Грех под светом свечей

Тот, кто имеет, зачем жить, может вынести почти любое как.

Фридрих Ницше.

Вокзал Петербурга дрожал в летнем мареве, как раскалённый медный котёл. Лёва крутился на перроне, то и дело заглядывая в лица выходящих из вагонов пассажиров. Стоящий рядом Максимилиан тихо посмеивался над его нетерпением. — Вознесёнок, стой на месте, — попросил последний. — Я боюсь, что ты упадёшь. Но Лёвушка не послушался: в его груди плясал восторженный сквозняк. И вот, наконец, из глубины вагона вышел высокий молодой человек. Его шаги были тяжёлыми, движения — скупыми, осанка — неправильной. — Вадим! — воскликнул Лёва и бросился к брату. Визитёр посмотрел на него полными изумления глазами, и прежде чем сам Лёвушка успел произнести хоть слово, его лицо оказалось в шершавых, но ласковых ладонях. — Господи… — пальцы Вадима скользнули по чужим вискам, быстро добрались до скул и подбородка. — Ты похорошел: щеки румяные, круглые, глаза сияют. Лёвушка доверчиво вжался в руку брата. — Ну, меня неплохо кормят. Вадим усмехнулся, внезапно осознав, как сильно его собственная кожа контрастировала с кожей Таракашки: шершавость против мягкости, сила против трепета. — Серьёзно, как у вас тут? Максимилиан протянул гостю ладонь, и Вадим сжал её с излишней резкостью — явно проверив, достаточно ли силы в том, кто держал в своих объятиях самое дорогое ему существо. — У нас всё замечательно, — поделился Аграновский. — Мы раньше даже не думали, что счастье может быть настолько простым. — Да-да, — закивал Лёва. — Я рад за вас, — искренне ответил Вадим. Он сам выглядел и чувствовал себя изможденным: под его глазами пролегли тёмные тени, пальцы подрагивали, а плечи были ссутулены, будто молодой жандарм нёс на них целый немилосердный мир. Его сильно подкосили обстоятельства: тяжёлая служба, запретная любовь к Андрею и нависшие над ними дамокловым мечем угрозы. — Вадюш, — позвал Лёва, и Вадим, очнувшись, помотал головой. — Давайте пойдём куда-нибудь. Мне нужен кофе. — Или что покрепче? — Нет, я теперь не пью алкоголь. — Совсем?! — Совсем. Как и Андрей. Весной вино сыграло с нами очень злую шутку, из-за которой начальство до сих пор смотрит на нас исподлобья. Мы отбрыкиваемся как можем, но вокруг всё такое чужое, сплошные насмешки и перешептывания. Дома я тоже не чувствую себя в безопасности, там — стены, которые холоднее самой реальности. И Андрей… он тоже не знает, куда двигаться. — Не того человека ты полюбил, — голос младшего Вознесенского наполнился сочувствием. Вадим не обиделся — он никогда не обижался на правду. — Иногда мне хочется всё бросить и махнуть на юг или в Сибирь, но я понимаю, что проблемы нужно решать, а не бежать от них. Попытки начать новую жизнь, не разобравшись со старой, приведут лишь к новым ошибкам. Да и это будет предательством по отношению к Андрею: я не привык оставлять своих, а он — мой. Мы срослись, у нас одно дело и одна жизнь — да, изломанная, но другой не будет. В обрывках этих фраз и последующем молчании появилось что-то тягучее, как смола. Потом Лёва наклонился и потерся лбом о плечо брата. — Раз ты откликнулся на предложение приехать, погости у нас ещё хотя бы недельку. Вот увидишь, мы здорово проведём время! — Хорошо, — легко согласился Вадим. — Останусь. — Побежали в кафе! Заведение, в котором подавали ароматный кофе и горячие булочки, оказалось небольшим, укрытым в тени лип. Возле окна сидел пожилой господин с газетой, за дальним столиком спорили два студента, а официанты сновали туда-сюда, подхватывая подносы. Лёва тут же принялся болтать о своей работе в канцелярии, о том, что сначала он ничего не понимал, но теперь стал настолько ловким, что коллеги хвалят его каждый день. — Представляешь, — смеялся юнец, размахивая ложечкой, — недавно я нашёл журнал за прошлый год! А там — такие интересные записи! Один пациент явился в больницу со своей собакой и начал всех убежать, что она умеет читать! Однако Вадим посмотрел вправо и напрягся: там сидели двое мужчин. Со стороны могло показаться, что они просто пили чай, осматривая окружающую обстановку, но старший Вознесенский, как и всякий служитель закона, не был обделён интуицией, посему обратился к своим ребятам: — Вы знаете этих людей? — Нет, — почти в один голос ответили Лёва и Максим. — А что? — Они слишком часто поворачивают головы к нашему столику. Максим, может, это кто-то из прислужников твоей семьи? Может, они следят за вами? — Перестань, — нахмурился Аграновский. — Не пугай Лёвушку. — Это просто случайные посетители, — поддакнул Лёва. — Возможно, вы правы. Но всё равно: будьте осторожны, птенчики. Когда парни вышли из кафе, дневная жара уже уступила место сумеркам. — Вадь, у нас есть ещё одна новость, — сказал Лёвушка, не переставая скакать возле гостя столицы. — Максюта, кто признается: ты или я? — Я, если позволишь, — ответил Максим и сжал его ладонь: так держались друг за друга люди, решившиеся вместе сигануть с обрыва. — Мы хотим тайно обвенчаться. — Это шутка? — уточнил Вадим. — Нет. Мы нашли священника, готового нам помочь. — В какой церкви? Когда? — Через четыре дня, на окраине города. Вадим долго молчал, убрав руки в карманы. — Вряд ли вы в полной мере осознаёте, на что идёте, — наконец отрезал он. — Я люблю Максима, а он любит меня, — шёпотом поделился Вознесёнок. — Для нас важен этот ритуал, мы желаем быть вместе по-настоящему. — А сейчас вы как вместе? По-игрушечному? Откуда вам известно, что этот священник — надёжный человек? Вас могут убить за такое. Не просто порицать и презирать, а… Если кто-то узнает… Но будущие «молодожёны» только улыбнулись — не беспечно, но уверенно, зная, что это — их путь, с которого они никогда не свернут. — Я бы мог на вас накричать, но, чувствую, это не будет иметь смысла, — подытожил Вадим. — Вы просто поставили меня перед фактом. И кого же вы выберете свидетелем? — Тебя. Если ты согласишься. — Ладно. Вы, чёрт возьми, сумасшедшие, но я вас поддержу. И Петербург — город пышный, город бедный — благословил ещё одно маленькое, но важное чудо. *** Четыре дня пролетели быстро. По утрам Лёва и Максим уходили в больницу, оставляя своего гостя наедине с Крошкой — попугайчиком, под испещренным трещинами в форме карт неизвестных островов потолком, в воздухе, пропитанном любовью и аптечной ромашкой. На кухне Вадим обнаруживал записки с Лёвиными каракулями: «Вадь, щи в печи, кофейник — на подоконнике. Не смей мыть посуду — я вечером сам этим займусь!» или «Розовая каша съедобна — я просто случайно добавил в неё свёклу. Ключ от шкафа с чаем — под цветочным горшком. Пожалуйста, не давай Крошке сахар, а то он опять устроит танцы на шкафу!» — Под цветочным горшком? — смеялся Вадим. — Шпионские страсти! — а, подняв герань, находил под ней ещё одну записку: «Я пошутил. Ключ — в вазочке слева». Вечерами хозяева дома возвращались, но ненадолго — переодевались и снова ныряли в тепло петербургских сумерек, таща Вадима за собой. А последний и не помнил, когда в последний раз чувствовал себя так спокойно. От прогулок по цветастым проспектам вместе с братом, который указывал на каждую мелочь (то оборванная афиша, то купающийся в фонтане голубь) и его без пяти минут супругом у молодого жандарма оттаивала душа. Если бы не одно «но»: он сильно скучал по Андрею. Большой день уже лежал на горизонте и обещал перемены. На четвёртое утро в доме царила тишина, если не считать нового скандала соседей. Проснувшись, Лёва долго сидел на подоконнике и глядел на двор, где заспанные кошки крались к дощатым ящикам с пищевыми отходами. Его сердечко стучало, как маленькая кузнечная кувалда. — Пора готовиться, — промолвил Максимилиан, обняв его за плечи. Они решили повенчаться в церквушке на окраине: купола там были старыми, а фрески — выцветшими, но от этого место только приобретало особый шарм. Лёвушка облачился в льняную рубашку, вышитую орнаментом по вороту и запястьям, а поверх накинул старенький жилет. Волосы он оставил неприбранными, дабы не выглядеть «прилизанным». Максим надел почти такой же наряд: кафтан, что родился в крестьянском доме, но был доделан руками городского портного, брюки с тёмно-синими узорами и, как завершение образа, — скромный букет полевых ромашек и васильков. Вадим, в отличие от молодожёнов, не отдал предпочтение чему-то деревенскому: он надел строгий сюртук и не менее строгие штаны. За пару минут до выхода он посмотрел на своё отражение в зеркале и сказал: «Что ж, подпоручик жандармерии, ты неплохо выглядишь, даже для столь безумного мероприятия». Священник уже ждал гостей у входа в церковь, облокотившись на покосившийся столб. Когда парни приблизились, он задержал на них взгляд, в котором читалось явное смятение — такая юность, такая дерзость, и всё это — в рамках священных обетов, да ещё под страхом общественного порицания. Но потом кивнул и указал на дверь. Внутри здания пахло сыростью и воском. Половицы скрипели, а единственная прихожанка — девушка в черном платье — мельком взглянула на компанию и ускользнула, словно почуяв, что сейчас здесь свершится что-то, не вписывающееся в обычную церковную канву. Свечи вспыхнули. Священник заговорил: — Любите друг друга, поддерживайте, не отвергайте ближнего вашего… Максимилиан держал Лёву за руку и был бледен, но спокоен. А Вадим, стоя чуть в стороне, сжимал кулаки и осматривался: если вдруг ворвётся кто-то снаружи, всё полетит к чёрту… Но ничего не случилось. Когда священник завершил свою речь, молодожёны коснулись друг друга лбами. — Ну что, — засмеялся Вадим, когда они втроем вышли на улицу, окунувшись в яркое солнце, — теперь вы навеки связаны невидимыми узами. — Именно этого мы и хотели, — подтвердил Максим, а Лёва улыбнулся, прижимая к груди букет. В стенах церкви отныне хранилась их тайна. А над ними, в июльском небе, кричали ласточки. *** Дом дышал тишиной. Вадима не было — он ушёл без просьб и расспросов, оставив молодожёнов наедине с ночью и их новыми именами друг для друга. Лёва вжимался в простыню, не зная, куда себя деть, а кольцо на безымянном пальце его правой руки переливалось бликами обещаний. Максимилиан смахнул слезинку со щеки своего суженого и усмехнулся, начав заново исследовать его лицо — раскрасневшееся, осоловелое и почти иконописное. — Ты даже плачешь от удовольствия, — заметил молодой доктор и едва не потерял остатки самообладания от вида столь покорной, готовой к поцелую «жертвы». — Такой сладкий, неповторимый мальчик. Что же мне с тобой делать? — Молчи, — попросил Лёва, обняв его за шею. — Лучше просто целуй. — Целовать? — Максимилиан склонил голову к покрытой веснушками груди партнёра, обвёл языком контуры его рёбер, и Лёвушка выгнулся, как кошка под тёплой ладонью. — А может, ты хочешь чего-то большего? — Вот… — голос Вознесёнка наполнился каким-то детским восторгом. — Там… Так приятно… — Ты же понимаешь, что я пока ничего не делаю, — Максим сжал худенькие плечи Лёвы, чуть приподняв его над матрасом, — это всё — ты сам, мой искуситель. Посмотри, как ты извиваешься… — Это ты меня заставляешь… — Заставляю? — засмеялся Аграновский и впился в губы Лёвы. Поцелуй получился глубоким, вызвавшим у влюблённых обоюдную путаницу в мыслях и онемение в дёснах. — Ты таешь в моих руках. Что же ты такой чувствительный, супруг? Лёва вскрикнул, когда Максимилиан поочередно поцеловал его пальцы, от оснований до кончиков ногтей. — Какой у тебя вкус. Тебе тоже стоит попробовать. Вознесёнок безропотно приоткрыл рот. — Видишь, какой ты послушный. — Умоляю, Максюта… Доведи меня, я весь горю. Максимилиан задержал дыхание. Каждый раз он думал, что узнал пределы этого мальчика, увидел его насквозь, привык к его искренности, но тот снова умудрялся разрывать его на части. — Какой ты нетерпеливый. Максим склонился ещё ниже, и Лёва буквально встал в мостик на кровати, вцепившись в его волосы. Серебряный ободок чужого обручального кольца заскользил по бедру рыжеволосого парнишки, напоминая, что теперь они с Максютой связаны чем-то большим, чем любовь — чем-то, что останется, даже когда они закончатся. Проснулся Лёва в одиночестве и уже днём — это стало понятно по свету, который разливался по постели и его изнурённому телу. Секунду или две молодожён блуждал сознанием в каком-то послевкусии, где всё оставалось влажным, громким, святым и порочным одновременно. Простыни ещё хранили в себе тепло Максима, а на подушке остались прядки светлых волос. Лёвушка потянулся и нащупал рядом тетрадный лист с текстом: «Не ходи сегодня на работу, Лучик, отдохни. Я вернусь поздно — после больницы пойду на практические занятия при академии, но зато потом принесу тебе много вкусностей. Спасибо за незабываемую ночь». — Вот зачем Максюта меня смущает? Вряд ли он целовал записку перед уходом, но бумага и буквы всё равно дышат его нежностью. Так и не приступивший к своим обязанностям канцелярский работник с трудом поднялся с кровати, натянул рубашку, криво-косо застегнул пуговицы и начал перестилать простыни и одеяла. Всё выглядело чрезмерно красноречивым, непристойным, скомканным — в пододеяльник каким-то чудесным образом вплелись даже комнатные тапочки. — Чирик! — подал голос Крошка, усевшись на плечо хозяина. — Чего ты? — спросил Лёва. — Обижаешься, что мы вчера выгнали тебя из комнаты? Попугайчик доверительно ткнулся клювом в его шею. — Ну вот, мир? Дверь в квартиру открылась — пришёл Вадим. — О, вот это я понимаю: молодожёнский вид! — засмеялся он, кольнув брата голубыми, как надкусанные морозом стёкла, глазами. — Перестань! — попросил Лёва, но румянец уже достиг не только его щёк, но и ушей. — Спасибо, что дал нам… ну… побыть наедине. — Не стоит благодарности, Таракашка. Просто живите так, как вам хочется. Пока это возможно, — в голосе Вадима зазвучало что-то странное — то ли тревога, то ли предчувствие, то ли сожаление. После обеда братья играли в шахматы. — Если я двину коня… — начал Лёва, смотря на фигурки. — То я тебя съем, — подытожил Вадим. — Ты просто блефуешь! — Таракашка, тебе не хватает дальновидности! — Мне хватает лучшего мужа и чудесного брата. А шахматы — так, ерунда. — То есть, ты не собираешься выигрывать? — Нет. Но после шахматного позора младший Вознесенский восстановил свою честь тем, что испёк гору печенья, хотя в процессе и обсыпал пол мукой. Когда солнце пошло на спад, Лёва надел кардиган, зажал в зубах пряник и направился туда, где у Максима проходила практика при академии. Здание возвышалось над улицей торжественно и неприветливо, поэтому гость не поспешил заходить — он просто сел на скамейку и спрятал ладони в рукава. И тут возле него, как по команде кого-то свыше, возникла стайка молодых людей. — Посмотрите, кто здесь! — восхитился высокий из них. — Миниатюрная модель человека! — Да, такой крошечный, рыженький, — подхватил другой, — и веснушчатый! Лёва засмеялся и зачем-то похлопал себя по щекам. — Я — не открытка, а живой юноша! — Видели? Он ещё и дерзкий! — Сколько тебе лет? Ты студент? — По возрасту — да, по состоянию души — не уверен. — Ты кого-то ждёшь? — Да. Максюту. — Что это за имя такое? — Максимилиана Аграновского. — А, знаем-знаем. А кто ты ему? — Я — его Лёва. Будущие медики обменялись многозначительными взглядами. — Его Лёва? Как интересно. — Друг, — поправился Лёвушка, осознав, что брякнул лишнего. — А вы что подумали? — Ты как солнечный зайчик, — продолжил тот юноша, что ранее восхитился его миниатюрностью. — Я бы спрятал тебя в свой карман. — Меня нельзя в карман! Я там затоскую! — А что тебе нужно, чтобы не тосковать? — Не что, а кто: Максюта. Ровно в этот момент из здания вышел Максимилиан, и Лёвушка вскинул голову. — О, а вот и твой друг! — не смог промолчать один из переговорщиков. Аграновский заметил студентов и выражение лица Лёвушки — и всё понял. — Пойдём домой, супруг, — сказал он так, чтобы услышал только Вознесёнок. *** Вадим провёл с ребятами ещё два дня — тёплых, медленных, семейных, наполненных разговорами, сюрпризами и прогулками, во время которых Лёва убегал вперёд, запутывая свет фонарей в своих волосах, а Максимилиан ловил его за плечи. Они прохаживались по сыроватым аллеям Летнего сада, пили чай у окна, играли в шахматы и карты, слушали ругань соседей из-за пропавшей ложки, а однажды даже стояли на пристани и смотрели на уходящие в финляндскую даль баржи. Но время истекло, и Вадим покинул столицу, потеряв на ступнях вокзала последние тени сомнений. Родной город встретил его привычной суровостью, криками носильщиков и запахом меди. Андрея на перроне не оказалось. Поначалу Вадим не придал этому значения и решил подождать — строгий с виду, но нежный в душе подполковник не был обязан появиться здесь секунда в секунду, но спустя пятнадцать минут нахмурился, а спустя двадцать — шагнул в тень колонны и прислушался, явно ожидая, что сейчас рядом раздастся знакомый голос: «Мой хороший, ты не замёрз?» Но нет. Никого. И тут Вадима осенило: он назвал Андрею неправильную дату своего возвращения! — Охренеть, — выдохнул подпоручик. — Вот я идиот! Теперь ему оставалось только пойти домой, а там — дождаться утра. Следующий день с самого начала выдался скомканным, как рубашка, на которой спали. — «А что, если снова рискнуть?» — подумал Вадим. Это было безумием. Неслыханной глупостью. Но он всё-таки надел только пальто, которое пахло дождём, табаком и чем-то ещё — знакомым, родным, как память о руках Андрея, что сжимали его запястья над кроватью. Воронцов иногда шутил, что его любовнику идёт смелость. — Смелость, — вдруг хмыкнул Вадим. — Нет, милый, это не смелость, а чистейший расчёт. По дороге на службу его сердце колотилось неровно, но не потому, что он боялся. Нет. Это было что-то другое — предвкушение и потребность побыстрее оказаться в поле зрения Андрея, услышав его подбитый утомлением голос: — «Ты снова пришёл так? Ничего под пальто?» Но судьба сыграла с юным романтиком злую шутку: придя в корпус жандармов, он сразу столкнулся с одним из старших сослуживцев, а тот выдал: — Вознесенский, почему вы не в зале? У нас сегодня внеплановое собрание. — Как?! — Вот так. Генералы решили в пух и прах разнести наш бардак. — «И что делать? Уходить нельзя, оставаться — тоже». — Быстрее! — Подождите, мне нужно переодеться. — Вы издеваетесь? Не