомнив, что Андрею не нравилось, когда он вёл себя как «мальчик на ночь», — прогуляться и посетить какое-нибудь приличное заведение — если такие работают по ночам. А потом, если захотим отдохнуть, спрячемся от всего мира в гостинице. На губах Воронцова заиграла лукаво-лениво улыбка. — Мне уже не двадцать лет, чтобы тайком уходить из дома и гулять по ночам. — Ну и что? Может, пора вспомнить юность? — А, знаешь, давай. Только если мы наткнёмся на кого-то из наших сослуживцев или друзей моей супруги, нам придётся с ними долго объясняться. — Плевать! Значит, мне ждать тебя ночью? — Да, примерно к часу. Андрей сдержал своё слово. Он пришёл в дом Вознесенских немного за полночь, когда Вадим причёсывался в ванной, а Лёва и прибежавший к нему двадцать минут назад Максим — пили чай на кухне и целовались — нежно, щекотливо, явно проверяя, кто из них рассмеётся первым. — Ты опять весь в крошках, — шепнул Лёва, коснувшись губами виска Максима. — Ничего страшного, — ухмыльнулся тот, ухватив его за подбородок. И тут раздался щелчок входной двери. — Это к Вадиму, — шепнул Лёвушка и выглянул из кухни, правда, только на секундочку — интересно ведь увидеть Андрея. — Лёва, иди ко мне, — шутливо приказал Максимилиан. — Нечего глазеть на чужих мужчин! Но Вознесёнок уже пробежался взглядом по мощной фигуре гостя, вспомнил рассказ Вадима про гостиницу и покатился со смеху. — Тише! — испугался Аграновский и оттащил своего возлюбленного от дверного косяка. — Максюта, там… — Я знаю. Ну и что? — Вспомни, как Вадим описывал их поездку. — Не хочу такое вспоминать! — открестился Максим, но всё-таки захихикал. — Андрей, я готов! — крикнул Вадим из ванны, чем вызвал у своих «птенцов» новый эмоциональный всплеск. Когда он вышел из ванны, то услышал уже новый диалог: — Максюта, перестань! — Я ничего не делаю. — Я вижу, как ты «ничего не делаешь». Это уже третий за минуту! — Третий что? — Поцелуй! В нос. И ещё два — в лоб. Я скоро весь покроюсь твоими поцелуями! — Это ведь не страшно. — Страшно! Вдруг ты никогда не остановишься? — «Вдруг»? Я и не хочу останавливаться. Когда дверь за Вадимом и Андреем закрылась, Лёва и Максим продолжили уже беспрепятственно веселиться. — Ушли! — обрадовался Вознесёнок. — Теперь нам никто не помешает. — Никто, — подтвердил Максимилиан. Они обнялись и сидели так в тишине кухни, слушая, как стрелка часов отмеряет их уютное счастье.