One thousand one hundred seventy-six hours

Гил лениво оглядывает зал клуба, медленно ведёт взглядом по обезличенным, полуголым телам, не вслушиваясь в мешанину диалогов и разговоров ни о чём, не отвлекаясь даже на разогнанную танцами, выпивкой и приближающимся сексом кровь. Надоедливый голод урчит где-то под рёбрами, не желая отказываться от возможного перекуса, но угрозы Людвига перевешивают примитив потребности — меньше крови, меньше трупов, «Гил, я оторву тебе голову», классика. Минимум пару десятилетий придётся посидеть на диете и всё из-за какой-то твари, умудрившейся очаровать младшего брата... чем? Умением убивать вампиров или членом? Не ему рассуждать, но для него ответ один и крайне очевидный. И, кажется, у Людвига это не скоро пройдёт. Хотелось бы это исправить, но вариант только один, далеко не мирный, и даже при всех своих навыках Байльшмидт не уверен, что выживет в результате его исполнения. Битва с тварью дело гиблое, а уж опыта борьбы с высшими вампирами у этой дылды наверняка предостаточно. К сожалению. Простым «поднять в воздух и выбросить с высоты» всё не обойдётся. Снова жаль, но он что-нибудь придумает. Ходили слухи, что твари, абсолютно неуязвимые к серебру, вполне подвержены воздействию железа. Только где в двадцать первом веке найти железку из чистого железа, которая не треснет при первом же ударе? И как самому не удержаться от гнилой привычки пытаться сгрызть всё, что содержит хоть каплю ферума? Идиотский дефицит железа в его слегка поломанном организме, будто он не высший вампир, а неудачник-наркоман, которого таковым сделали собратья по игле. Он кисло усмехается от этой отвратительной мысли. Такие гады портят ему всё удовольствие от охоты, начиная от неадекватного поведения и заканчивая отвратительным качеством крови, хуже которого только ограниченный список существ на его вкус — оборотни, фейри, колдуны, шифтеры... Кстати о последних... Вампирское чутьё легко выцепляет в мешанине человеческих жидкостей и феромонов знакомые горькие нотки, не имеющие чёткого обозначения и морфирующиеся в другие. Но даже в таком непостоянном виде Гилберт ощущает собственную примесь запаха, пустую и малозаметную, но всё ещё присутствующую. А это значит только одно. Точнее, кого-то одного. Очень наглого и исчезнувшего из его, Гила, поля зрения больше, чем на неделю. Будь он менее великодушен, подобное бы закончилось резнёй и чем-то перегрызенным горлом, даром кровь у шейпшифтеров отвратительна на вкус и по консистенции похожа на жидкую резину. — Куда это мы? — Гилберт в пару быстрых движений хватает проходящую девушку сначала под локоть, а затем и вовсе утягивает к себе на колени, обнимая за талию и игнорируя испуганный визг. Какой-то парень от подобных действий с недовольным выражением лица подскакивает на кресле, но быстро усаживается обратно — наверняка злой взгляд его пугает, а желание спасать "даму в беде" быстро выветривается следом за храбростью. Удивительно? Не-а. Девушка некоторое время неудобно трётся, то ли пытаясь сесть поудобнее, то ли пытаясь соскочить, но в итоге усаживается в относительно спокойной позе, лишь бешеный пульс выдаёт панику. Будь Гил невнимательным смертным чудиком, он бы просто посчитал шифтера у себя на коленях за девушку. Длинные, каштановые волосы собраны в высокий хвост, обнажающий аккуратную шею с множеством родинок на смуглой коже, а объёмное декольте коктейльного платья не скрывает в себе минимум четвёртый размер груди, да и длинные ноги на острых каблучках достаточно красивы, чтобы их оценить. Красивый кусок мяса. Не более, чем обёртка от конфеты, имеющий лакричный привкус. Гилберт ненавидит лакрицу. И вот такие обманки тоже. Ему больше по вкусу то несуразное создание, выглядящее как побитый жизнью волчий щенок, который несмотря на свой размер и облезлую шкурку способен вцепиться зубами в глотку неприятеля. Личинка шифтера, которую ему пришлось долго и методично выучивать тому, как в этом мире живётся всем тварям, отличным от людей. Мире, в котором побеждают не сильные, а приспособленные. Такие, как он. — Гил? — Hasi, — с ухмылкой шипит Гилберт. — Скажешь, где ты был всё это время? — Я... — девушка поворачивается. На лице, покрытом аккуратным, но всё равно неестественным макияжем, вырисовывается стыд. — У меня были дела? — И какие дела занимают по времени одну тысячу сто семьдесят шесть часов? Я считал. Семь недель. И