до этого сейчас! И Вадим всё-таки пошёл в зал. Там уже сидели склонившиеся над бумагами офицеры и что-то оживлённо обсуждающие генералы. — Вознесенский, снимите пальто! — прозвучало как гром среди ясного неба. — Вы не на улице! — Я… — начал очень молодой и очень бестолковый жандарм. — Вы намеренно тянете время? И тут раздался хрипловатый смех. — Андрей Валентинович! — возрадовался Вадим, повернув голову в сторону. — Оставьте Вадима Дмитриевича, господа, — попросил Воронцов. — Полагаю, он просто стесняется своей измятой униформы. — Да-да, — подтвердил Вадим, пока его пульс скакал где-то в области горла. Но, когда все отвернулись, губы Андрея шевельнулись в беззвучном: «Ты безумец». А по венам Вадима разлился восторг. Собрание пошло своим чередом. Вознесенский сидел в пальто, сжимал в руках сложенный вдвое лист бумаги и слушал, как генералы клеймят жандармов за нерешительность, хаос в делопроизводстве и отсутствие инициативы в расследованиях. — Последнее особенно касается молодого поколения, — распалялся один из ораторов. — Подпоручики и корнеты, что с вами? Почему вы не чувствуете себя личностями, не высказываете своего мнения, а только курите под лестницей? Но, должен признать, есть и исключения: например, Вадим Вознесенский. Он не боится серьёзных расследований и уверенно ведёт дела с документацией. — Благодарю, — отозвался Вадим. — Так может, отправим нашего исполнительного сотрудника на задание? — вдруг вмешался Корнилов. — В деревню Чермошку. Там у одной старушки пропали драгоценности: дело незначительное, но шуму много. — Я с радостью поеду, — не стал спорить Вознесенский. Он готов был включиться во что угодно, лишь бы не сидеть в пустой квартире вечерами; особенно теперь, после того, как побывал в гостях у Лёвы и Максима. — Но только если меня сопроводит Воронцов. Корнилов стиснул зубы. — С какой стати? Он нужен вам в качестве наставника или друга? — А разве одно мешает другому? Мне легче работать с тем, кто обучал меня с самого начала, кроме того, мы понимаем друг друга с полуслова. Вы сами нас за это хвалили. — Хвалил… — на лице Корнилова появилось нечто такое, отчего могло стать не по себе даже самому опытному блюстителю правопорядка. Он, чёрт возьми, всё знал. Андрей сделал вид, что всерьёз размышляет над предложением, и что очарование его ученика здесь не играет роли, а потом дал ответ: — Если требуется моя помощь, я не против поехать. — Вознесенский, вам всё-таки нужно научиться работать не только с Воронцовым, — сказал Корнилов. — Но я не стану назначать вам другого напарника; по крайней мере, пока. Завтра отправьте рапорт и заберите документы. Надеюсь, вы не подведёте. — Не подведём, — улыбнулся Андрей. И день перестал быть скомканным. *** Во дворе главного государственного полицейского органа было шумно: офицеры расходились, вышестоящие всё ещё о чём-то беседовали между собой, несколько посыльных сновали туда-сюда, но Вадим замечал только Андрея. Их отделяли друг от друга лишь несколько шагов — почти смехотворное, но непреодолимое расстояние. Чужие глаза вокруг смотрели с любопытством, и они это чувствовали. Андрей расстегнул верхние пуговицы мундира, обнажив ключицы — гладкие, крепкие, тёплого оттенка, как у демона, заманивающего простого смертного на край пропасти. Вадим смотрел. И смотрел. И смотрел. Пока Андрей не щёлкнул пальцами прямо перед его носом. — Мой дорогой, погляди сюда, — подполковник указал на своё лицо. — Нет, не сюда, — теперь его рука легла на ключицы, — а вот сюда. Вознесенский поднял взгляд. — Зачем ты согласился поехать в деревню? — Ты тоже согласился. — У меня не оставалось выбора: я не мог отказать тебе. А вот ты мог отказать Корнилову. Я — подполковник, профессионал своего дела, имеющий множество грамот и орденов, теперь буду расследовать абсолютно пустяковое дело в какой-то Тмутаракани! — Будь проще. Для нас это лишь новая возможность побыть наедине. — Да тише ты! — Днями будем общаться с деревенскими чудаками, а ночами — отдыхать на сеновале. И они поехали. Кибитка покачивалась на ухабах, колёса скрипели. Андрей сидел как-то официально, скрестив руки на груди, а Вадим устроился свободно, откинувшись на спинку и вытянув ноги. — Как съездил в гости? — первым нарушил тишину Воронцов. — Остался доволен? Как поживает Лёва? — С Лёвой всё отлично. Представляешь, они с Максимилианом тайно обвенчались. Ты бы видел, каким мой брат был на церемонии: неимоверно счастливым, даже сияющим. А Максимилиан смотрел на него так, будто готов был свернуть горы и сжечь все церковные книги, если бы хоть одно слово из них объявило их союз недействительным. Андрей промолчал. Вадим отвёл взгляд к окну кибитки. — Я впервые узрел что-то настолько чистое и красивое. И впервые понял, что в моей жизни подобного не случится. Я не жалуюсь, не подумай. Но мне грустно: я на миг заглянул в чужую сказку, а потом двери захлопнулись, оставив меня в реальности. Руки Андрея, до этого спокойно лежавшие на коленях, сжались в кулаки. — Ты говоришь чушь. — Прости, что? — Что услышал. Ты несёшь абсолютнейшую чушь. — Но ведь это правда. — Нет. Жандармы посмотрели друг на друга — настойчиво, испытующе, в попытке понять, кто первым отвернётся. — Не стоит так мрачнеть, Андрей Валентинович, — не выдержал Вадим. — Буду мрачнеть столько, сколько захочу. Кибитка въехала в Чермошку с едва слышным стуком. Деревня оказалась маленькой, но колоритной — деревянные дома с кривоватыми заборами, пахучие палисадники и ленивые куры. А вот местные жители были совсем не ленивыми. Как только транспорт остановился, из-за плетней выглянули головы. Из-за сарая выкатилась баба в пёстром переднике, у колодца прекратили разговор два мужика, а мальчик с облезлым котом подмышкой открыл рот и чуть не уронил животное. — Кого это к нам принесло? — раздалось шёпотом. — Городской народ! — Гляди, мундиры-то как блестят! — А тот, что повыше, суровый такой, важный! А второй — ох, лукавый парень, сразу заметно! — Луша, ты положила глаз на жандарма? — А что, я ещё ого-го! Андрей почувствовал себя тигром, случайно попавшим в загон с курицами — вроде бы они не опасны, но всё равно как-то не по себе. — Видал, как нас встретили! — ткнул его локтем в бок Вадим. — Можешь спрятаться обратно в кибитку — я скажу, что тебе стало плохо. — Да ты что! Я же в восторге! Из ближайшего дома выскочила маленькая, но удивительно живая старушка: её губы дрожали от волнения, а руки порывались то к одному, то к другому мужчине, будто она собралась проверить, достаточно ли те упитаны и ухожены для столь серьёзного дела. Это была Евдокия Филимоновна — та самая бедолага, у которой украли драгоценности. — Слава тебе, Господи! — воскликнула она. — Жандармы приехали, вот теперь-то мои серьги и крест найдутся! — а потом схватила Вадима за рукав и потащила за собой. — Идём, милок, нечего тут стоять! Вознесенский едва не споткнулся, но пошёл за потерпевшей. Андрей решил не отставать. — Рассказывайте подробно, что у вас произошло. — Ох, милостивцы мои, беда страшная! — запричитала старушка, заведя гостей в свою обитель, где пахло пирогами и ладаном. — Я утром встала, сундук открыла, а там пусто! — Сундук был заперт? — уточнил Андрей. — Да на засове стоял, и ключ под подушкой у меня! Только вот засов утром оказался сдвинут, а ключ лежал как ни в чём не бывало. — А кто-нибудь посторонний мог зайти в дом? — Ну, внуки забегали, соседка Варвара, кузнец Аркашка… Да все свои, кого же подозревать! С улицы донеслись крики — местные жители начали с удвоенным азартом судачить о визитёрах: одна женщина заявила, что Андрей напоминает ей её покойного мужа, а мальчишка с облезлым котом нарисовался у окна, дабы поближе рассмотреть Вадима. — Чего тебе, малец? — спросил Вознесенский, который никогда не испытывал тёплых чувств к детям. — А ты вправду умеешь ловить воров? — улыбнулся сорванец. — Время от времени. — А если вор — не человек? — Что ты имеешь в виду? — Просто у нас тут по ночам ходит Чёрный Барс. — Кто?! — Барс: вор, который не оставляет следов. — Ну что, подполковник, — съехидничал Вадим, заметив, что Андрей тоже слушает, — вы ведь за крупные расследования, так? Вот вам дело века! Андрей вздохнул так тяжело, что за окном с ветки слетел воробей. — Господи, Вадим… *** После недолгого, но бурного разговора с Евдокией Филимоновной Вадим и Андрей решили осмотреть деревню. Во-первых, так они могли лучше понять обстановку, а во-вторых, Вадиму безумно нравилось наблюдать, как Андрей реагировал на простую жизнь. Мужчины шли по главной дороге, усеянной следами босых ног, копыт и тележных колёс. — Что скажешь? — Вознесенский закинул руки за голову и прищурился от солнца. — Чувствуешь, как пахнет деревней? Свобода! Коровы, курочки, покос! — Это воняет навозом. — Ты просто не умеешь радоваться жизни. Как только они свернули за угол, им навстречу вышла баба в фартуке и подбоченилась так, будто собиралась сразиться с нечистым: — Жандармы? Вадим кивнул. — Мне нужна помощь. — Мы уже работаем над делом Евдокии Филимоновны. — У меня беда посерьёзнее! — Какая? — У меня пропал хряк! Огромный, как наш кузнец! Ещё утром был, а вечером — как корова языком слизала! — Хряки, коровы… Это не входит в наши служебные обязанности. Женщина едва не пробуравила законников глазами, но высказать недовольство вслух не осмелилась. Далее Вадиму и Андрею встретился кузнец Аркашка — здоровенный, и с бородой, в которой наверняка возможно было спрятать ворох гвоздей. — Городские, значит? — ухмыльнулся мужик. — Вы что-нибудь знаете о пропавших драгоценностях Евдокии Филимоновны? — в лоб спросил у него Вадим. — Я-то? Нет! Но слыхал, что ночью кто-то по деревне шастал. — Что ж, спасибо за содействие. В довершение всего, когда гости деревни проходили мимо старого сарая, из-за забора высунулся лохматый мужичонка и пробасил: — Не ходите туда, господа. Там проклятое место. Андрей устало вздохнул. — Какое ещё проклятое место? Где оно? — Вон там, за рекой! Никто туда не ходит, дабы не сгинуть! — Андрей Валентинович, — посерьезнел Вадим, — вы ведь не хотите сгинуть? — Я хочу сгинуть подальше от тебя. Когда стемнело, возник вопрос: где ночевать визитёрам? — А некуда вам податься, — развела руками Филимоновна, — у меня места нет, у других — тоже. — И что делать? — начал злиться Андрей. — Вадим, я тебе говорил… — На сеновал пойдёте, — решила старушка. — Да, там сыровато и комары кусаются, но вы, служивые, привыкшие к жестким условиям. — Всё как я мечтал, — еле слышно шепнул Вознесенский. Сеновал встретил влюблённых тёплым дыханием лета и пыльцой, танцующей в серебристом свете. — Да здесь прямо сказка! — не стал скрывать свой восторг Вознесенский. — Только крысы, наверное, ещё есть. — Вряд ли, — откликнулся Андрей, бросив вещи в угол. — Если бы они были, ты бы уже услышал их писк. — А ты — специалист по крысам? — По тебе уж точно, — съязвил Воронцов, наблюдая за тем, как Вадим начал устраиваться на своём импровизированном ложе, предварительно разувшись, стянув китель и оставшись в одной рубашке. Чёрт, он даже не представлял, как сладко выглядел. — Ты всё такой же, Вадим. — В каком смысле? — Всё такой же невозможный. И прежде чем Вадим успел что-то сказать, Андрей закрыл ему рот поцелуем. Лишь через минуту подпоручик сглотнул, обхватив мускулистые плечи. — Андрей… — Да? — Воронцов провёл подушечками пальцев по его лицу, скулам и горлу, спустившись к груди. — Ты понятия не имеешь, как я скучал по тебе. — Ты… Ты… — Что? Скажи. — Ты сволочь. — С этим не поспоришь. Но ты ведь хочешь меня, не так ли? Но мужчины не успели отдаться всему, что чувствовали, потому что тишину ночи вдруг разрезал душераздирающий визг. — В чём дело?! — Андрей резко сел и машинально потянулся к своему поясу, собираясь выхватить оружие. — Погоди. Знаешь, на что это похоже? — прислушался Вадим. — Вернее, на кого… На очень испуганного хряка! — Нет, — Воронцов тут же попытался отвернуться. — Да. — Не смей, мой дорогой. Но Вадим уже стряхнул с себя сено и спрыгнул вниз. — Андрей, ты хочешь, чтобы несчастный поросёнок пострадал?! — Мне плевать на поросёнка! — Ты бессердечен! — А ты — дурак. Но, как ни странно, вскоре они вместе шли по дороге, навстречу приключениям, а подозрительный звук становился всё громче. — Стой, смотри! — Вадим нагнулся и потрогал землю. — Что? — Следы! На дороге виднелись отпечатки копыт. — Кажется, хряк всё-таки существует. Визг доносился из-за лесочка. Жандармы ускорили шаг и наткнулись на странную картину: посреди поляны стояли трое парней, возящихся вокруг бочонка и привязанного рядом хряка. — Что тут происходит?! — спросил Андрей. Двое из собравшихся подскочили на месте, а третий — опрокинул бочонок, из которого потёк крепко пахнущий напиток. — Здравствуйте, господа жандармы! — Чего это вы среди ночи с хряком дела имеете? — Так он заблудился! Бежал-бежал, а мы такие: стой, поросёночек, не теряйся! — И привязали его к дереву? — Чтобы он не потерялся окончательно. — И это вы рассказываете подполковнику жандармерии? — Ну ладно. Мы просто хотели обменять животинку на самогон. — Великолепно! — Это же лучший хряк в деревне! Хозяйка его каждую неделю чистит щёткой! — Да вы что, — цокнул языком Вадим и потрепал хряка за ухом, — это ведь живое существо, а не товар для подпольной сделки! «Живое существо» нежно хрюкнуло в ответ. — Вы понимаете, что мы должны вас оштрафовать? — потёр переносицу Андрей. — За что?! Мы просто ошиблись! — Ошибка — это когда пошёл в торговую лавку за хлебом, а вернулся со связкой лука! А вы — преступники. — Ну не надо так, начальничек… Вадим закатил глаза. — Ладно, берите вашего поросёнка, возвращайте хозяйке и забудьте про самогон. — Да-да! Конечно! И парни развязали хряка, который тут же рванул назад в деревню. — У тебя потрясающий дар, — заметил Андрей, когда они с Вадимом уже возвращались на сеновал. — Ты умеешь превращать любое расследование в цирк. — Спасибо. Вдали залаяла собака, захлопнулась ставня, кто-то крикнул «иди спать!» — и ночь снова обрела тишину. *** Утро в деревне началось с петухов, которые орали так, будто участвовали в состязании по громкости. Вадим ворочался в сене, натянув одеяло на голову, но это не помогало. Рядом с ним уже сидел Андрей — он умылся, разгладил мундир и, в целом, привёл себя в порядок. — И когда ты всё успел? — простонал Вадим. — Представь себе, некоторые не умеют валяться под одеялом до полудня. — Эти «некоторые» просто не ценят сон. Андрей нежно тронул его за плечо. — Давай, служба ждёт. Первым в списке подозреваемых по текущему делу оказался кузнец Аркашка. Жандармы нашли его на заднем дворе кузнецы, где он, покачиваясь, пел что-то про молодость, гулянки и нечистую силу. — Доброе утро, Аркадий, — поздоровался Воронцов. — А чего, уже утро? — искренне удивился мужик. — Понимаете ли, нас терзают смутные догадки: не вы ли взяли драгоценности Евдокии Филимоновны? — Да вы что! Я — честный человек! — Смотрите, потерпевшая говорила, что сундук был заперт на замок. А вы ведь бывали в её доме. Может, вы случайно унесли ключ? — Нет, — кузнец схватился за бороду. — Но меня могли подставить! — И кто же? — Чёрный Барс! — Андрей Валентинович, оставьте его в покое, — попросил Вадим. Он заметил, что Аркадий нетрезв, а значит, продуктивной беседы с ним получиться не могло. — У нас есть и другие подозреваемые. Молочница Анфиса, мощная баба с руками, способными свернуть любого в бараний рог, встретила гостей недовольным взглядом из-под платка и вопросом: — Чего вы тут шатаетесь? — Работаем, Анфиса, — не растерялся Вадим. — Вы слышали ночью звуки у дома Евдокии? — Слыхала! — И? — И ничего! Шорохи какие-то, возня. Я окошко приоткрыла, а там — тень! — Какая? — Человеческая! — Вы можете вспомнить, какого роста был человек? — уточнил Андрей. — Как ваш напарник, — ответил женщина, указав на Вадима. — Спасибо. Мы учтём ваш рассказ. На выходе с хутора к законникам примчался мальчишка Ванятка. — Господа жандармы, я вам помогу! — заявил он. — Ты что-то знаешь? — прищурился Андрей. — Я видел Чёрного Барса! — Снова ты со своим Барсом! — Ага! Он по крыше Евдокии лазил! — И почему ты не сказал об этом раньше? — Потому что боялся, что вы мне не поверите. — Правильно боялся. Последней в списке оказалась Дарья — женщина с пронзительными глазами и тихим, но властным голосом. В округе оную называли ведьмой. — Мы расследуем пропажу драгоценностей Евдокии, — в который раз за день отрапортовал Андрей. Дарья перевела взгляд с одного визитёра на другого. — И почему вы пришли ко мне? — Вы её избегаете. — Это не преступление. — Но подозрительно. — Подозрительно — это когда жандармы спят на сеновале. Андрей услышал, как Вадим смущённо хихикнул. — Я не избегаю её, — продолжила Дарья. — Просто у нас старые счёты. Я — травница, а она — богомолка. — А ночью вы находились дома? — Да. Я варила настой. Хотите попробовать? — Нет, спасибо. — А зря. Он бы вам пригодился. Когда настала пора возвращаться в центр деревни, Вадим потянулся и хмыкнул: — Ну что, подполковник, к чему нас ведут улики? — К тому, что нас окружают сумасшедшие. — Зато интересно! — Ты действительно считаешь, что это расследование достойно нас? — Нет. Но мне нравится быть здесь с тобой. Андрей засмеялся. Потому что ему нравилось то же самое. *** Ночь пахла звёздами и чем-то сладковатым, почти детским, — может быть, разлитым на крыше молоком. Андрей проснулся от холода и сначала попытался поглубже зарыться в сено, но потом напрягся — рядом не было ни знакомого дыхания Вадима, ни его рук, что обычно обнимали Андрея, не прося ничего, кроме права присутствовать. Воронцов сел и пригладил растрёпанные волосы. Скомканное одеяло с белёсым следом в сгибе ткани, следы зубов на его груди, лёгкая болезненность в плече — всё являлось доказательствами того, что совсем недавно они с Вадимом разрывали тишину стонами и короткими вдохами, похожими на затяжки папирос. Но теперь Вадим исчез. — Мальчик мой? — позвал Андрей, но в ответ услышал только безмолвие. Он вылез из сена, накинул одеяло на плечи и вышел на улицу. Мир за пределами сарая был окутан влажной темнотой: в деревенских окнах погасли лампадки, природа замедлила дыхание, оставив только стрекот саранчи и ворчание петуха. А на ведущей на чердак лестнице сидел Вадим — босоногий, в ночной рубашке. Он смотрел в подзорную трубу и был полностью погружен в созвездия, которые явно могли сказать ему больше, чем люди. Андрей загляделся на его спину с гладким изгибом лопаток и тихо сказал: — Я не знал, что ты увлекаешься астрономией. Вадим чуть дёрнулся, но не отвлёкся от своего занятия. — Я сам не знал. Но раз брат подарил мне эту штуку — значит, ею надо пользоваться. — И что ты видишь? — Одновременно всё и ничего. Просто красивый беспорядок. — А можно мне попробовать? — Конечно. Андрей взял трубу в руки и поднёс окуляр к глазу. — Надо же. Там Орион! — И что в нём необычного? — Он вечен. Одни звёзды умирают, другие рождаются, а Орион — всё тот же. — Да ты прямо лирик! Андрей опустил трубу, а потом решил узнать то, что уже который день не давало ему покоя: — Вадим, у тебя в Петербурге никого не было? Ты ни с кем не познакомился? Вадим улыбнулся, как человек, который не ожидал услышать подобный вопрос, но обрадовался ему. — Нет. Можешь даже написать Лёве и убедиться. Я всё время был с ним. А ты? У тебя никого нет? Ну, кроме меня и супруги? — Нет. — Какие мы с тобой верные. — Дурак. — Да, я знаю. — А может, искупаемся? — Сейчас? Посреди ночи? — А почему бы и нет? Я не признаю времени суток. Я признаю только желания. Они вернулись в сарай, наскоро натянули одежду — лёгкие рубахи, брюки и ботинки. Пока Андрей застёгивал пуговицы, Вадим топтался на месте, разминая пальцы ног, будто уже чувствовал прохладную воду на коже. А потом они пошли. Река дремала, но успевала шептаться с ветром, перекатывать лунные отблески с волны на воду и дышать глубоко и спокойно, словно она являлась не водой, а живым существом. Андрей остановился у берега и начал раздеваться. Ночь рассыпала по нему свои отблески, очертила его плечи, руки и спину. Под напряжённой кожей двигались мышцы, не выпирая, а играя и отзываясь на малейшее движение. Он шагнул в воду, не вздрогнув, а просто растворившись в ней, как в давно знакомой среде. — Вадим, ты идёшь? Вознесенский разделся не так театрально, как его напарник, да и в реку вошёл с испуганным «ой». Андрей ждал. Некоторое время они просто смотрели друг на друга, но затем Воронцов поймал Вадима за шею, притянул к себе и поцеловал. А река вокруг всё шумела. *** Рассвет прокрался в деревню на мягких лапах, наполнив мир приглушённым золотом. Андрей ещё спал, и в любой другой день Вадим бы восхитился его гладиаторским видом, его распростёртым посреди ложа здоровым телом, но сегодня молодому жандарму было не до этого — его мучил жар, а мышцы ломило, как после дня в седле. — Андрей, — позвал бедолага. — Что? — нехотя, но быстро выплыл из сна Воронцов. — Мне плохо. — Простудился? Ты же знаешь, где у нас лежат лекарства, возьми. Но Вадим не отправился на поиски таблеток и даже не заворчал в ответ. Он только ещё теснее прижался к своему возлюбленному и повторил: — Мне вправду плохо. И только тогда Андрей коснулся его лба и понял серьёзность ситуации. — Чёрт, да ты весь горишь! Не двигайся, слышишь? — Но нам же… — Я сказал: не двигайся. И это был приказ не старшего по званию, а обычного человека, которому не всё равно. Вадим смирился со своей участью и затих. Сквозь забытье он услышал сначала шорохи, а затем — шаги Андрея и плеск воды. — Не бойся, мой хороший, — пробормотал Воронцов, опустив на лоб своего подопечного влажную тряпку. — И какого чёрта мы ночью полезли в реку?! — Ты сам предложил. — Но ты мог бы отказаться. — А ты мог бы не целовать меня, зная, что в деревне быстро расползаются слухи. — Мог бы. Но не хотел. Достаточно, что я в последнее время почти не целовал тебя на службе. Вадим наблюдал за происходящим сквозь полузакрытые веки. Андрей заботился о нём — не просто исполнял долг и пытался сбить температуру, а делал что-то большее. — Лежи здесь. Сегодня я справлюсь без тебя. Вознесенский попытался возразить, но Андрей оставил ему медикаменты, оделся и вышел на улицу. Деревня уже проснулась: кто-то из местных разводил огонь в печи, кто-то ругался с курами, а кто-то вытряхивал половики с такой яростью, будто в них жило само зло. Воронцов уже собирался пойти к Евдокии, но наткнулся на Ванятку — тот копался в траве и что-то бормотал. — Что ты здесь делаешь с утра пораньше, сорванец? — полюбопытствовал жандарм. — Разведку провожу, — ответил мальчишка. — Хотите увидеть Чёрного Барса? — Вань, я тебе, кажется, уже говорил, что воровская кличка — это одно, а животное — совсем другое. — А я не про животное! Барс — это Барс. И я знаю, где его искать. — Ты предлагаешь мне пойти за тобой? — А вы боитесь? — Веди. Но если ты врёшь, я заставлю тебя чистить мои ботинки. И Ванятка повёл своего нового знакомого по узким тропинкам, через заросли и мостик. — Долго ещё? — уточнил Андрей. — Мы почти на месте. И вот они добрались до очередного амбара, засыпанного хворостом и мхом. — Глядите, — велел мальчишка, кивнув на щель между досками. Андрей заглянул внутрь и увидел сидящего в сене человека: молодого, худощавого, закутанного в лохмотья, с чёрными, как уголь, волосами. На его запястьях «красовались» старые порезы, а глаза светились голодом — не звериным, а каким-то отчаянным и испуганным. — Это Барс, — пояснил Ванятка. — Он тут давно живёт. Никто не знает, откуда он пришёл и даже как его зовут по-настоящему. Он никогда не нападает, не дерётся, но иногда ворует помидоры и капусту. А теперь, видно, перешёл на украшения. — И он лазил по крыше Евдокии? — Да! Андрей толкнул дверь амбара. Та скрипнула, рассыпав труху. Барс поднял руки и взмолился: — Не стреляйте, господин жандарм! — Я и не собирался. Но мне нужно узнать правду: кто ты, парень? Откуда пришёл? — Я — Барс. — А настоящее имя? — Я его забыл. Я — сирота, бывший ученик часовщика. Много лет назад мой учитель умер, мастерскую закрыли, а мне сказали: «Иди, ищи себе новую жизнь». И я пошёл. Куда — сам не знал. Спал в подвалах, ел то, что находил. Бывало, нанимался на случайную работу, но везде находился кто-нибудь, кто смотрел на меня с отвращением и спрашивал: «А что ты здесь делаешь?» Андрей обратил внимание на пальцы Барса — те были тонкими, лёгкими и подвижными, созданными для кропотливой деятельности. — Из тебя бы получился хороший часовщик. — А деревня — неплохое место. Единственное, откуда меня не гонят палками; правда, только потому, что считают не человеком, а мифическим существом, вроде странствующего домового. Забавно, правда? — А крыша… — Я тогда искал место для ночёвки. В амбаре было холодно, на земле — сыро, а крыша — сухая. Ванятка, слушая разговор взрослых, молчал. И, наверное, впервые за всю свою пока ещё недолгую жизнь выглядел не озорным, а грустным. — Я ничего ни у кого не крал, кроме овощей, — признался Барс. — Бродяга с чем-то по-настоящему ценным в кармане — это смертник. Андрей отошёл к дверному проёму. Молодой человек не лгал — это было видно. И оставлять его здесь, среди сырости и плесени, в вечном страхе оказаться выгнанным, было бы непорядочно. — Скажи, а ты не хочешь уехать в город? — Вы серьёзно? — Вполне. Например, в Нижний Новгород, где ты смог бы начать новую жизнь под человеческим именем. — Я не думал об этом. Да и зачем вам помогать мне? — Затем, что ты — хороший парень с нехорошей судьбой, а не дух — оборванец с прозвищем. — Вы слишком сентиментальны. — Возможно. Но если я оставлю тебя здесь, ты либо умрёшь от голода, либо попадёшь на каторгу за кражу мешка с мукой. Барс и сам всё понимал, но не мог поверить, что ему предложили реальный выход из положения, и не в обмен на что-то, а по доброте душевной. — Ты умеешь работать руками, так? — уточнил Андрей. — Не знаю. Я очень давно ничем не занимался. — Если ты будешь хорошо себя вести, я найду для тебя жильё и работу: в Нижнем Новгороде точно нужны часовщики, ювелиры и даже медицинские инструментальщики. — Вы что, законник с сердцем? — Да. Бывают и такие. Ванятка кусал губы и мял в руках стебель травы: происходящее вызывало у него огромнейший интерес. Барс посмотрел на него и поёжился: он побаивался детей, потому что те имели привычку швыряться в него мелким мусором. Но в присутствии жандарма ему становилось спокойнее. — Я подумаю. — Хорошо. Значит, пока ты останешься здесь и постараешься не попадаться никому на глаза. — Барс, а хочешь, я принесу тебе еду? — вдруг подал голос Ванятка. Юноша кивнул. С каждой секундой ситуация становилась для него всё более неловкой. — Тогда договорились, — постановил Андрей. Когда они с Ваняткой вышли из амбара, тот спросил: — А вы вправду думаете, что он не испугается и не сбежит отсюда? — Я думаю, он уже начал верить, что может не бежать. *** Вадим проснулся медленно, как человек, который до последнего цеплялся за свои грёзы, всё-таки был вытянут в реальность. Его голова кружилась, но не так, чтобы рухнуть — скорее, словно в мозгу случился бал, где пара невидимых вальсирующих напилась до потери координации. Горло саднило, но жар исчез. Андрея рядом, конечно, не оказалось. Вадим зевнул и понял, что ему скучно: значит, пришла пора отправиться на поиски напарника. Бабы стирали у колодца, забрызгивая друг друга водой и вспоминая, кто когда женился, да каково оно было — ох, в те-то годы! Старики устроились на завалинке, куры гуляли, как чиновники на банкете, и только суровый петух держал всех в страхе. А Вознесенский встал посреди этой композиции и поразился. Раньше он думал, что разговаривать умели только люди. Но ошибся. Здесь говорило всё: травинки и кустики что-то нашёптывали друг другу, вода в ручье бубнила, перекатывая своё стеклянное тело с камня на камень, ветер заигрывал с небом — раздувал его облака так, что те рассыпались по горизонту сахарной ватой. — «А что, если перебраться сюда насовсем?» — подумал Вадим. — «Нижний Новгород, конечно, интересен и наполнен возможностями, но похож на заколдованное зеркало — тронь его поверхность, и тебя затянет в темноту, где вечно скользят лица, и ты уже не знаешь, которое из них — твоё. А тут — тепло, просто и живо. Я бы завёл коня, гулял босиком по траве и пил парное молоко. А Андрей… В нём ведь столько силищи, что он смог бы и землю пахать, и бани на заказ строить. Он бы приходил с работы, снимал одежду и целовал меня молча, будто речь — это слабость… Тьфу, всякая блажь в голову лезет! Видимо, у меня опять поднялась температура». — Эй, парень, — вдруг раздалось слева. Вадим посмотрел туда — там сидел седой, скрюченный, но очень колоритный старик. — Ты куда направляешься? Надеюсь, не к проклятому месту? — Опять? Я уже слышал об этом месте. — Не ходи туда, сынок. — Да что там? Объясните толком! — Зло. — Какое? — Старое. — Как вы? — Нет. Ещё старее. — Оно за рекой? Старик не ответил, а просто ушёл, оставив Вадима наедине с любопытством. — Во теперь я точно туда отправлюсь! — решил служитель закона. Он быстро добрался до реки, пересёк её и увидел крест — покосившийся, изъеденный временем, но упорно держащий свою вахту. — Что это за крест? — спросил Вадим у проходящего мимо мужика. — Зачем он здесь? — Сто лет назад здесь утопили парня, — ответил тот. — За что? — По ошибке. Обвинили в краже и устроили самосуд. Потом нашли настоящего вора, но было поздно. И вот, в память о нём поставили крест. А по ночам здесь слышатся звуки плача. — Кто-нибудь разбирался в этом? Пробовал подойти поближе, всё осмотреть? — Таких дураков не находилось. — А теперь нашёлся. Вадим провёл день безмятежно: гулял, жевал травинки и любовался природой. А потом стемнело. В округе воцарилась тишина, которую нарушали только всплески рыбы в реке. Но вдруг Вознесенский услышал нечто: плавный, протяжный звук. По его спине пробежал холодок, но он не сдался. В конце концов, он — служитель закона. А закон требовал разобраться. Он ощупал землю ладонями и подполз к кресту. Звук усилился. — Что за чертовщина… Вадим нашёл палку, разрыл ею почву, откинул камешки и увидел уходящий вниз разлом. Между крестом и землёй находилась полость, а внизу гудел воздух. Он изменял свою тональность из-за ветра — стоило тому дунуть чуть сильнее, и крест начинал дрожать, создавая стоны. — Ох, тут обычная физика! Вознесенский выпрямился, утер пот со лба и ещё долго слушал «потустороннего плакальщика». Получалось, что никто ничего не выдумал, просто совпало так, что погода и время превратили символ памяти в легенду. — Прошло сто лет, — прошептал Вадим, погладив крест, — а ты всё ещё плачешь. Я не знаю твоего имени, парень. И никто уже, наверное, не знает. Но я скажу за всех: прости. И в самом сердце пустоты, на грани слуха, раздался то ли новый вздох, то ли «спасибо». Вадим задрожал. Крест больше не издал ни звука. *** Река перекатывала на поверхности тусклый отблеск солнца. Андрей опирался спиной о дерево, сжимая в пальцах сухую былинку, а Вадим валялся на земле и лениво разглядывал небо. — Расследование века, — захохотал Воронцов. — Мы так и не нашли драгоценности Евдокии Филимоновны, зато спасли хряка от обмена на самогон, решили вывезти из деревни бродягу и даже раскрыли тайну проклятого места. — Всё это, конечно, интересно, но… — протянул Вознесенский. — Но пора заняться тем, за чем мы сюда приехали. А то местные начнут думать, что мы здесь отдыхаем за казённый счёт. Предлагаю поднять вопрос с обменом: вдруг кто-то сдал драгоценности за товары или услуги? И проверить слухи — украшения могли уйти в соседнее село. — И всё это нужно сделать сегодня? — ахнул Вадим. — Конечно. — А можно ли перед тем, как мы станем такими серьёзными, позволить себе чуточку безумства? — Например, снова искупаться обнажёнными? — Почему бы и нет? Но для этого нам придётся дождаться ночи. А сейчас… Потанцуем? — Здесь? На берегу реки? Вадим, ты в своём уме? У нас даже музыки нет. — А мы представим, что есть. Вадим поднялся на ноги. Пальцы Андрея легли на его талию. — Закрой глаза, — посоветовал Вознесенский. — Представь, что рядом играет скрипка — тонкая, грустная, как осенний вечер. А потом к ней присоединяется виолончель. И они закружились в почти гипнотическом ритме. Травы у их ног тихо шуршали, а ветер, подыгрывая, тянул их за края их рубашек. — Даже природа нам аккомпанирует, — размечтался Вадим. — Я бы сказал, она в ужасе, — возразил Андрей, но не остановился. Его руки всё крепче сжимали талию партнёра. — Но если кто-то увидит… Хотя, знаешь, пусть увидят и позавидуют. — Андрей, а можно кое-что спросить? — Конечно. — Почему ты так странно отреагировал на новость о венчании Лёвы и Максима? Один миг — и тишина. Слова застряли в горле Воронцова, как занозы. Данная тема была для него слишком болезненной и личной. — Ты хотел бы, чтобы у нас было так же? — догадался Вознесенский. Андрей снова промолчал. — Прости. Мне не стоило… Но Воронцов уже отстранился. — Пойдём, разведём огонь, — сказал он. И голос его был сух, словно деревенская пыль осела ему на горло. На этот раз Вадим не решился на новые вопросы. Они молчали, когда собирали ветки и когда наблюдали за костром — тот выглядел живым и требовал подпитки. Но Вознесенский не понимал, почему Андрей развёл его именно сейчас. Пока тот не подошёл ближе и не протянул руки вперёд. — Если нас не могут повенчать в церкви, пусть огонь станет нашим алтарём. — Андрей… — Здесь нет чужих. Только мы. И только это пламя. Я не могу обещать тебе церемонию в храме, не могу дать тебе кольцо. Но могу дать слово. Вадим растерянно заморгал. Он едва понимал происходящее. — Ты хочешь? Ты согласен? — Я… да. Андрей отпустил одну ладонь Вадима, но не до конца. Только чтобы прикоснуться к его губам, обвести пальцами его скулы, запомнить его таким, каким он был сейчас — оторопевшим, влюбленным, настоящим. — Тогда слушай. Я, Андрей Воронцов, клянусь быть рядом. Пока моя рука держит оружие, пока бьётся моё сердце. В огне и воде, в крови и боли, я — твой. Вадим вспомнил всё, что было между ними. И особенно — как Андрей держал его, как защищал своим взглядом и телом. — Я, Вадим Вознесенский, клянусь быть твоим. Пока в моих руках находится сталь, пока моё сердце знает твой голос. Они стояли в свете костра, ставшего свидетелем их тайны. И это было странно и даже страшно. Когда жандармы вернулись к деревне, из-за ближайшего плетня выскочил Ванятка. — Господа! — закричал он, жестикулируя руками. — Драгоценности нашлись! Вадим и Андрей обменялись многозначительными взглядами. — Как? Где? — Да они и не терялись. Евдокия Филимоновна просто перепрятала их и забыла! Сунула под простыни в одном сундуке, а искала в другом! Знаменитая гоголевская немая сцена была ничем по сравнению со сценой, развернувшейся здесь и сейчас. Вознесенский закрыл глаза, замер так на несколько секунд и заявил: — Я хочу убить человека. — Ты — служитель закона, Вадим, — шикнул Воронцов. — Ладно. Я хочу сесть на землю, уткнуться лицом в колени и задуматься о тщетности бытия. — А вот это можно. — Значит, мы зря ночевали на сеновале, гонялись за хряками и… — Главное, что всё обошлось, — выдохнул Андрей, пока Вадим не сболтнул лишнего. — Беги, Вань. Скажи Евдокии Филимоновне, что мы скоро зайдём. Мальчишка кивнул и ускакал обратно, оставив за собой след из вопросов и смешков. — И что теперь, супруг? — обратился Вадим к Андрею. — Обвиним старушку в ложном обращении к блюстителям правопорядка? Или купим ей таблетки для улучшения памяти? Если такие существуют. — Нет. Мы просто закроем дело и пойдём спать. Эта деревня уже дала нам самое важное. *** Домой жандармов провожала вся Чермошка. И когда кибитка, а за ней — поезд, остановился в Нижнем Новгороде, выпустив наружу клубы пара и запах железа, Вадим сжал свою сумку и сощурился на утреннее солнце, а Андрей только вздохнул, сделав вид, что происходящее его ничуть не печалит. Но на самом деле, они оба чувствовали себя карасями, которых достали из приятной, прохладной и необходимой для жизни воды, чтобы выбросить на берег и обречь на верную погибель. Вознесенский обратил внимание на Барса — тот пытался отодрать прилипший к сапогу репей. Нет, не на Барса. На Рому. — «Я вспомнил», — сказал «дух-оборванец» минувшим вечером, — «когда-то меня звали Романом». Он не делал ничего плохого, оставался вежливым и тихим, но всё равно не нравился Вадиму потому, что слишком часто смотрел на Андрея — не