ни звоночка, ни сообщения, ни голубя с запиской «Гил, я жив». Что я должен был подумать? Тебя могли убить, это делается легко. Тебя могли похитить и продать в бордель, что тоже легко, и такие, как ты, всегда в цене. Тебя могли похитить и делать с тобой ужасные вещи. И ведь ты даже защитить себя не способен, ты в моменты паники превращаешься в лужу, а не в дракона. — Вообще-то я научился... Гилберт кивает, больше недовольно, чем одобряя обретение такого навыка. — А мне звонить лапок не хватает, угу. — Прости, Гил. Я просто... Ты же знаешь, Уилл он... куда-то делся, — шифтер сгибается, будто пытаясь стать меньше. Внутреннее чудовище недовольно барахтается где-то в кишках, напоминая о том, что это маленькое недоразумение их почти детёныш. Приёмыш, да и то, не такой, как другие, а уже выросший. Плохо, что ума у него не прибавилось. — Я его пытался искать. Сам, без помощи. — Стоит мне говорить, что это была максимально херовая идея? — Сам знаю, — девушка выпрямляется, чуть выгибая грудь вперёд, когда набирает воздуха в лёгкие. Даже не пытается храбриться, такое Гилу по вкусу и он даже почти готов прощать. Ключевое слово «почти». Одних извинений не достаточно, он был уже на грани, чтобы пойти к Брагинскому с просьбой о помощи. Отвратительный акт отчаяния до которого было ещё семь дней. Два месяца полной тишины всегда значат, что что-то случилось. — Мне с самого начала стоило прийти к тебе, но я подумал, что это мелочь, ты же знаешь Уилла, а потом... мне стало стыдно к тебе идти, когда я осознал масштабы. — И здесь ты потому что... — Гилу хочется потешать эго тем, что шифтер тут из-за него, но он знает, что это навряд ли. — Я хочу ненадолго отдохнуть, потому что иначе я сойду с ума. На планете восемь миллиардов человек, каждый год два с половиной миллиона из них пропадают безвести, а мне нужно найти только одного из них и живым, — миловидное личико прячется в ладонях. — Я заебался. Каждый раз я нахожу ниточку и каждый раз к ней привязаны разные люди, а иногда и вовсе трупы. — Именно поэтому в такие моменты ты идёшь ко мне. У меня есть свои ниточки, и эта паутина пообширнее твоей будет. — И какие же это ниточки? — Родерих. Универсальный ответ и решение проблем. Нужно лишь попросить, изредка — сделать грустный взгляд, в крайнем случае впасть в истерику или начать рыдать. Лёгкое посрамление гордости, и любая нужная вещь в кармане. Это плохо, но Гилберт использует это редко. Не во всей конфликтах нужно доставать гранатомёт, даже если он у тебя есть — чаще всего Родерих даже не знает, что Гил наделал. И это хорошо. Лучше пусть не знает. Или притворяется, что не знает. Девушка смеётся, а затем укладывает голову высшему вампиру на плечо, так доверительно, будто это не высший хищник, а так, добрый пёсик. — Я скучал. — Я тоже по тебе скучал, — Гил полуудобно обнимает сидящую за талию, нагло уложив ладонь ей на колено, мягко поглаживая чуть огрубевшую кожу. Конечно, он больше скучал по бледному парнишке с оленьими глазами, но этот парнишка сейчас сидит у него на коленях в обличии сексапильной брюнетки без какого-либо умения соблазнять. — Но одними извинениями ты у меня не отделаешься, знаешь ведь? — Ой. — Ойкать надо было раньше, — пальцы ощутимо сжимаются чуть выше колена, на бедре. Безболезненно, но показательно. Знакомый румянец проступает даже под макияжем, показывая, что информация дошла успешно. Насиловать кого-либо Гилберт не собирается, как и делать что-то особо наглое без заметного и чёткого разрешения, но это не значит, что он откажет себе в том, чтобы запереть своего мышонка у себя в гнезде. В безопасности и подальше от глупых идей. Возможно, подальше и от одежды, жаль только, что шифтеры создают её из себя. — А может— Гил медленно качает головой. — Без шансов. — Блядь, — смиряется девушка. Действительно, шансов у него нет. Разве что морфировать в какую-то громадную и мерзкую штуку, но Гилберт уже полюбил лужу и никакими троллями и ограми его не напугать. Даже лицом Брагинского в неприличной близости к его когтям он способен перетерпеть. Недолго, но всё же. Кстати о Брагинском, пусть его все черти Ада дерут в... — Потом объяснишь, где вы и знакомая тварь пересеклись. Вампирский нюх не обманешь. Вампирский нюх, чувствующий искажённые нотки его собственной крови, тем более. — Обязательно объяснишь, Том, — губы сами собой расплываются в гаденькой улыбке, показывающей клыки.