влюбленно, не вызывающе, но с восхищением: словно считал его своим спасителем и был готов броситься за ним в пекло. — «Только этого бродяги нам и не хватало», — подумал Вознесенский, но решил отодвинуть серьёзный разговор с Воронцовым. До лучших времён. До следующей распитой на двоих бутылки вина. До последней капли своего терпения. Компания свернула на мостовую, как вдруг позади них раздался мелодичный голос: — Андрей! Мужчины увидели Елену. На её лице был написан целый роман: тревога, надежда, тонкая обида и фальшивая радость. Рядом с ней бежала Лиза. — Папа! — закричала девочка. Андрей опустился на одно колено и поймал её в капкан своих рук. — Здравствуй, Лиза. Ты, кажется, даже подросла. И тебе доброе утро, Лена. Откуда вы узнали, что я вернусь именно сегодня? — Почему ты так волнуешься? — Я не волнуюсь. Просто… — Враньё, — с присущей ему наглостью влез в чужой диалог Вадим. — У вас, Андрей Валентинович, левая бровь дёргается — явный признак беспокойства. — Твой сослуживец знает тебя лучше, чем я, — засмеялась Елена. — Ты сам позавчера отправил мне письмо о том, что вернёшься на днях. Да, без точной даты, но мы с Лизой решили рискнуть. Подумали, что если повезёт — встретим тебя, а если нет — вернёмся домой. Вадим украдкой присмотрелся к Елене — та изменилась: не сильно, не явно, но ощущение было таким, что кто-то подкорректировал черты её лица и добавил округлости туда, где раньше присутствовала строгость. От неё веяло чем-то обволакивающе-женским. Но Вознесенский не дал разгуляться воображению и перевёл внимание на Лизу, которая была до нелепости хороша: как фарфоровая кукла, которой не хватало только музыкальной шкатулки. Но главное — в ней текла кровь Андрея: изгибы губ, линии бровей, скулы и глаза — всё у них было общим. — А ты кто? — спросила девочка, ответно уставившись на Вадима. — Сослуживец твоего папы. — А у тебя тоже есть сабля? — Да. Но я ею почти не пользуюсь. Я больше по бумажкам и головной боли. — А это кто? — Лиза указала на Рому. Вадим закурил и отошёл в сторону, чтобы не дымить на ребёнка. — Да чёрт его знает. Кто-кто, один хрен в пальто. Лиза рассмеялась. Андрей цокнул языком: — Вадим, чему ты учишь мою дочь? — Ничего, — улыбнулась Елена, — Лиза знает, что детям можно говорить, а что — нет. — Да, — подтвердила Лиза. — А «хрен» — это овощ, который добавляют в суп. — Ты можешь отправиться домой, Вознесенский, — сказал Андрей, поправив воротничок на платье наследницы. — Спасибо за помощь и компанию. Я сам дойду до нашего корпуса и обо всём доложу начальству. А потом — займусь устройством Романа. Вадим скорчился, будто ему нанесли удар в живот. Теоретически он был готов к такому повороту, а практически — не выдержал. Во-первых, ему не хотелось домой. Да у него и дома-то, считай, не было: лишь съёмная конура с облупившейся краской на стенах, кружками с чайным налётом и недоеденными с прошлого месяца пряниками. Во-вторых, ему становилось тошно от мысли, что Андрей будет иметь какие-то дела с Романом, да ещё не на его глазах. Он и раньше был фанатичным во всём, что касалось Воронцова, а теперь, после столь замечательного времяпровождения в деревне, ночей на сеновале и «венчания» на берегу реки, окончательно потерял себя, как отдельную личность. — Может, я пойду с вами? Вдруг начальство попросит вспомнить что-нибудь по делу, а я — рядом. И с Ромой помогу. А к вечеру ещё что-нибудь придумаем… ну, совместное. Андрей ничего не ответил. Просто посмотрел. В этом взгляде не было фразы «оставь меня в покое», но была «ты же знаешь». — Ах, да, — кивнул Вознесенский. — Вам полагается провести время с семьёй. В свою квартиру он двигался так тяжело, точно у него на ногах были не сапоги, а мешки с картошкой. «Ты можешь отправиться домой, Вознесенский». Да, он мог. Мог ещё и в пропасть прыгнуть, раз такая разрешительная волна пошла. Внутри его временного пристанища было холодно и неубрано. Вадим распахнул окна, сунул обувь под кровать, пнул валяющийся на полу карандаш и пробормотал: — Надо бы купить тапочки: простые, тканевые, серые. Чтобы когда Андрей придёт — а он ведь придёт? — я сказал: «Вот, обуй, это для гостей». А на самом деле, у меня и гостей не бывает. Не нужен мне никто, кроме одного упрямого подполковника, который сейчас, наверное, гладит по голове дочь, разговаривает с женой и не показывает, что в его жизни присутствует кто-то ещё. А у меня вся жизнь — «кто-то ещё». *** В течение следующих недель Андрей трижды заглянул в жилище Вадима. Он аккуратно снимал китель, обувал купленные подпоручиком «гостевые» тапочки и смотрел на потёртый коврик около кровати так, будто хотел повалиться на него и уснуть. Потому что вне этой квартиры выспаться было невозможно. — Как ты? — спрашивал Вадим, заваривая кофе: непременно вкусный, мягкий, пахнущий передышкой между двумя жизнями. Он знал, как долго держать турку на огне, когда её снимать и сколько сливок добавлять, чтобы избежать горечи. Елена, конечно, тоже варила кофе для мужа. Но её напиток получался гадостно-терпким, каким-то древесным и обжигающим. Андрей понимал, что она не нарочно — она просто не знала, не чувствовала, не любила. Делала всё не от сердца, а по инструкции. — Как дерево в мороз, — отвечал гость. — Стою, пока не тресну. Потом он пил тот самый кофе и больше молчал, чем говорил. А Вадим смотрел на него и сжимался от странного чувства — не только от любви, но и доведённой до абсурда принадлежности. И ревность… О, эта прожорливая, клыкастая тварь! Она просыпалась рано, а засыпала… Да она вообще, мать твою, не засыпала! Вадим ревновал Андрея бешено, люто, и раздумывал об этом с той естественностью, с какой другие думали, что сахар — сладкий, а море — большое. Ревновал ко всем на свете: — к Роману. — к Елене. — к Лизе — маленькой девочке, чьё существование имело силу, которую не могла перечеркнуть даже самая пылкая любовь. Андрей всё видел и уже мысленно жалел об устроенном «венчании» около реки. Он сделал это, не задумываясь о последствиях, ради красоты момента и душевного удовлетворения Вадима, а тот воспринял всё чересчур серьёзно. — Как там Роман? — спросил Вознесенский во время третьих посиделок. — Нанялся учеником к одному пожилому ювелиру, — отозвался Андрей. — Мой приятель из Регистрационной канцелярии помогает ему оформить документы. — Просто чудо, какой он деятельный. — Да, он наконец-то захотел жить, а не выживать. — Почему ты вообще решил его спасти? — Потому что мне стало его жаль. Раньше, будучи корнетом, я частенько помогал беспризорникам — кормил их, одевал, устраивал в приюты и школы. Тогда у меня было мягкое сердце и много свободного времени. А потом я зачерствел и заработался. Но Роман напомнил мне, каким я был. — А вот я больше никому не помогаю. Только тебе. Всё, что во мне живо — только к тебе. — Я понимаю, Вадим. Мы оба устали от будней, службы и притворства. И даже приключения в деревне и единение с природой не пошли нам на пользу. Скорее наоборот: мы прикоснулись к тому, чего лишены на постоянной основе. Увидели, как мы могли бы жить, но не будем — по крайней мере, в ближайшее время. На службе установилась тишина, словно все воры вымерли, предатели ушли в отпуск, а шпионы зачитались романами Тургенева и забыли, зачем приехали в Россию. Андрей закрыл расследование о пропаже судебных бумаг (те оказались утеряны пьющим писарем), разобрался с делом о похищенной церковной утвари (батюшка сам проиграл всё в карты), наказал аптекаря, разбавляющего морфий мыльной водой, и заскучал: до боли в спине и ломоты в висках. Он давился всем происходящим, как холодной манной кашей, и просыпался ночами в поту — не от кошмаров, а от отсутствия смысла. Но тут — как гром среди ясного неба: подпольная организация. Политика, заговоры, связи с западом, явки, пароли, тайники под иконами. Андрей загорелся: — Наконец-то что-то стоящее! А на следующий день в корпус вошла она. Гликерия Лилиенталь. Имя — как старинный яд, записанный в забытом аптекарском справочнике. Люди поговаривали, что раньше она пела на парижской сцене, и что её держал у себя князь, а потом — генерал. У неё были белые-белые волосы и чёрные-чёрные глаза — идеальные омуты, чтобы начать тонуть и уже не всплыть, а голос — как вино, настоявшееся в сундуке с грехами. — Господин жандарм, вы упомянули, что интересуетесь подпольными организациями, — пропела визитёрша, усевшись за стол в кабинете Андрея, — а они интересуются мной. Она принесла список фамилий, полунамёки, номера и улыбку. Андрей смотрел на неё, как хирург — на редкую опухоль: с интересом и подозрением, а Вадим — как собака на цепи, готовая сорваться. — Эта дама — артистка? — спросил Вознесенский, оставшись наедине со своим возлюбленным. — Да, и весьма полезная. Её знают и боятся в больших кругах. — Где ты её нашёл? — Она сама меня нашла. Через знакомых в министерстве. — Ты собираешься с ней работать? — Уже работаю. Завтра мы пойдём на Сенную площадь. — Вдвоём? — Да. — Но она с тобой заигрывает. — Я вижу. — Ты не только видишь, но и поддерживаешь это. Андрей снял перчатки, которые зачем-то носил даже летом, и погладил трещину в краске на подоконнике. — Вадим, она нужна мне для дела. И если ради получения важной информации мне придётся пошептаться с ней у бархатных штор и похвалить её талию — я это сделаю. Открою секрет: я уже поступал так раньше. — Это ведь… нечестно. Непорядочно. — Что именно? Разве я сказал, что буду с ней спать? Или что брошу тебя? Это — работа. Игра. Разведка. — А если она захочет с тобой переспать? Андрей замялся, как гимназист, пойманный со шпаргалкой в кармане. Но тут же сыграл на опережение: — Ты и сам не святой. Давно ли ты «врачевал душу» у своего психиатра? — Я думал, что мы уже разобрались с этим. Что ты простил меня. — Простить — не значит забыть. — И ты хочешь мне отомстить? — Нет. Я хочу наконец-то взяться за дело, достойное меня. Почувствовать себя уважаемым служителем закона, а не мальчиком на побегушках. А затем, если всё сложится, добиться премии от начальства. Вадим вцепился в спинку стула, чтобы не рухнуть на пол. — Премии? — А что тебя удивляет? Да, мне нужны деньги. Я — всё ещё семейный человек с кучей обязанностей. Осенью, например, необходимо будет нанять для Лизы преподавателя начальной грамоты. Думаешь, это дешево? — Господи, Андрей… — Вознесенский говорил шёпотом, но этот шёпот крошил стены. — Ты согласен заниматься любовью за плату. Только не напрямую, а через политику и честь мундира. Ты — как путана с орденами на груди. — Не перегибай. — Разве я ошибаюсь? — Ты не до конца ошибаешься. Но и не до конца прав. Вадим не проводил Андрея до двери кабинета. Так и продолжил стоять, как мёртвый фонарь в чёрном городе, глядя на поцарапанный стол. И ревность снова зарычала в груди. Сытая. Живая. *** Новое дело несказанно увлекло Андрея. В первую же неделю он нашёл тайник с поддельными бланками, выловил гонца на складе муки, выдав себя за проезжего торговца, допросил одного связного в кафе, а другого — на рынке. Слово за слово, контакт за контактом — сеть начала обрисовываться. Воронцов находился в своей стихии — сконцентрированный, чуть безумный, с вниманием, отрешённым от морали, и с хищной тоской по ясности. Он даже не понял, как на седьмой день оказался за круглым столом в ресторане, рядом с Гликерией, которая предоставляла ему ценную информацию, но отнюдь не на блюдечке с голубой каёмочкой. Молодая женщина сидела на высоком стуле, будто извиняясь за свою ослепительность. На ней было чёрное платье, белая шаль и, главное, серьги, которые, казалось, стоили как всё жандармское обмундирование. — Я, конечно, всего лишь артистка, — протянула Гликерия. — Но слухи липнут ко мне, как пыль к зеркалам. — И ты их не сдуваешь, — засмеялся Андрей. Он всё записывал, собирал, запоминал. Он был благодарен. Но не более. На Вадиме в это время повисло дело о пропавших сиротах. Официально они убежали из воспитательного дома, а неофициально… Вознесенский не хотел думать о плохом. Это происшествие задело его за живое, особенно когда он узнал, что один из мальчишек был рыжим и веснушчатым — точь-в-точь Лёвушка. Андрей и Вадим виделись каждый будний день, но почти не общались. Только короткое: — Здравствуй. — Как ты? — Жив. Но когда Вадим закашлялся в коридоре, Андрей принёс ему леденцы. — Хвойные. Помогают. — Хвоя… Запах детства. Ночами Вознесенский неистово злился на себя. Служба не перестроила его. Ни одна пуля, ни один арест, ни одна допросная ночь не сделали из него отстранённого «вершителя правосудия». Он всё ещё был зациклен на амурных делах, всё ещё не научился существовать сам по себе; только как чей-то партнёр, приставка, тень. И от этого хотелось напиться. Или снова заболеть. Или чтобы Андрей вбежал, ворвался, как на тот сеновал в деревне, и сказал: «Пошли домой». На восьмой день Вадим стоял у входа в канцелярию, болтая с Николаем Агеевым. — Ты, Вознесенский, стал совсем хмурым, — заметил тот. — Радуешься, только когда мимо проходит Воронцов. Кстати, вот и он. Андрей проскользнул мимо беседующих. — Опять, наверное, к своей подруге побежал, — съехидничал Агеев. — Ох, прицепилась она к нему! Как бы из семьи не увела! Вадим выронил тетради. Те рассыпались по полу, как дохлые рыбы по причалу. — С чего ты это взял? — Я люблю сплетни и часто слушаю, как шушукаются молоденькие жандармы. Вадим догнал Андрея на лестнице. — Куда ты? — спросил резко, без приветствий и прелюдий. — На Сенную. — Опять? Может, лучше заглянешь ко мне? — Я занят, Вадим. Но на днях постараюсь найти время для визита. Подпоручик вышел из здания, даже не подняв тетради, и направился, куда глядели глаза. В его голове закрутились обрывки: голос Агеева, тень Андрея, веснушки Лёвы, кашель, кофе, серьги на ушах Гликерии… Он бродил по городу до наступления ночи и не заметил, как оказался на Рождественской улице, рядом с салоном господина Белозёрова. Та самая дверь с бронзовой ручкой в виде львиной головы. Когда-то Вадим бывал здесь в компании Константина Артамонова и называл это место «блядильней». Там не было ничего хорошего. Но сегодня Вознесенский решил не брать это во внимание. Ему просто хотелось где-нибудь посидеть и согреться. Он толкнул дверь. Внутри пахло духами, карамелью и дорогими папиросами. Ни намёка на открытость, ни одного взгляда через край. Всё — будто бы случайно. За роялем сидела женщина с прической французских актрис. У стены — двое мужчин, один вблизи, другой чуть наискосок, но их колени почти соприкасались. Рядом — ещё одна парочка: сидели спина к спине, но пальцы — переплетены, и в этом жесте таилось больше чувств, чем в сотне поцелуев. Вадима никто не встретил. Потому что здесь вообще не встречали и не интересовались именами. Если ты пришёл — значит, знаешь. А если знаешь — значит, свой. Или хочешь им стать. Поздний гость опустился на диванчик. Ему принесли чай — не спрашивая. Чёрный, с ромом. Мир поплыл, но не от рома, а от усталости. От вечного «почти». От нехватки чего-то кого-то главного. Вознесенский не сразу увидел, как к нему подсел Константин Артамонов — тот, казалось, стал ещё красивее, выше и манернее. — Вадим?! Ты ли это? — возрадовался светский лев. — И тебе доброй ночи. — Я не ожидал увидеть тебя здесь. — А я не ожидал, что приду. Смотрю, ты так и не расстался со своим чёрным плащом и рубиновой брошью. Константин протянул своему бывшему любовнику бокал с кальвадосом. — Выпей. А то выглядишь так, будто тебя смерть на минуту покурить отпустила. — Я теперь не пью. — Сделай исключение, милый. Поправь здоровье. — Иди к чёрту, — буркнул Вадим, но всё-таки выпил. И всё пошло по накатанной. Первое «плевать» после долгого «терплю». — Чем ты сейчас занимаешься? — поинтересовался Константин. — Я — жандарм. — Боже мой, какая прелесть! — Артамонов притянулся ближе. — Надеюсь, ты пришёл сюда не для того, чтобы всех нас арестовать? — Нет. Я пришёл по старой памяти. — Так давай сделаем ещё кое-что по старой памяти. Константин отлучился на минуту, но этого времени хватило, чтобы Вадим задремал. Проснуться юноше пришлось уже от другого голоса: — Ваша комната для отдыха готова. — Чего? Какая ещё комната? Вадим поднял голову — будто вынырнул из болота. — Там мягкий диван, плотные шторы и винный шкафчик, — стоящий рядом с работником салона Константин попытался положить ладонь на спину Вознесенского, но тот увернулся. — Ну, чтобы окончательно забыться. — Что ты несёшь? — Вадим хотел встать, но ноги не послушались. — Ну ты и скотина… — Да, я всегда был откровенным животным, — ничуть не смутился Константин и сжал его запястье. — Отпусти. Ты делаешь мне больно. — Вадим, не будь ребёнком. — Я не буду с тобой спать! — Вознесенский одёрнул руку с хрустом и проклятием, как вдруг увидел ещё одного знакомого из прошлой жизни — Даниила Слюсарева. Тот направлялся к нему, уже приподняв ладонь для грядущего приветствия. — Господи, Даня… Только тебя здесь не хватало! И с тобой я спать не буду! Вадиму вспомнились события трёхлетней давности: родительский дом, облупленная веранда, и как мать, в приступе наивной мечты, решила развести цветник. Она стояла, рассуждая о георгинах, а Лёва повернулся к нерадивому брату и прошептал: — «Давай соберем всех твоих ухажёров и заставим их копать нам грядки. Каждый копнёт по разу — и мы через час такой сад разведём, что соседи сдохнут от зависти!» И тут — гром среди пафоса: — Всем оставаться на местах! По приказу властей! Дверь салона распахнулась, внутрь ворвались жандармы. — Заведение закрыто до выяснения обстоятельств! Документы на стол! И никаких резких движений! Музыка оборвалась. Пахнуло страхом и скандалом. *** Константин действовал как ловкий шулер. Одной рукой он сунул в ладонь старшего жандарма кошелёк, а другой — поправил воротник своего плаща перед тем, как раствориться в полумраке зала. — Я с ним! — крикнул Вадим. Но Артамонов даже не повернул головы. — Костя! Подожди! Вознесенский не договорил — чей-то кулак ударил по его рёбрам. — Вы с ума сошли?! Я же свой! — прохрипел подпоручик, насилу разогнувшись и достав из кармана удостоверение — потёртое, чуть разорванное у сгиба, но красноречивое. — Да это же Вознесенский! — присвистнул кто-то из молодых непрошеных гостей. — Я его знаю! — Да, мы были на одной практике, — подтвердил Вадим. — И что ты делал в этом притоне? — спросил третий блюститель правопорядка. — Просто зашёл погреться. — Тут все зашли погреться, — раздалось из-за угла. — А кто-то, может, и книжку почитать. Даниил Слюсарев, чёрт бы его побрал, стоял, опираясь на стену, и сардонически улыбался. — Закрой рот, Дань, — прошипел Вадим. — Не твой вечер. — И тем более — не твой. Жандармы переглянулись. Один из них взял Вадима под локоть. — Посадим тебя в отдельную камеру. До выяснения. Вадим ничего не ответил. Просто пошёл туда, куда ему велели. Камера оказалась небольшой, чистой, пахнущей извёсткой и отчаянием. Дверь закрылась с отвратительным лязганьем. Вадим заплакал — теперь уже можно было плакать. — Я хочу написать подполковнику Воронцову, — сказал он дежурному. Но тот сделал вид, что ничего не услышал. — «Снова мои слова ни до кого не долетают», — подумал несправедливо задержанный. — «Виснут в воздухе, рассыпаются по полу, как те тетради у канцелярии. Их никто не поднимает. Никто не спрашивает: «Что с вами? Почему вы такой чужой?» Я один: со вкусом кальвадоса на губах и дохлой надеждой в груди». Андрей пришёл только утром. Вадим не успел обрадоваться — визитёр схватил его за воротник рубашки и притиснул к стене с вопросом: — Что ты натворил?! Подпоручик зажмурился, ожидая удара, но его не последовало. Андрей просто толкнул его в угол, вложив в сей жест ревность, страх и обиду. Но этого оказалось достаточно, чтобы внутри Вадима надломилось что-то важнее костей. — Прости меня, — тут же опомнился Андрей, прижав трясущуюся руку любовника к своей щеке. — Но зачем ты туда полез, дурак? — Я просто хотел погреться. — Там собирались не только такие, как мы, но и по-настоящему опасные люди, которые вели разговоры против власти и готовились к подлым вещам. Раньше Белозёров хорошо платил чиновникам, вот те его и прикрывали. Но недавно — всё. Он просчитался, остался без денег и защиты. — Что теперь со мной будет? — А тебе точно так нужна служба? Может, займёшься чем-нибудь попроще? Например, начнёшь что-нибудь охранять, продавать или даже учить детей? — Нет. Я хочу остаться рядом с тобой. — А если меня завтра убьют? — Тогда я закажу себе гроб, чтобы лечь рядом. — Вадим… — Без серьёзной деятельности я сойду с ума. А без тебя — тем более. — Я польщён, но… Тебе нужно уехать. До тех пор, пока всё не уляжется. Вадим начал паниковать ещё до того, как дослушал последнюю фразу. — Нет, Андрей! — Я придумаю легенду; скажу, что ты был внедрён в салон, как шпион. Что всё это — операция, о которой знали только мы и один человек из начальства — его я заранее подкуплю. А пока — побудешь в Павлово. Это провинциальный городок, центр металлических промыслов. Там живёт моя тётка — странноватая, но добрая женщина. Она приютит тебя, не задавая вопросов. Вознесенский помотал головой. — Я не справлюсь. — Справишься. — Ты же знаешь, что я не умею быть один! У меня, как у кочерги без печи — вся суть теряется! Я распаскажусь: начну пить и лезть к первым встречным, а потом возненавижу себя за это. И ты — тоже. В коридоре раздался стук сапог по каменному полу. Андрей хотел сказать многое, но не успел, и просто прошептал: — Уж постарайся без этого. И шагнул за порог. *** Павлово встретило Вадима гулом молотов, который не стихал ни днём, ни ночью, словно город ковал сам себя, изо дня в день, из поколения в поколение. На въезде мелькнула табличка: «Павлово. Город мастеров» — и хотя она была новой и полированной, сама земля под ней пахла стариной и копотью. Здешние дома были крепкими, с резными наличниками и стояли плотно друг к другу. Пыль лежала на дорогах ровным слоем, а нам крышами вился дым — не угрожающе, а привычно, как если бы где-то курил кузнец — великан. Вадим оставил повозку и пробормотал: — Я буду читать, гулять по вечерам и размышлять о деле с сиротами. И всё. Больше ничего. Но Павлово ответило ударом. Не успел гость свернуть в переулок, как наткнулся на потасовку: два огромных мужика с инструментами на поясах штанов, закатанными рукавами, испачканные сажей до ушей, сцепились, как быки. Один кричал что-то про «неправильно закалённый меч», другой — про «дурные пальцы и бабий глазомер». — Что вы творите?! — рявкнул Вознесенский. — А ты кто такой? — пробасил первый дебошир. — Пошёл вон, мальчишка, — вторил ему другой. — Не хотелось, конечно. Но сами напросились, — вздохнул Вадим и врезал первому по скуле. Тот не затянул с ответом, и пошло — поехало. Вадим не отличался таким мощным телосложением, как его возлюбленный, но дрался жестко, грамотно, почти по-столичному, как его учили на подготовке в жандармерии: уклон, удар, локоть в живот, перехват. Кто-то крикнул: «Хватит!», прибежала бабка с ухватом, а паренек — подмастерье вылил на нарушителей порядка ведро воды. Очнувшись, Вадим понял, что у него порвана парадная рубашка и рассечена бровь. — Да уж. Только и умею, что влезать не в свои дела. — А кто будет лезть, если не приезжие молодчики? — засмеялся первый мужик: лет тридцати пяти, высокий, с синими глазами и рыжей бородой — точь-в-точь Геракл, только без набедренной повязки из кожи животного. — Давненько я не видел таких ударов. Вознесенский промолчал. Ему стало стыдно за своё поведение — только приехал, а уже нажил врагов! — У тебя на ладони рана, — заметил мужик. — Надо обработать, а то загноится. Вадим пошёл за незнакомцем, чувствуя, как одежда липнет к спине, а сапоги хлюпают по грязи, появившейся на дороге после вылитого ведра воды. — «Снова я, как дурак, нахожусь не там, где хотел бы быть. И снова — с кем-то». Они оказались в кузнеце, которая представляла собой гулкий, горячий и почти живой организм. В центре возвышался горн, а по углам ютились клещи, молоты и напильники. — Я никогда не бывал в таких местах, — признался Вадим. — Тут как в храме, — охотно отозвался житель Павлово, — только вместо молитв — звон стали. Ну-ка, дай лапу. Вадиму не понравилось такое обращение, но он протянул раненую руку, пока… Пшшшш! — Ай! Полоумный! — отпрыгнул Вадим, когда кожу обожгло водкой. — А что? Обработал ведь, — хохотнул Геракл. — Да пошёл ты. Вознесенский вышел на улицу и достал из внутреннего кармана лист с адресом тёти Андрея. Добрался туда он только к ночи. Дом оказался маленьким, с белёным забором, но облупившимися ставнями. Дверь визитёру открыла женщина лет шестидесяти: с завязанным по-деревенски платком, в тёплой шали, но с благородным, нетипичным для жителей маленьких городков лицом. — Вадим? — уточнила хозяйка дома. — Заходи. Я — Софья Александровна, тётка Андрея. В коридоре было много икон и цветов в горшочках. Пахло шерстью, хлебом и неуловимой ноткой прошлого. Всё не из моды, не из журналов, а из жизни. — Пойдём пить чай. Я испекла пирог. Вадим разулся и поплёлся на кухню, чувствуя себя не только не в своей тарелке, но и на чужом подносе. Зачем он здесь? Что это за ссылка? — Как там Андрей? — спросила Софья Александровна, едва Вадим сел за стол. — Устал. Но держится. — А Лена как? Вадим поперхнулся воздухом: к пирогу, маслу и чаю он пока не притронулся. Тётка Андрея не просто интересовалась новостями из жизни племянника, а проверяла степень их близости. — Хорошо. По-прежнему красива, вежлива и заботлива. — И это всё? Что-то ты неразговорчивый! До тебя у меня уже останавливался один сослуживец Андрея. Тоже вроде по делам приезжал — по ярмаркам ходил, про какие-то поставки писал. Так он мне за две недели стал роднее внука! Всё хохотал и сыпал прибаутками — чудо, а не парень! Вознесенский поднял глаза, но не на Софью Александровну, а на икону над её головой. — Сослуживец Андрея? — Да. Так его нахваливал! Мол, Андрей Валентинович — воплощение силы, благородства и справедливости. И письма ему отправлял. Вадим отодвинул чашку и почувствовал, как пол ушёл из-под его ног; не затрещал, не провалился, а мягко растворился, как в ночном кошмаре. — «До тебя у меня был принцип: никаких романов на рабочем месте», — вспомнились ему слова Воронцова. Как бы не так! Он — не исключение, а следующая глава в уже знакомой читателю книге. — Мне нужно на улицу, — прохрипел Вадим, поднявшись из-за стола. — Смотри, не замёрзни. У меня тут по вечерам даже летом дубак, — предостерегла Софья Александровна и принялась убирать посуду. *** Проводив Вадима, Андрей впал в уныние. Он уже не представлял своей жизни без «венчанного супруга», тот впитался в него, как пролитый чай — в раскрытую книгу, оставил следы на обложке, страницах и даже на переплёте. Мысль о том, что Вадим зашёл в салон Белозёрова «погреться» не чаем, а чужими телами, изводила Воронцова сильнее мигрени. — «Если он мне и не изменил, то только потому, что не успел», — решил подполковник. Ещё одной каплей в чаше его тревоги являлась Софья Александровна. Эта добрая, но глуповатая тётка могла поведать Вадиму про парня, которого он, Андрей, отправлял к ней ранее. Парня, с которым у него даже ничего не было! Хотя тот бы не высказался против — неспроста ведь смотрел на него, как пёс на кость. На Андрея вообще часто обращали внимание люди разных полов, возрастов и социальных статусов, по одной причине — он был очень красив. В нём явственно виделась та самая мужественность, неоднократно воспетая в поэмах и былинах. Он олицетворял собой «каменную стену», за которой хотелось спрятаться от всех невзгод. Но на внешности, увы, всё заканчивалось. Его натура была ревнивой, скандальной, а временами и истеричной. Пристрастие к алкоголю всё усугубляло. Это сейчас они с Вадимом не пили, а раньше — боже упаси, белая горячка — как часть графика. Елена всё чаще напоминала беспутному супругу о своей беременности: то надевала обтягивающее живот платье (хотя обтягивать было ещё нечего), то сидела, театрально сложив руки на чреве, то плевалась от креветок и сыра. Намедни она даже вытащила Андрея в мебельную лавку — выбирать кроватку и стол для детской комнаты. — А как тебе эта форма? — щебетала Лена, скользя среди выставочных экземпляров. — А этот цвет? Нравится? Не слишком мрачный? Воронцову было плевать, и продавец, заметив это, осуждающе покачал головой: — Нельзя так, папаша. Андрей чуть не скупил весь отдел, лишь бы поскорее оказаться дома. Но и там ему не полегчало. Лиза в этот день не на шутку разбаловалась: бегала по всем комнатам, прыгала по креслам, смеялась и кричала, как иерихонская труба. — Лиза, перестань, — попросил Андрей. Та, как и любой ребёнок, не отреагировала. — Лиза, я сказал! Папе плохо! — Да уж, — хмыкнула выглянувшая из кухни Лена. — Вся в тебя: такая же эгоистка. Вечером подполковнику пришло письмо от Гликерии. «Дорогой Андрей! Если тебе хочется отвлечься от тяжёлых дум, знай, я буду гулять в десять часов в Парковом саду у фонтана. Присоединяйся». Андрей мрачно усмехнулся. Артистка влюбилась. Это было ясно, как день. Он принял решение остаться домой — ещё не хватало окончательно заблядоваться, но получилось иначе. Едва Лиза утихомирилась, Лена попросила мужа собрать купленный стол. Андрей не стал спорить. Процесс пошёл хорошо: руки у него росли из нужного места, инструменты слушались. Но Лена стояла за его плечом и бубнила: — А эту ножку точно сюда? — Загляни в инструкцию! — А если шурупы кончатся? Её голос дрожал от желания угодить, а взгляд — от тоски по вниманию, и другой мужчина посчитал бы это трогательным. Но не Андрей. На пятой реплике он швырнул отвёртку на пол. — Если ты сама всё знаешь — сама и собирай. — Что за странная реакция? — остолбенела Лена. — Я просто пыталась быть полезной и хотела провести с тобой время. Но Андрей уже ушёл, не хлопнув дверью только потому, что слишком устал для пафоса. Он появился в парке, когда фонари уже распустили лепестки света над пустыми аллеями. Гликерия стояла у фонтана, в сером плаще и в бархатной шляпке, из-под которой выбивались белые, как снег, волосы. Она была красиво-печальна, как этюд, который забыли дорисовать, и чем-то напоминала Андрею Лену. Его всегда окружали красивые и дорого одетые мужчины и женщины. Вадим оказался самым простым из всех. Но самым любимым. — Андрей! — обрадовалась Гликерия. — Я думала, ты не придёшь. — Я тоже так думал, — ответил Воронцов. Они начали прогулку. Приличные рестораны уже закрылись, но им удалось найти круглосуточный трактир, взять там алкоголь и расположиться на скамье, в тени клёна. — За что выпьем? — засмеялся Андрей, откупорив бутылку. — За лучшее будущее. — Лучше оно не станет. Воронцов пил быстро, не разбирая вкуса, и не заметил, как начал рассказывать о своей службе: про проваленный обыск, когда арестовали не того, и про ночную засаду на складе соли, где он, будучи ещё молодым поручиком, чуть не ранил собственного напарника. Гликерия охала и хваталась за сердце. Но вдруг спросила: — А ты в кого-нибудь влюблён? Андрей посмотрел в полупустую бутылку. — Ну, как… У меня есть жена. Гликерия напряглась, но не удивилась — она давно заметила кольцо на безымянном пальце правой руки Андрея. — А влюблён я в Вадима Вознесенского. Андрея накрыли воспоминания. … Тускло освещённый коридор канцелярии. Вадим в шинели, с застывшими на ресницах снежинками, стоял у дверей, держа в руках протокол. Он улыбался краешком рта — нетипично застенчиво, по-мальчишески, — и Андрей подумал: «Господи, за такую улыбку стоит всю эту службу прожить». … Постельное бельё, скомканное на полу. Пьяное тело Вадима под его руками. Укус за ключицу, всхлип, и та самая дрожь в животе, от которой весь мир рушился, оставляя их вдвоём — нагих, незащищённых и по-настоящему живых. … Поздний вечер в кабинете. Вадим танцевал с невидимым партнёром, а Андрей таился в тени и боялся спугнуть это волшебство, этого ребёнка с раненым, но красивым сердцем, за которого он, грешный, продал бы душу. Гликерия вскинула голову. — Что? — Да так, ничего. — Либо я ослышалась, либо ты перепил и сказал не то, что хотел. — Да… Подобные беседы лучше вести на трезвую голову. Им обоим стало неловко. — Дай-ка сюда бутылку. Поболтаем о чём-нибудь другом, — попыталась разрядить обстановку артистка. — Ты вспомнил много историй со службы. А среди них есть самая интересная и лучшая? — Есть история про то, как мы задержали графа с краденой реликвией. Про то, как я замаскировался под коробейника… Как поймал убийцу, пока сам был без сапог… — перечислил Андрей заплетающимся языком. — А самая лучшая-то какая? — А лучший у меня — Вадим. *** Вадим сидел в отведённой ему комнатушке. На его коленях лежали бумаги — выписки, черновые копии свидетельств и карты. Он только что разлиновал схему возможного передвижения пропавших сирот, выписал фамилии смотрителей, сверил даты, почерки и адреса. На молодом жандарме был тот самый костюм, купленный Андреем в Ярославле. Пиджак чуть сдавливал плечи — словно подполковник обнимал его даже на расстоянии. — Этого мальчика перевели на три дня позже, — пробормотал Вознесенский и чуть не завыл от тоски. Ему не хотелось работать. На улице было такое солнце! Такое жёлтое, замечательное солнышко! А какие ветки виднелись из окна! Вот бы прогуляться по улице, дотронуться до каждого листочка, погладить мяукающую вдалеке кошку (Интересно, почему она мяукала? Неужели ей на хвост наступили?), а уже потом, с новыми силами… — Вадим! — ворвался в мысли служителя закона голос Софьи Александровны. Та, как оказалось, стояла в дверном проеме, уперев руки в бока. — Опять ты здесь сидишь, как мумия! Живёшь под моей крышей, а толку от тебя, как от самовара без крышки! — А вам нужна помощь? — уточнил Вадим. — А как же! На кухне мышь завелась! По столу шастает, сучка серая! Надо с ней покончить! — Я смогу её поймать, но убить — нет. — Как это «нет»?! Да на кой чёрт она нужна? Хлеб дорожает, а она крошки ворует! Я пойду со шваброй, а ты держи ведро. Оказавшись на кухне, Софья Александровна сжала швабру, как меч правосудия, а Вадим встал в углу. Через пять минут из-под стола вылез серенький комок. — Вот она! — закричала хозяйка дома, взмахнув «оружием». Всё произошло слишком быстро. Швабра пронеслась мимо вильнувшей хвостом мыши и приземлилась… прямо на голову Вадима. — Чёрт возьми! — выругался тот. — Софья Александровна, вы чего?! — Я же не нарочно! А мышь-то куда делась? — Ушла. Смеется, небось, за печкой. И Вадим вернулся в свою комнату, оставив тётку бродить по кухне с печальным видом: шутка ли, она только что обидела собственного союзника! В комнате жандарм попробовал найти пункт в рапорте от инспектора Колокольцева — про мальчика с веснушками, которого видели на станции, — но не смог. Рапорт находился то ли в другой стопке, то ли… Вадим порылся под подушкой, в сумке, под картой — ничего. Не было и свидетельства от смотрителя Яковлева, и письма от надзирателя. — Да чтоб тебя, Андрей! Торопил, как на пожар. С вещами наспех, документы вперемешку с одеждой, а теперь вот… Выйду на улицу, подышу. Как только он выглянул в коридор, Софья Александровна цокнула языком. — Далеко собрался-то? Небось, на танцы? А парень, что до тебя приезжал, и на заднем дворе убирался, и траву косил. Вот на таких, как он, наша земля держится. А ты даже с мышью справиться не смог! Вадим почувствовал себя премерзко: снова он был ненужным и незваным. Снова — хуже своего предшественника. Как лужа после дождя: ни отражения, ни глубины. Одна грязь. Он молча вышел за калитку. Слёзы навалились внезапно, как драка на станции. Сначала глаза защипало, потом щёки стали мокрыми. — «Ещё и эта Гликерия! Уж не ради неё ли Андрей выпихнул меня, как сумку с лестницы? Только ногой не подтолкнул! Даже времени на сборы не дал! Что теперь делать с документами? Откуда их доставать? Да с меня на службе три шкуры снимут!» С такими мыслями Вадим брёл по городу, пока не оказался у чужой, но знакомой кузницы. Его сердце просило хоть какой-то реакции от мира. Хоть чего-нибудь настоящего. Хоть удара молотом — лишь бы почувствовать. Через пару минут Вознесенский поймал себя на мысли, что наворачивает круги вокруг здания. Внутри кипела работа, и когда дверь распахнулась, вместе с жаром на порог вышел тот самый рыжебородый силач, с кожаным фартуком на голом торсе. — Чего ты здесь трёшься, как кот возле мясной лавки? — спросил он. Вадим посмотрел на него; но не как кот, а как бездомный и побитый пёс. — О, ты же тот молодчик, что задал трёпку мне и моему сменщику, — засмеялся кузнец. — Меня до тебя никто так красиво в нос не бил. — Извини. — Так чего тебе нужно-то? — Не подскажешь, что в вашем городе можно посмотреть? — Расписание поездов в другие города. — А если серьёзно? Может, хоть трактир? Или постоялый двор, где дадут ночлег? — У тебя здесь никого нет? К кому же ты тогда приехал? И зачем? — По работе. — И кем ты трудишься? — Жандармом. — Не может быть! А где твой китель? Где усы? Не маловат ли ты для такой деятельности? — Сомневаешься? Могу прямо здесь устроить проверку. Начнём с простого: где ты берёшь железо? Документы есть? Или мне сходить к волостному? Кузнец хлопнул себя по бедру и развеселился пуще прежнего. — Ох, прости! Верю тебе, жандармушка. Документы покажу, конечно. Только не сейчас — руки в нагаре. Но заходи. Отдохнёшь. Мне тут одному скучно, а с тобой, глядишь, и день пройдёт быстрее. Вадим чуть не рухнул на землю. Его позвали! Не отмахнулись, не прогнали, не оскорбили, не сравнили с кем-то ещё, а вот так… — Хорошо. Зайду. Кузнец пропустил его внутрь. В помещении было очень жарко и как-то по-домашнему. Вадим сел на скамью у стены, вскинул ворот рубашки, но его глаза остались ошалевшими: его приняли! Кузнец вернулся к работе с той же радостью, с какой другой мужчина вернулся бы к любимой женщине. Он взял длинную заготовку, вложил её в горн и начал вращать, пока металл не раскалился добела. Вадим залюбовался: это было своего рода искусство. — Ты знаешь, что сегодня Иван Купала? — спросил мужик. — Хотя, может, вчера. Или завтра. Кто у нас календарь ведёт? Но так, на днях. — Я не отмечаю. — Исправим. Прямо здесь и отпразднуем, — кузнец отложил молот и вытащил из закутка глиняный кувшин. — Пиво хочешь? — Я не пью. — Тогда квас. Почти не хмельной, зато холодный, аж уши свернёт. Он плеснул себе в кружку янтарной жидкости, а Вадиму — из другого, деревянного бочонка. Квас вправду оказался почти безалкогольным, но ароматным и живым. — А тебе не страшно? — спросил Вознесенский. — Всё-таки ты с огнём и механизмами. А тут — пиво. — Я этим с шестнадцати лет занимаюсь. Рукам — привычка, голове — расчёт. Пара глотков — и только радостней молоток ложится. Но ты же меня за это не арестуешь, жандармушка? — Посмотрим. Если квас окажется поддельным — составлю протокол. Кузнец поставил кружку на наковальню. Искры от горна танцевали в воздухе, как мухи. — А ты как вообще к праздникам относишься? К языческим, христианским? Вадим отхлебнул кваса. — Праздники — как старые книги: кто-то их читает, кто-то рвёт на растопку, а кто-то прячет под подушку, чтобы не видеть. А я — переплетаю страницы. Беру купальский венок и вешаю на рождественскую ёлку. Молиться не умею, но если бог есть, то он — нервный ипохондрик. Создал мир, а теперь прячется за облаками, грызя ногти. — Ипохондрик?! Надо же! А я думал, жандармы только протоколы сочинять умеют. — Религия — как наковальня. Одни на ней куют надежду, другие — сомнения. А я — просто боюсь обжечься. — Да ты, парень, философ. Меня Степаном зовут. А тебя? — Вадим, — Вознесенский встал, протянув руку, но Степан схватил его в объятия, обдав запахом угля и хмеля. — Не трогай меня! Одичал, что ли? Когда домой-то пойдёшь? — Я на работе заночую. — Отчего же? — Изба у меня холодная, а здесь — горн дышит. — А можно я тоже останусь? — Останься, сделай милость. Ночью Вадим ворочался на полу, на старой фуфайке, глядя в потолок. Тени от изделий на стенах — подков, серпов, ножей — казались ему чудовищами. — Степан, — позвал он. — Что? — донеслось из другого угла. — А у кузнецов есть свои секреты? Или легенды? — Чтоб сталь окрепла — добавляй роговую стружку. Чтоб клинок не ломался — закаляй в моче кота. — Правда? — Нет, брешу. А вот легенда: жил в Павлово давным-давно кузнец Гаврила. Подковывал коней так, что те скакали быстрее ветра. Раз барин привёл чёрного жеребца с горящими глазами. Гаврила и сказал: «Не конь это, а нечисть». Но барин золотом посулил. Взял Гаврила подкову, ударил раз — конь вздыбился. Ударил два — из копыт искры. А на третий раз конь… — Что? — Как рванулся — да на кузнеца! Тот еле отбился. А утром барина нашли в овраге со сломанной шеей. А рядом виднелись следы; и не конские, а словно когти… — А что стало с Гаврилой? — Ослеп. Говорил, что прежде увидел «того, кто на коне сидел». С тех пор в кузнях иконы вешают. Степан ткнул пальцем в темноту — Вадим кое-как разглядел в углу образок. — Страшно. — Теперь спи. Но не прошло и минуты, как кузнец добавил: — Секрет у нас тоже есть. Но всего один. — А какой? Я никому не перескажу, честное слово! — Если хочешь, чтобы меч получился острым, надо плюнуть в расплавленную сталь. Старые мастера говорили: плевок — это соль души. — А скажи… — Всё, хватит. Пора отдыхать. И утром мне не мешай. Я начинаю работу с первым криком петухов. *** Проснуться Вадиму пришлось от звона молота — как он и ожидал. Пробившиеся сквозь закопченное окно солнечные лучи лежали на полу, как нити, выпавшие из рук невидимой пряхи. — Долго спишь, жандармушка, — крикнул Степан, не прерывая работу. — Проголодался, наверное? На столе, вон, квас, хлеб и мясо. Угощайся. Вознесенский потянулся, кости затрещали, выражая недовольство сном в спартанских условиях, но странное дело — боли не появилось. — Спасибо, — кивнул он, потянувшись к еде. — Я два дня нормально не завтракал. Да и не обедал. Квас всё ещё был холодным, хлеб — душистым, а мясо — таким жирным, что Вадима затошнило уже после первого куска. — Помогать будешь? — кузнец подбросил щипцы в воздух и сразу поймал. — А чем? Что делать-то? — Да что угодно: заготовку подержишь, в меха подуешь, а после, глядишь, и молот в руки возьмёшь. Вадим замешкался. В его голове всплыли эпизоды нижегородской жизни: кипы бумаг на столе, злые глаза начальства, Андрей, который то притягивал его, как магнит, то отталкивал, как эхо от стены… Ему захотелось хотя бы ненадолго отделаться от этого. — Но если я что-нибудь сломаю — не бей. Степан подал гостю толстые рукавицы. — Надевай. Огонь — как женщина: красивый, но если укусит, мало не покажется. Вадим засунул руки в грубую кожу. Степан вытащил из горна раскалённый прут и положил на наковальню. — Держи крепче! Щипцами! Металл зашипел, как змея. По спине Вадима пробежал холодный пот, но он всё сделал правильно. — Молодец! — гаркнул Степан. — Теперь бери молот! Этот инструмент весил не меньше трёх пистолетов, и после первого удара заготовка отскочила от Вадима, как живая. — Эх, жандармушка, — засмеялся кузнец. — Ты её не лупи, а гладь. Представь, что это спина ретивого коня. Вознесенский попробовал снова. На этот раз металл поддался и признал его право находиться здесь. — Кстати, ты знаешь, откуда пошло выражение «куй железо, пока горячо?» — прищурился Степан. — Это же естественно. Холодное не поддаётся. — А вот и нет! Всё интереснее! Жил-был когда-то кузнец Ермолай. Был он ленив, как кот на печи, и всё откладывал работу. Раз попросили его сковать меч, князю в подарок. А Ермолай: «Да ладно, успеется!» и в кабак. Вернулся — металл остыл. Ну, думает, ничего, позже. А позже — война. Князь без оружия, враги напали, село сожгли. Ермолая спросили: «Где меч-то?» А он: «Железо остыло». Так его самого на этом железе и поджарили. — Врёшь! — Честное слово! С тех пор все кузнецы быстро работают. А лентяев — в печь. Вадим понял: ему здесь хорошо. Не «нормально» или «можно потерпеть», а по-настоящему — замечательно, как бывало только в детстве или в полудрёме перед рассветом, когда мир ещё не царапал ногтями по стеклу. Сытно. Тепло. Весело. Гораздо проще, чем в казённых коридорах, чем в пустоте квартиры после ухода Андрея, чем с ним самим — странным, жестким, невозможным. Здесь не было судей. Не было «ты опять всё испортил». Не было «прости, мне пора к жене». Здесь можно было просто жить и дышать. И общение со Степаном текло естественно и плавно, как сентябрьский дождик. Он просто взял измученного недолюбленностью, упрёками и обязанностями «жандармушку» в своё пространство, развлёк, уложил спать, а теперь ещё и накормил. — Степан, а где здесь можно помыться? — спросил гость. — Неподалёку есть общественная баня, — откликнулся кузнец. — Мне нельзя к голым мужикам. — Это ещё почему? — По личным причинам. — Стесняешься, что ли? Тогда иди на речку. Вон за тем сараем есть спуск. Вода прохладная, но чистая. А мыло я тебе дам. И Вадим пошёл. Не потому что был грязен, а потому что ему хотелось побыть наедине с новым чувством. Когда он вернулся, кузница встретила его жаром, как хлебная печь — своё тесто. Степан поднял голову от наковальни. — Вадим, Ты говорил про трактир. Можем сходить туда вечером. Только не знаю, что ты, непьющий, будешь там делать. — Смотреть, как ты ведёшь себя под сильным хмельком. Трактир в Павлово оказался похожим на кузницу — не только из-за тепла и запаха жареного лука, а ещё из-за того, что здесь всё тоже звенело и вибрировало от жизни. На низкой сцене темноволосый парень играл на диковинном инструменте: скрещении гуслей и аккордеона. Звук получался нестройным, но завораживающим. — Что это такое? — обратился Вадим к Степану. — Иван на своей чудо-штуке бренчит. Он сам её собрал из старых деталей. — Я даже не знал, что подобное возможно. Как многого я, оказывается, не видел, не слышал и не чувствовал! Словно жил под бумажным колпаком! — Так догоняй, жандармушка. — А расскажи ещё что-нибудь. Например, легенду. Или про Павлово. Или… просто про себя. — Да что про меня-то рассказывать? Живу, кую. Был брат, помер. Был отец, тоже помер. Жениться хотел — не сложилось. Теперь варюсь один, как щи в котле. А Павлово — город прямой: без изысков, но с сердцем. У нас каждый что-то делает руками. Мастера все — ножи, самовары, подковы. Даже пуговицы! А ещё, если ночью выйти на старый мост, можно услышать, как плачет Гаврила, про которого я тебе рассказывал. Всё ищет свою наковальню. Вознесенский слушал рассказчика, открыв рот и вытаращив глаза. И вдруг осознал: ему совсем не хотелось пить, забываться и заглушать боль. Потому что боли не осталось. — «А может, это и есть настоящее?» — подумал Вадим. — «Не страсть, не бесконечные качели, а вот это? Спокойствие. Равновесие. Добрый голос напротив. Кузнец с золотыми руками. И музыка, которую ты слышишь впервые». Разговор оборвался, когда к их столику подошёл высокий мужик, с опухшим лицом и масляными глазами. — Стёпа, — начал он без приветствия, — ты мне деньги не вернул. Всё тянул, тянул… и протянул, видно. — Я тебе всё отдал, Вась, — возразил Степан. — Весной ещё. Две рублёвки. Ты их в этом же трактире и оставил — на пиво и баб. — Ты чего из меня дурака лепишь? У тебя свидетели есть? — А у тебя совесть есть? — Оставьте моего друга в покое, — вступился Вадим. — Такие вопросы не решаются на пьяную голову. — А ты кто такой? — пошёл в наступление мужик. Остальные собравшиеся в трактире заволновались, музыка закончилась. Но до драки не дошло: Вася махнул рукой и скрылся. — Пошли, — сказал Степан, взяв Вадима за локоть. — Нечего нам здесь больше делать. Они выскользнули в ночь, полную пыли и цветов, добрались до кузнецы и молча сели у стены. — Извини, — вдруг попросил Вадим, коснувшись плеча своего нового товарища. — Я всё испортил. — Ерунда. Ничего ты не испортил. — Ты хороший, Стёп. Вадим уснул на той же фуфайке, а проснулся от аромата сажи. — «Чёрт возьми», — помыслил он, потерев затекшую шею, — «я начинаю воспринимать это место как дом. Мне хочется здесь убраться, поставить что-нибудь на стол, обустроить спальное место…» Юноша повесил на крючок найденное в углу полотенце, протёр пол у входа и помыл кружки. — «Сюда бы скатерть. И корзину яблок. И ромашки. Чтобы стало уютнее». — Ты чего такой задумчивый? — вскинул бровь Степан. — Я схожу на рынок, — решил Вадим. — Принесу что-нибудь к завтраку: булочки, творог, варенье. Да и полотенце у тебя грязное. Нужно побольше мыла — постирать. — Ты перегрелся? Дюже близко к горну лежал? Что за внезапная забота? — Хочется, чтобы здесь… ну, уют появился. — Принеси. Только не забывай торговаться. Бабки на рынке обдерут тебя, как липку, увидев, что ты молодой да в костюме. Скажи, что ты из деревни. Или из Костромы. — Из Костромы? Почему? — Оттуда, говорят, самые нищие приезжают. Всё у них дорого, всё им в диковинку. — Ладно. Притворюсь костромским скрягой. — Только не переиграй, жандармушка. А то, не дай бог, побьют. *** Наскоро сколоченный стол выглядел почти празднично: на нём находились свежеиспечённые булочки с корицей, творог, огурцы, ломтики копчёной рыбы, масло, клюквенное варенье и яблоки. Вадим сидел на табуретке, расправляя салфетку. Вошедший Степан застал всё в процессе. Он только что вернулся из общественной бани: без фартука, в чистой рубахе, с капельками воды в бороде и на висках. Лицо его было свежим, взгляд — ясным, и даже воздух вокруг него стал другим: не жарким и сухим, а прохладным, с ароматом мыла и берёзовых веников. — Вот это да! — удивился он, остановившись у стола. — Мы что-то отмечаем? — Нет, просто… — замялся Вадим. — А может, и отмечаем. Знаешь, я так редко встречал добрых людей. Наверное, сам виноват. Значит, так жил: не был достоин доброты. — Не вини себя в паскудстве чужаков, — с редкой для него суровостью отрезал Степан. — А ты — другой. И жизнь рядом с тобой воспринимается по-другому: не как вечное испытание, соревнование, погоня, а как… просто жизнь. Понимаешь? Степан кивнул, и Вадим ощутил в этом кивке куда больше отклика, чем в десятках слов утешения. Они начали есть. Вадим украдкой подглядывал за тем, как Степан держал нож, как стучал пальцами, и как дрожали его ресницы, когда он щурился от солнца, пробивающегося сквозь дыру в ставне. — Слушай, — вдруг заговорил подпоручик. — Это всё ведь не просто так, да? — Что? — Я знаю, как в наше время сближаются люди: медленно, с оглядкой, с подозрениями. А ты? Пригласил к себе парня, которого до этого видел один раз — и то, когда он ударил тебя в нос. На ночь. С едой. С разговорами. Ты очень одинок? Или очень… заинтересован? Степан перестал жевать. — Я… — Если это было просто гостеприимство — я пойму. Но если что-то большее — тоже пойму. — Наверное, и то, и другое. В равных долях. Вадим откинулся на спинку табурета, поправляя ворот рубашки — кончиками пальцев скользнул по ключице чуть медленнее, чем было уместно. Степан, ничего не говоря, смотрел на него. А потом, словно тень за свечой, повторил тот же жест. И всё стало ясно. — Ты — такой же, как я, — засмеялся Вознесенский. — Поэтому и не женился, да? Чёрт возьми, у меня на вас, собратьев, чуйка! И часто ты привечаешь у себя приезжих мальчишек? — Не женился я не поэтому, — буркнул Степан. Ему, в отличие от Вадима, теперь стало очень неловко. — Просто хорошая-то женщина за меня не пойдёт, а плохая — на что мне? А мальчишек обычно не привечаю. Ты — первый. Ну, почти. — Последнее слово — ключевое. — Давай не будем об этом? Я без задней мысли, без намёков. Просто ты выглядел очень потерянным, вот я и решил помочь. — Но я не буду с тобой спать. У меня в Нижнем Новгороде есть супруг. Между прочим, подполковник! — Прямо-таки супруг? — Да. У нас было символическое венчание. Без церкви. Без свидетелей. Но это значит для меня больше, чем всё, что я знал раньше. — Отчего же он сейчас не с тобой? — По обстоятельствам. Я должен находиться у его тётки, но не хочу. Не сложились у нас с ней отношения. Она добрая, но слишком разговорчивая. И вечно сравнивает меня с каким-то другим парнем. Поэтому я останусь здесь. Если ты, конечно, не против. Степан пожал плечами, но лицо его стало серьёзным. — Не против. Главное, чтобы твой подполковник не заревновал, если узнает. Мне проблемы не нужны. Вадим взял яблоко в ладонь и покрутил его, как мяч. — Не заревнует. Хотя… может и заревнует. Он у меня непредсказуемый. А давай сыграем во что-нибудь? В карты, например? — А если я проиграю — засмеёшь? — Нет. Разве что заставлю сходить за молоком на рассвете. И Вознесенский вытащил из внутреннего кармана потрёпанную колоду карт — она болталась там ещё с поездки в Ярославль. Игра пошла легко, возвращая обоим мужчинам то, что они давно не доставали из заброшенных углов души. Они тасовали карты, смеялись, спорили, кидались крошками — и тут Степан воскликнул: — Всё, Вадим, ты проныра! Я чувствую, ты в Нижнем не служил — ты там игорный дом держал! — Нет, просто вечерами играл с братом. Чтобы не спиться и не сойти с ума. А теперь вот… Устал я. От всего. От службы. От постоянной ответственности. Хочу заниматься чем-то менее важным. Чем-то, что не будет вызывать вопрос «кто я такой, чтобы вершить людские судьбы?» Делать что-то не за державу и честь мундира, а просто так. — Что ты ходишь вокруг да около? Так и скажи, что тебе понравилось кузнечное дело. Я могу научить тебя всему, что умею. Не для протокола, а для души. Ковать — это почти как молиться. Но громче. Вадим кивнул, не скрывая улыбки. — Тогда помолимся. *** Если во временном жилище Вадима пахло сажей, яблоками и уютом, то в постоянном жилище Андрея — духами Лены, крахмалом и унынием. Подполковник сидел в кресле и перечитывал письмо от Софьи Александровны. Может, в пятый раз, а может, в пятьдесят пятый — он сбился со счёта. — Андрей, посиди с Лизой, — попросила его красивая и верная жена, проходя мимо с корзиной белья. Воронцов кивнул, и Лиза — его маленькая копия, только мягче, плюшевей, забралась к нему на колени, тряся альбомным листом. — Папа, нарисуй принцессу! С длинными волосами, в пышном платье! Андрей взял карандаш, вывел овал лица, косу и воротник с рюшами. Принцесса получилась строгой. Без улыбки. Почти как императрица Мария Александровна. — Она злая? — подозрительно спросила Лиза. — Нет. Просто думает. — О чём? — О том, кого казнить первым. — Папа, а нарисуй ещё лошадь! — Потом, моя хорошая. Я читаю. — Но ты уже всё прочитал! — Андрей, — снова позвала Лена, — посмотри, пожалуйста, на карнизы в спальне. Один, кажется, отошёл. Воронцов помассировал виски; в них началась слабая пульсация — явная предвестница мигрени. — Лена, тебе это нужно, то нужно… Видишь же, я занят! — Ты уже полчаса сидишь над этим письмом. Там что-то интереснее семьи? — Помнишь Вадима Вознесенского, моего сослуживца и ученика? Я отправил его в Павлово по делам и велел остановиться у Софьи Александровны. Так вот, она написала, что не видела его уже несколько дней. Он ушёл утром и не вернулся. — Ну и что? Он же молодой и здоровый парень. Может, завёл себе подружку, вот и отдыхает у неё. Слово «подружка» ударило по Воронцову, как хлыст. — Лена, ради бога! Зачем ты говоришь пошлости?! — А зачем ты повышаешь на меня голос? — Мой товарищ сейчас, возможно, сидит где-нибудь на станции, одинокий, холодный и голодный! Или валяется в канаве с перерезанным горлом! А ты несёшь бред про «подружку»! Совсем помешалась на своих любовных романах? Ничего дальше них не видишь? Я хорошо знаю Вадима! Он — не такой! Идеально выщипанные брови Лены взлетели на середину лба. — А какой он? Расскажи. И что заставляет тебя всюду таскать его за собой? То в Ярославль, то в деревню? А теперь ты даже отправил его к своей родной тётке. В каком уставе подобное прописано? Может, ты ещё придёшь к его родителям, познакомиться? Андрей приподнялся в кресле. Ему захотелось ответить жене что-нибудь колкое, обидное, а может, даже бросить правду ей в лицо, как окровавленную тряпку, но… — Мам, пап, перестаньте, — попросила Лиза. — Мне страшно. — Прости, — сказал Андрей, даже не разобравшись, кому именно. — Я пойду, — отозвалась Лена. — Вернусь к своей книге. И карнизы… — Когда освобожусь — посмотрю. Лиза снова подвинула отцу альбомный лист. — Нарисуй принцессе крылья, пап. Чтобы она улетела от злых слов. Андрей молча нарисовал. Пожалуй, это было последнее, что он мог сделать хорошо в этом доме. По дороге на службу блюститель правопорядка всё ещё раздумывал над словами супруги. Вдруг Лена права? Вдруг Вадим пустился во все тяжкие? — Я ведь всегда это понимал, — пробормотал Воронцов. — Всегда знал! Вадим был слишком живым, чтобы оставаться только с ним. Слишком поломанным, чтобы сложиться в пазл с одним-единственным человеком. Андрей вспомнил одну из их многочисленных ночей. Номер с выцветшими шторами. Смятую постель. И Вадима — измотанного, обнажённого, покрытого испариной, отдыхающего от их борьбы, закончившейся обоюдной победой. — Ты опять об этом, — с трудом ворочал языком подпоручик. — Сколько было… Дохера, Андрей. Я всех и не вспомню. Было ли что-то совсем безрассудное? Да. И групповая близость — в том числе. Почти античная оргия, — на этом моменте он смеялся и тянулся к папиросам. — Честно, не понравилось, хотя я попеременно побывал в разных ролях. Тут, главное, заразу в процессе не подцепить. И не целоваться в губы — это лишнее. Впрочем, до тебя я вообще не любил целоваться. Вознесенский говорил об этом с той естественностью, с какой другие говорили, что вода — мокрая, а небо — бескрайнее. Андрей тогда ничего не ответил; просто отнял у него папиросу и поцеловал. Он старался не упрекать Вадима за прошлое и терпеть не мог, когда тот называл себя «грязной монетой, которой все успели расплатиться» или «Нероном, который столько раз отдавал своё тело на разврат, что едва ли хоть один его член остался неосквернённым». Андрей знал, что они не смогут начать всё с чистого листа, но надеялся, что у них получится написать новую историю поверх предыдущих. После случая с психиатром он даже планировал предложить Вадиму раз в полгода «спускать пар» на стороне, но потом обязательно возвращаться друг к другу. Никаких подарков от любовников и для любовников. Никаких поцелуев в губы. Никаких разговоров. Просто приключение. Просто отдых. И Вадим, возможно, согласился бы и пошёл в салон Белозёрова, чтобы брать тех, кто младше: белокурых, ясноглазых, с вишневыми губами, и отдаваться тем, кто старше: мускулистым, прожженным, грубоватым. А сам Андрей, как более спокойный и интеллигентный человек, пригласил бы в гостиничный номер художника, с которым спал в ранней молодости, до брака с Леной. — Даня Слюсарев привёл меня в какое-то полуподвальное помещение, — рассказывал Вадим сиплым голосом: он много курил и страдал от бессонницы. — Там, на диване, сидели мужчина и женщина. Они сразу предложили нам фрукты и вино. Я надеялся, что Даня пригласил меня туда для тайного венчания. Как в книгах. А он сказал: «Познакомься, это Екатерина и Виктор. Они — супруги, желающие разнообразить свою интимную жизнь». Я выбежал на улицу, но Даня меня догнал и пристыдил: «Чего ты как ребёнок? Это совершенно нормально». Я только мотал головой и просил: «Отстань от меня, отстань». Он разозлился и пошёл к ним. Я ещё двадцать минут стоял снаружи, а потом… вернулся. И присоединился. Даже не понимая, зачем. Андрей тогда посмеялся. Но сейчас понимал, что всё это — блажь. Теоретическая схема для людей с менее влюблённой душой. И если кто-нибудь прикоснётся к Вадиму — неважно, руками, губами или взглядом, — он сожжёт всё к чёрту. И убьёт. Сначала этого «кого-то». Потом Вадима. А потом себя. Андрей толкнул дверь корпуса. Прошёлся по коридору, как буря по полю, и наткнулся на одного из генералов — седого, угрюмого и вечно простуженного. — Михаил Григорьевич! — крикнул Воронцов. — Я завтра же верну Вадима Вознесенского на службу. Происшествие в салоне Белозёрова было недоразумением. Вадим оказался там случайно, когда… — Андрей Валентинович, вы со своим Вознесенским вот где у всех сидите, — генерал выразительно провёл по горлу ребром ладони. — Вы и раньше были своеобразным, а сейчас, гляжу, совсем подвинулись рассудком. Каждый божий день — скандалы, требования, истерики. Сколько можно? Посмотрите на себя: у вас такие мешки под глазами, что их впору арендовать для хранения картошки. Вы плохо едите? Или мало спите? Или и то и другое? Андрей промолчал. — Вы сейчас расследуете дело о подпольной организации, верно? — вспомнил Михаил Григорьевич. — Можете рассказать, как оно продвигается? Или никак? Ни еды, ни сна, ни службы не надо, один Вознесенский в голове остался? — Да, — обречённо кивнул Андрей. — Один. Всё остальное — шорох. — Идите отсюда, пока всё не развалили. Хотя вы уже разваливаете: не только себя, но и систему. *** Вадим влетел в кузницу, как летний ветер — свежий, загорелый, в льняной рубахе, пахнущий базаром. В одной руке он держал корзину, полную груш, в другой — книгу с надписью «Русские сказки. Без цензуры». — Стёпа! — крикнул жандарм. — Посмотри, что я на рынке выменял! Степан обернулся, вытирая руки о фартук. — Что там опять у тебя? — Настоящий клад! — Вадим раскрыл книгу на середине. — Послушай: «А баба и говорит мужу: «Пошёл бы ты, милок, да в баню, а то ишь, как завонялся, будто в навозе вывалялся!» — Вадим, ты как ребёнок с новой игрушкой. — Или вот ещё: «…И сказал поп царю: «А пошёл ты, батюшка, в…» Слова оказались столь непристойны, что даже стены кузницы покраснели. Вадим хохотал до слёз. Степан подошёл ближе и тоже развеселился. — Хороший ты парень, жандармушка. Весело с тобой жить, легко. — «Жил-был старик, у которого была баба, да такая сварливая, что даже черти её боялись…» Ох, не могу! Стёпа, разберись с грушами, пожалуйста. Я их купил за сущие копейки, но они уже покрылись коричневыми пятнами. Их нужно либо очень быстро съесть, либо выбросить к чёртовой матери. — К нам сегодня вечером зайдет местный паренёк с балалайкой. — С балалайкой?! — Да. Играть будет. Так душевно, что на слезу пробьет. Вознесенский плюхнулся на своё спальное место, которое уже обустроил с уютом: подушка, покрывало, засушенные цветы, томик стихов (к которым он ранее был равнодушен) на тумбочке. — «Ах! луга, луга зелены, где так часто я гулял, где веселий миллионы с милой Аннушкой вкушал!» Красиво, правда? Это Григорий Хованский. — Не знаю, — пожал плечами кузнец. — Мне нравится только одно стихотворение. — Какое? — Ох, вспомнить бы автора. Кажется, Афанасий Фет. «Я тебя не встревожу ничуть». Там — вроде бы ни слова о любви, но всё понятно: «Целый день спят ночные цветы, но лишь солнце за рощу зайдёт, раскрываются тихо листы, и я слышу, как сердце цветёт». В других стихотворениях всегда встречаются «люблю», «не могу», «драгоценная моя», даже у твоего Хованского — «милая Аннушка». А тут — ничего напрямую, но это и без надобности. — Какой ты глубокий! Вечером кузнеца, обычно наполненная звоном металла, ожила другими звуками: пришёл Егор — тот самый парень с балалайкой. — Здрав будь, Степан! — воскликнул он. — Проходи, располагайся, — охотно откликнулся владыка мастерской. — Познакомься, это Вадим, жандарм из Нижнего Новгорода. — А зачем жандарм-то? — весёлость с лица гостя как ветром сдуло. — Кто-то что-то натворил? — Я не при исполнении, — засмеялся Вознесенский, пожав чужую руку. — Начнём веселье? На столе появились солёные огурцы, черный хлеб, вяленая рыба и, конечно же, груши. Егор начал играть, а Степан всё делился историями из жизни, коих у него накопилось великое множество: — А в прошлом году, помнится, медведь в наш город забрёл… — Да не ври! — прервал его Вадим. — Жандармушка, моё слово тверже наковальни! Он был воот таким, — кузнец широко развёл руки, — а его морда — вооот такой. — Весь народ тогда в дома забежал, а Стёпа на лесного хозяина с лопатой пошёл! — выпалил Егор. — Это уже точно враньё! — отмахнулся Вознесенский. — Настоящий лесной хозяин — не медведь, а леший, — сказал Степан. — Он и шутник, и пакостник такой, что тот, кто придётся ему не по нраву, из чащобы живым не выйдет. Лет пять назад отправился я за валежником. Иду, и вдруг — голос за спиной! Я обернулся — никого! Пошёл дальше, и снова слышу — «ау!» Я уже к топору потянулся — подумал, дурака встретил, сейчас припугну, а передо мной возник пень! Кривоватый, с разными корнями, и один из них — как рука! Вадим поперхнулся квасом — к алкоголю он по-прежнему не притрагивался. — Ты трезвый был? — Конечно! Кто же в лес на пьяную голову ходит? Вернулся я в кузнецу, а вечером у меня молот треснул! Сам по себе! И как тут не насторожиться? Тут дверь резко отворилась, и на пороге появилась девушка: молодая, яркая, как майское утро, с выразительными глазами и пышной косой, перевитой алой лентой. — Егор! Ты опять тут! — возмутилась она, уперев руки в бока. — И опять пьянствуешь! Сколько раз я тебя просила — не шатайся по чужим углам! — Нина, я только пришёл! — оправдался балалаечник. Вадиму захотелось маскарада. Как тогда, на рабочем месте, когда он гладил по плечу новобранца и шептал: «Ну что, птенчик, как тебе наше великое начальство?» Он встал и поклонился Нине с учтивостью, которой учат в пансионах. — Не стоит беспокоиться, сударыня. Мы почти не пьянствуем. Лишь беседуем. Гостья, привыкшая к шуткам и брани супруга, замерла. Её лицо расплылось в неуверенной улыбке. — Ой! А вы откуда? Здешние парни ведут себя по-другому. — Из Нижнего Новгорода, — Вадим поклонился ещё раз. Нина залилась краской и тоже сделала реверанс, почти забыв, зачем пришла. — Я тогда… Не шумите, ладно? А то старики нажалуются. — Как прикажете, сударыня. — Родом ты, может, из Нижнего, но речь у тебя — прямиком из сказки, — выдал Егор, когда Нина ушла. — Моя жёнушка теперь неделю молчать будет, всё вспоминать и краснеть. И мужчины отправились на танцы, потому что не отправиться было бы грехом. Вечер стоял настолько мягкий, что казалось, по улицам разлился не летний воздух, а парное молоко. Степан вымыл руки, пригладил бороду, накинул свежую рубаху, а Вадим отряхнул с плеч невидимые пылинки и улыбнулся своему отражению в лужице — мол, сейчас покажем. Дом, где устраивали сборища, стоял у самой околицы. Из него уже доносились звуки музыкальных инструментов, женский смех и топот. Вадим ловко протиснулся внутрь — как кошка в коробку, — и извернулся в замысловатом па. — Посмотрите, как я могу! Народ загудел от восторга, а Степан захлопал в ладоши. Его не покидало ощущение, что именно он сделал Вадима настолько счастливым. — Молодец, служивый. Танцуешь, как маленький бес на мельнице. — А я и чувствую себя бесом, забывшим всё, кроме смеха и танцев. После Степана позвал какой-то усатый мужик. Они разговорились, а Вадим остался один, чувствуя, как типичный для потёмок холод пробирается под одежду. — Стёп, — с наигранной скромностью прошептал он, подойдя к кузнецу, — я замёрз. — Замёрз, как недопеченная ватрушка? — засмеялся тот, но снял кафтан и накинул его на младшего товарища, — гляди, не усни. От тепла-то разморит. — Да я и вправду спать хочу. — Час от часу не легче! У стены лавка — ложись. Только ноги на стену не закидывай. Вадим, ни секунды не мешкая, укрылся кафтаном, потом — чей-то жилеткой, а потом — шалью. Сон получился сладким, но коротким. Мужики засобирались на перекур, и с Вадима начали исчезать пласты уюта. Он пошевелился и крикнул: — Степан! Меня раздели! Вокруг опять рассмеялись. Вознесенский поднялся и тоже поплелся на улицу. Кто-то достал самокрутки, кто-то потянул махорку из кисета. Вадим тоже закурил. Дым проскользнул в горло ядовитой змеёй. Всё было таким хорошим. Но вдруг стало таким… не тем. Плечи Вознесенского дёрнулись, из глаз брызнули слёзы. — Эй, — заволновался стоящий рядом Егор, — что случилось? Вадим закрыл лицо руками и осел на корточки. — Я соскучился… по сослуживцу. До рези в груди, до тошноты. А табачный дым всё плыл вверх — к звёздам, к тем, кто ждал и любил. *** В этот раз Андрей вернулся домой ночью. Лена не спала, а сидела в гостиной, уже по привычке скрестив руки на животе. — Ты сегодня поздно, — отрезала она, не удостоив мужа взглядом. — Опять застрял в канцелярии? Андрей кивнул, сняв перчатки. Он знал, что Лена не ждала ответа — только подтверждения своей обиды. — Тебе письмо. От Вадима. Лена бросила конверт на стол. Андрей вжался в стену, стремясь слиться с ней. — Почему оно здесь, а не в моём кабинете? — Ты же там целый день не появлялся. — Да, я был на задании. — Вот письмо и принесли по месту жительства. Кто-то из твоих сослуживцев позаботился. Андрею стало плохо. Хотя… А было ли ему хорошо? Значит, какой-то «боевой товарищ», догадывающийся об их отношениях с Вадимом, решил его добить: подсунуть послание прямо в руки Лене. Воронцов посмотрел на конверт. Печать была разломана, бумага — тронута чужими пальцами. — Лена, тебе не говорили, что читать чужие письма — непорядочно? — А скрывать от своей беременной жены всё, что происходит в твоей жизни, — порядочно? Что за тайны старого двора? Что за вуаль на каждом слове? Тебе не приходило в голову, что я переживаю? Андрей разорвал край конверта — уже окончательно — и развернул письмо. Оно гласило: «Андрей, со мной всё в порядке. Я по-прежнему нахожусь в Павлово, живу у местного жителя, с которым успел подружиться. Читаю русские народные сказки и обучаюсь кузнечному делу». Просто, почти детски. Ни капли страсти. Ни признаний. Ничего. — «Мне бы порадоваться», — подумал Андрей. — «Вадим не подвёл нас под монастырь. Но мне грустно». — Почему он обращается к тебе на «ты»? — полюбопытствовала Лена. — Это же нарушение субординации. В глазах у Андрея не появилось гнева. Они остались пустыми, как оконные проёмы с выбитыми стёклами. — Замолчи. — Что, прости? — Что услышала. Андрей не хлопнул дверью. Он просто закрыл её. Как крышку гроба. На улице было темно. Не ночь — чернильная дыра, в которую вытекали все уличные фонари и мысли. Андрей побрёл по мостовой. Слёзы подступили внезапно. Без поэтики и красивых слов — как кровь из разбитой губы. Он не плакал тихо — он ревел, зло, рывками, с хрипом, как мужчина, который слишком долго жил на выдохе и строил внутри себя тюрьму. Но теперь тюрьма рухнула, и заключённый внутри рвал всё, что осталось. — Местный житель, — выдохнул он в пространство. Какое мерзкое выражение. Тёплое, ласковое, домашнее. Почти как «супруг». Воронцов представил, как Вадим сидит у печи, в чужом кафтане, с пирожком в руках, смеётся и гладит кого-то по плечу. Кого-то. Не его. Подполковник сел на жесткую скамейку, достал пистолет из потайной кобуры, пришитой под подкладку шинели, на уровне сердца, и засунул дуло в рот. Железо скользнуло по губам, ударилось о нёбо. Горечь. Смазка. Холод. Невкусно, чёрт побери. Он сидел так полчаса: челюсти свело, глотка заболела, слёзы высохли, мир на периферии помутнел. А потом захохотал, убрал оружие и сплюнул на землю. — Дурак. Нужно не в рот, а за правое ухо. Так точнее. Андрей помнил, где обитала Гликерия по ночам: в доме с колоннами и кованным балконом на Большой Покровской улице. Её резиденция. Или логово. Жандарм пошёл туда. Он не постучался, а просто толкнул дверь. Та оказалась не заперта. Гликерия стояла у окна и даже в столь поздний час выглядела так, словно сошла с обложки модного журнала: уложенные волосы, макияж, тончайшая сорочка и, как завершающий аккорд, гроздь винограда в руках. Безумно красивая и знаменитая, но безумно одинокая женщина. — Андрей? — заворковала она, обернувшись. — Или мне привиделся князь тьмы в шинели? — Не привиделся, — ответил Воронцов, шагнув внутрь. — Ты пахнешь чем-то разбитым и мокрым. Плакал? — Дай мне вина, пожалуйста. А лучше — водки. Гликерия поставила виноград на стол и достала бутылку из шкафа. Подала без фужеров, по-крестьянски, за что удостоилась тяжёлого взгляда и первой благодарности. — Я принесла бумаги, как и обещала. Планировала отдать тебе завтра, но, раз ты уже здесь… Актриса извлекла из ящика комода конверт и выложила: — список фамилий; — зарисованный от руки план дома, где, по её словам, раньше проходили собрания подпольщиков; — письмо, в котором упоминались «братья по истине» и «великая цель, достойная крови»; — и перевод — целая тетрадь с немецкого, полная жаргонных фраз, в том числе: «Der Feind sitzt im Palais» — «враг сидит во дворце». — Откуда у тебя это? — спросил Андрей. — Был у меня один… знакомый. Знаешь, из тех, кто носит перстень на мизинце и говорит «дело» вместо «убийство». Он таскал меня на встречи и называл «своей слабостью», а я улыбалась и слушала. Женщины моего типа умеют слушать, когда надо. А потом он исчез. Думаю, его отправили на тот свет. — Спасибо. — О, не смотри так на меня. А то я решу, что ты пришёл не за бумагами, а за мной. — А если я пришёл за тем и другим? — Тогда сядь поближе, мой жандарм. Гликерия сняла серьги, последние пару часов напоминавшие ей о себе жуткой тяжестью, и Андрей обнял её за талию, зарывшись носом в белоснежные локоны. Его руки быстро оказались на аппетитных бёдрах, а затем — на полушариях увесистой груди. Первый поцелуй в губы получился жадным: не как у простых влюблённых, а как у тех, кто давно не касался ничего живого. Гликерия запрокинула голову и охнула — не притворно, не по-сценически, а искренне. Она отвечала своему партнёру с яростью отложенной страсти, царапая его плечи сквозь шинель, но на пике отстранилась. — Позволь мне отлучиться в ванную. Я хочу надушиться. У меня есть флакон, пахнущий фиалками и дымом. Он очень подходит к ночам с такими мужчинами. Андрей не заметил, как остался один, но сразу почувствовал такую резкую, живую, настоящую тошноту, что чуть не застонал вслух. Он вытер губы рукавом и… вышел. По-английски. На улице пахло дождём. И свободой. И Вадимом. Андрей свернул к гостинице «Три журавля» — он помнил, что хозяин, толстяк с военной выправкой, держал при ней сад, и не абы какой, а известный на весь квартал: с розами, вишней, жасмином и маргаритками. Хозяин уже укладывался спать, но Андрей, не стесняясь, забарабанил кулаком в ставни. — Кто там? — раздался испуганный голос изнутри. — Жандармерия! Подполковник Воронцов! Мне срочно нужны цветы! — Ночью?! Какие? — Все, что есть. Пышные, скромные, свадебные, траурные — неважно. Старик поворчал, но повёл гостя во двор. Андрей хватал растения, как нищий — хлеб, и достал всё, что имел при себе: — Бумажник. — Часы. — Сигнальный свисток с гербом. — Золотой жетон на цепочке. — Оружие. — Кольцо с гербом. Хозяин отпрянул. — Да вы с ума сошли! Хватит и тридцати рублей. Андрей завязал букеты верёвкой, спрятал в мешок из-под сахара (чтоб не ободрались), сел на тройку, запряжённую на ближайшей станции, и приказал: — В Павлово. Быстро. Без остановок. — Так кони… — Устанут — найдём новых. *** Воронцов прибыл в Павлово к вечеру. Над небом клубился дым, а гость провинциального городка стоял, как после бури, которую сам устроил внутри себя. Цветы в его руках потеряли бодрость: лепестки опустились, края подсохли. — Извините, — обратился он к первой встречной женщине, — вы не знаете, где у вас живёт приезжий молодой жандарм? Брюнет с голубыми глазами? — Откуда мне знать? — удивилась та. Аналогичный ответ дали ещё несколько местных жителей. И только один мужик вспомнил: — Он поселился у нашего Степана. В кузнеце за рынком, в конце улицы. У них там весело: парни с балалайками приходят, пляшут, поют. Иной раз на всю округу слыхать. Андрея чуть не вывернуло на месте. Он кивнул и пошёл. В кузнеце между тем смешалось всё на свете: звон металла, плеск смеха, ароматы угля, кваса и теста. Воронцов распахнул дверь и увидел Вадима — весёлого, расслабленного, в чужой рубашке, с крошками на подбородке и цветами в волосах. Рядом с ним сидел рыжебородый мужик в фартуке, а по бокам от них — ещё двое парней с музыкальными инструментами и кружками. У Андрея заболела голова. Он шагнул внутрь, сжав кулаки, и уже хотел ударить этого рыжего чёрта в нос, но Вадим бросился к нему с криком: — Не надо! — Что здесь происходит? — процедил Воронцов, отвернувшись от своего сослуживца и любовника. Запах кожи Вадима, дыхание рядом, взгляд — всё было знакомым, но поздним и болезненным. — Андрей, хватит. — С тобой я позже поговорю, — Андрей отстранил Вадима от себя и обратился к Степану: — Вы, милостивый сударь, кто? Организатор притона? — Нет, — хмыкнул тот, подняв руки в сдающемся жесте. — Я — кузнец. — Вы знаете, что прятали у себя служителя закона? — Я никого не прятал. Вадим сам захотел жить здесь. А вы, наверное, тот самый… Ёшкин кот, я же говорил, что мне не нужны проблемы. Андрей вцепился в руку Вознесенского, выволок его из кузницы, прижал к стене и рванул на нём рубаху. Сумерки дышали в лица обоим мужчинам влажным перегаром и золой. Где-то залаяли собаки. Слева донеслось: «Эй, вы чего!» — Отпусти меня, — дёрнулся Вадим, но Андрей уже скользил взглядом по его ключицам, шее и животу, выискивая царапины, укусы и отпечатки рук. Тело перед ним оказалось чистым. Но дрожащим. — Ты думаешь, меня здесь по кругу пускали?! — крикнул подпоручик и разрыдался. Он вспомнил Илью: тот часто делал то же самое, но в процессе шептал: «блядун», «тряпка», «урод» и «если что, я тебе шею сверну». — Не смей так говорить! Я не хочу даже слышать об этом! — Ты… — начал Вадим, но вгляделся в красивое, породистое лицо напротив, и замер. На правое веко Андрея налипли блёстки. На виске виднелся след от пудры, а в уголке губ — от румян. — Ты был с женщиной! — Нет! — С Гликерией?! Лена не использует так много косметики! — Клянусь, у нас ничего не было! Я сбежал от неё и никогда не вернусь! А вот чем ты здесь занимался?! Пока я думал, что ты в опасности… — Я жил! Впервые! По-настоящему! И тут Вадим сделал немыслимое — ударил Андрея по лицу. Звонко, с размахом и всей болью, что не влезала в слова. Тот моментально отреагировал и кинулся вперёд. Они схватились друг за друга, как в последней драке перед концом света, и рухнули в пыль. Андрей навалился сверху, судорожно целуя и срывая с партнёра остатки одежды. Но когда его руки уже находились на бёдрах Вадима, тот взмолился: — Пожалуйста, не здесь. Не среди мусора и собачьего лая. Андрей отстранился. Его глаза расширились, словно он только сейчас понял, с кем он и где. — Ты сошёл с ума, — засмеялся Вознесенский. — Как и я. — Даже в этом мы вместе. Воронцов указал на тропинку, где валялись цветы — увядшие и растрёпанные, как мысли после истерики. — Я привёз тебе букет. Хотел, чтобы ты обрадовался. Чтобы простил. Чтобы понял… — Зачем он мне? Ещё и такой большой? Ты привёз его из Нижнего? Лучше бы здесь купил. Он ведь завял, и… Нужно побыстрее поставить его в воду. Или нет… Чёрт, что с ним делать-то?! — Вадим опустил голову и вдруг добавил: — Знаешь, я на днях расплакался просто так. Вспомнил тебя. И стало беспросветно. — А я вчера чуть не застрелился. Вспомнив тебя. Жандармы переглянулись. Им стало страшно. — Андрей, мне здесь хорошо, — признался Вадим. — У меня ничего нет ни со Степаном, ни с его друзьями. Мы просто куём, смеёмся и болтаем. И этого достаточно. Да, меня никто не любит, но никто и не обижает, не ревнует и не подозревает. Никто мне не изменяет и не заставляет волноваться. Никому от меня ничего не нужно. Можно просто быть: дышать, пить квас, зарабатывать ручным трудом. Без мазохизма под названием «тяжёлая судьба» и бесконечной игры в «кто успешнее». Я хочу остаться здесь насовсем. Ощущения Андрея можно было сравнить с прыжком с высокого дерева и последующим приземлением лопатками на землю: страх, паралич, невозможность сделать вдох и оглушающая боль. — А как же я? Мы ведь любим друг друга. — Иногда любви недостаточно. Мы не счастливы друг с другом. Понимаешь? Эти отношения доведут нас либо до тюрьмы, либо до психиатрической больницы. Мы уже царапаем друг друга, ломаем, рвём. Мы превращаемся в чудовищ. — Кто вбил это в твою голову?! Кузнец?! — Степан здесь ни при чём. Он — хороший человек. И я буду с ним. Не как с мужчиной, а как с другом. С ним моя душа поёт, а с тобой — терзается. — Ты хорошо подумал? — Да. Кроме того, я устал от вечного ожидания. Ты кормишь меня им каждый день, ложка за ложкой: «подожди моего визита», «подожди закрытия дела», «подожди, пока я уйду из семьи». Так ведь можно и всю жизнь прождать. А я наконец-то захотел жить здесь и сейчас. У меня появились маленькие цели: не только не сойти с ума от одиночества и ревности, когда ты возвращаешься обратно к жене, а посадить цветы, выковать брошь и научиться играть на балалайке. — Это чепуха! Где ты будешь жить? — Пока — в кузнеце. Потом — посмотрю. Я уже не маленький. Выкручусь. И передай начальству, что я не вернусь на службу. Как они и хотели. Андрей уходил, не чувствуя земли под ногами. Тело шло, а душа — ползла за ним: окровавленная, тянущая свои рваные крылья по гравию. Он не слышал ветра. Не видел заката. Мир сузился до рукоятки пистолета под полой шинели и пустотой за грудиной. В переулке он остановился, вынул оружие из кобуры и засунул дуло за правое ухо. — Вот теперь правильно. Но выстрела не последовало. Андрей понял, что весь мокрый: то ли от пота, то ли от слёз, то ли от ненужности. В это время Вадим вернулся в кузницу. Внутри всё было по-прежнему. Степан что-то точил у наковальни. — Я остаюсь, — сказал Вознесенский. — Правильно, — одобрил кузнец. — Твой подполковник отвратительно с тобой обращается. А ты ведь — хороший, умный, живой парень. Ты хотел выковать брошь? Вадим кивнул. — Тогда прямо сейчас и начнём. Огонь метался в горне, металл покорялся молоту, искры сыпались, как звёзды в тёмном колодце. Степан показывал Вадиму, как держать инструменты, как слушать дыхание и уважать форму заготовки, и к полуночи брошь была готова: маленькая, но красивая, с выгнутыми лепестками и сердцевиной, в которой отражался свет. Вадим взял её в ладони и улыбнулся. — Неужели я способен не только страдать, тискаться по-взрослому и рыться в бумагах, а ещё творить? И неужели искусство не всегда рождается от боли? Но после Вадим не уснул. Он не мог избавиться от чувства, что за горизонтом осталась вторая половина его души: нездоровая, упрямая, родная. Степан тоже не спал. Он лежал на топчане, закинув руки за голову, и говорил в потолок: — Через неделю снова сходим на танцы. И на рыбалку можно — завтра, если захочешь. Река сейчас тихая, как младенец. А осенью заказов прибавится: людям понадобятся инструменты для сбора урожая, вёдра, серпы. Мы вдвоём всё осилим: я — по железу, ты — по мелочам. Но вдруг внутри Вознесенского что-то щёлкнуло. Он поднялся и начал собирать вещи. — Куда ты? — донеслось от Степана. — К Андрею. Прости, Стёп. Мне здесь очень хорошо, но жить нужно с тем, кого любишь, а не с тем, с кем удобно. Да, у Андрея тяжёлый характер. Но разве это — повод отказываться от него? Если я так поступлю — значит, сбегу с тонущего корабля, как крыса. — Крыса? Все бегут с тонущего корабля, иначе погибнут, — кузнец сел на топчане, облокотившись о стену. — Это, конечно, твоё дело. Но если уйдёшь — не возвращайся, пожалуйста. Я живу тихо и мирно, и не желаю навлекать на себя гнев служивых. Вадим хотел обняться и попрощаться, но кузнец мотнул головой. — Не надо. Уходи без прощаний. А то душа порвётся. Вадим убрал брошь в карман рубашки и вышел в ночь. Не как беглец, а как человек, который всё-таки выбрал боль, но настоящую. Выбрал любовь. Со всеми её шипами. *** Вадим нашёл Андрея спустя час: тот не уехал, а сидел на скамейке в сквере, гладя бродячего пса. Небо стошнило дождём, который сначала только царапал листья, но быстро ускорился и начал мочить всё вокруг. — Андрей, — позвал Вадим, приблизившись, — я пойду с тобой. Воронцов вздрогнул. Он уже не надеялся увидеть своего возлюбленного — да ещё таким: простым, промокшим, живым, светящимся изнутри. — Ты точно решил? — Да. Уют и спокойствие — это замечательно, но к тебе у меня — любовь. Она не лечит, а распарывает, но делает мою жизнь настоящей. Как с огнём: кто-то идёт к камину, а кто-то — в сам костёр. Я — тот, кому привычнее не тепло, а жар. И без него — тоска и полусмерть. Я хочу счастья. Но ещё больше хочу тебя. Они не обнялись. Они прижались друг к другу лбами, как делали раньше, в утренней неге, а затем — поцеловались. И дождь струился по их губам, щекам и ресницам. День спустя, уже в Нижнем Новгороде, Андрей едва вышел из жандармского корпуса, как из-за угла, словно призрак, выплыла Гликерия. — Андрей, — плаксиво начала она, — ты понимаешь, как меня унизил? Зачем ты согласился на сотрудничество, если не испытывал ко мне симпатии? Неужели не догадывался, что мне от тебя нужно? — Прости, — ответил подполковник. — Честное слово, я никогда не видел женщины краше и интереснее тебя. Но я так не могу. У меня — семья. Гликерия плюнула не слюной, а словом: — Притворщик! И тут — как по велению судьбы — появился Вадим. — Что-то мне подсказывает, что дело не в семье, — резюмировала артистка. Андрей промолчал. Его возлюбленный — тоже. Ещё через день подпоручик Вознесенский вернулся на службу. Генерал Корнилов вызвал его в свой кабинет — тёмный, прокуренный, с тяжёлыми шторами, за которыми будто пряталась правда всей их канцелярии. — Подполковник Воронцов и ещё пара человек доказали, что вы были внедрены в салон Белозёрова как осведомитель. Но учтите: в следующий раз такой истории вам не простят. Вадим поклонился. Он не испугался, но что-то в нём надломилось. Впервые — не из-за любви, а из-за системы. Но за этим событием последовала настоящая буря: в корпус приехали двое господ из столицы, по совместительству — друзей Гликерии: — Фёдор Лопухин — сын сенатора, «поэт-декадент», пишущий похабные стихи под псевдонимом и вечно влипающий в скандалы. Томный, златокудрый, лет двадцати пяти, одетый в бархат, любящий шантажировать людей их тайнами, но только если это «эстетично». — Григорий фон Шпеер — чиновник особых поручений при министерстве. На самом деле — профессиональный сводник. Худощавый, светловолосый, лет тридцати, с усмешкой, как у шулера, и тростью, которую он вертел, как шпагу. — Ах! — выдохнул Лопухин, столкнувшись с Вадимом и сразу узнав его по описанию Гликерии. — Какой тут тёплый климат! Особенно между вами, милый юноша, и подполковником Воронцовым. — Мы бы не хотели освещать это в светской хронике, — продолжил фон Шпеер. — Но, боюсь, придётся. Вадим сразу понял, что эти люди опасны, и их цель — не запугивание, а что-то большее. А это значило, что их следовало не просто обмануть, а отдать кому-то пострашнее. Вадим закашлялся от накатившего смеха, но быстро прикрыл рот кулаком и побежал к писарю. — Саша, ты не занят? — спросил он, достигнув своей цели. — За рубль — никогда, — ухмыльнулся писарь. — Что нужно настрочить? — Служебное предписание о проверке дела о распространении непристойных памфлетов среди крестьян. — А что такое «памфлеты»? — Меньше знаешь — крепче спишь. Через десять минут бумага была готова: пыльная, жёлтая, с разводами чернил и сухой печатью, которую Вадим подделал сам. Именно так выглядели документы, которые никто не осмеливался перепроверять. «Настоящим предписывается немедленно отправить господ Лопухина и фон Шпеера в село Плотниково для срочной проверки дела о распространении непристойных памфлетов среди крестьян. Свидетели ждут, выезд обязателен. Конфиденциально. Контактное лицо: Константин А. Предъявить при входе это предписание. Сопровождающий — извозчик при штабе». Письмо самому «Константину А» — Артамонову — выглядело так: «Костя, я отказал тебе в близости в ныне закрытом салоне Белозёрова. Но сейчас я отправлю к тебе двух молодых людей: как искупление, как шутку, как месть. Они напыщенные и слегка подгнившие. Но, пожалуйста, не делай с ними ничего из ряда вон. Делай только то, что им понравится. И позаботься о собственной безопасности: подкупи ещё пару — тройку жандармов и чиновников». Вознесенский вложил послание в отдельный конверт и отдал мальчишке с медным медальоном: — Быстро. В имение светского льва Артамонова. А к Фёдору и Грише он явился с предельно серьёзным лицом и речью: — Господа, если вас так волнуют соблюдения этических норм, то, спешу сообщить, что вы смотрите не в ту сторону: со мной и Андреем Воронцовым всё в порядке. А вот в селе Плотниково — всплеск нравственного разложения. Непристойные памфлеты и подпольные кружки. Архиепископ в ярости. Генерал в ужасе. — Ах! Какие страсти! — всплеснул руками Фёдор. — Вот предписание. Карета ждёт у церкви. Извозчик — надёжный. Но это должно остаться между нами. — Вадим, с вами приятно иметь дело. — Удачи, парни, — улыбнулся Вадим и проводил гостей до самого выхода. А, оставшись наедине с собой, расхохотался до слёз из глаз. К обеду карета с Гришой и Федей прибыла на место. Вот только пахло здесь не селом, а лавандой. — Это не Плотниково, — напрягся Гриша. — Почему мы остановились? — Это чье-то имение, — испугался Федя. — А почему ворота кованные, а не деревянные? — А почему вон там статуя Павлина? И фонтан? Гости выскочили и остолбенели. Перед ними стоял красивый мужчина в чёрном плаще, с бокалом красного вина в правой руке. По бокам от него занимали места двое рослых слуг. — Ах, господа… — голос Константина походил на вино в этом самом бокале: тёплый, густой, подозрительно терпкий. — Как я вас ждал. Заходите. Всё готово. Фёдор начал пятиться. — Мы по делу… Служба нравственности… — Да, нас отправили! Мы… — Мы — жандармы! Ну, почти. — Я обожаю игры с ролями, — засмеялся Артамонов и кивнул своим людям: — Держите их. Тем временем Андрей вернулся с задания и первым делом подошёл к курящему на улице Вадиму. — Ты уже дышишь так, словно в твоих лёгких — дыра размером с Сибирь, — проворчал он. — Не думал избавиться от своей вредной привычки? Кстати, сплетник Агеев уже проболтался, что сюда приходили двое подозрительных молодых людей и искали тебя. Что опять случилось? — Думаю, это были дружки кого-нибудь из наших недоброжелателей, — ответил Вознесенский, глубоко затянувшись дымом. — Но они нас больше не потревожат. — Почему? — Я их убрал. — В каком смысле? Вадим вытащил из кармана черновик своего письма к Артамонову и протянул Андрею. Тот прочитал. И перечитал. — Что это? Ты отдал их в сексуальное рабство?! — Тише! Чего ты орёшь? Не в рабство, а на заработки. Константин всегда щедро одаривает своих гостей. — Ты с ума сошёл?! — По-моему, это давно не новость. — Ты хоть понимаешь, что натворил?! А если они… Но Вадим уже сорвался с места и понёсся прочь по брусчатке. — Вернись, чертёнок! Андрей догнал его самых ворот — «чертёнок» как раз перепрыгнул через лужу. — Остановись! — Я сейчас позову на помощь! Андрей сжал кулаки, но не от злости, а от безысходного восхищения. — Ты — не просто сумасшедший. Ты — страшный человек. — А все говорят — красавец! — Да я не про лицо. Как ты до такого додумался? — и тут Андрей рассмеялся. — Знаешь, максимум, что люди делали ради отношений со мной — оставляли жен и мужей. Изредка — оплачивали гостиницу, книги и алкоголь. Но чтобы отдать двух людей в рабство… Это… Романтично. Мерзко. Безнравственно. Но до идиотизма романтично. — Ты не сердишься? — Я в восхищении. И в ужасе. Но я всё равно тебя люблю. — Докажи. — Доказательства прилагаются еженощно.