Энигма

      Это началось в воскресенье восьмого сентября тысяча девятьсот сорокового года в час тридцать четыре на ахенском вокзале. Именно в час тридцать четыре — это время нельзя было называть поверхностным «полвторого» или «без двадцати пяти два». Герр Нойманн ещё с первой мировой утвердился во мнении, что главная человеческая ценность — не столько жизнь, сколько время, к которому нельзя относиться небрежно. Счастливы и непроходимо глупы те, кто могут сказать «около семи» вместо «шесть тридцать семь ровно, ваши же часы отстают на две с половиной минуты». В часах теперь, казалось, в этом наручном браслете с черным циферблатом, в белых римских цифрах-спицах, плетущих нехитрый рисунок по кругу, заточен тот смысл, какой Альберт все старается удержать в их неспокойный век, схватить, как ускользающий из нагрудного кармана платок за край и развернуть, разгладить. Как флаг, как знамя. Как доказательство, которое можно сунуть под нос неверящим, сомневающимся, скептикам, считающим их попытки ничтожным барахтанием в тазу речного рачка, возомнившего себя королевским крабом, не меньше. О нет, господа, время они отвоевать ещё сумеют. Все то время, что пришлось сносить унижения, насмешки, попреки в иностранных газетах. Все то время, что его страна была вынуждена платить непомерные репарации, когда хлеб стоил по миллиону марок, когда банкноты были годны разве что на то, чтобы топить ими печки-консервные банки, которые больше коптили, чем грели. Эти двадцать один год они ждали затем, чтобы воспрять, воскреснуть, воспарить, подобно орлу с венком из дубовых листьев в когтях и посмотреть вниз с презрением. Только так им удастся отстираться от плевков, от тех помоев, позорных, гнилостных, гадостных. Незаслуженных... Тех, в которые втоптали достоинство целой нации, в которые с таким упоением их обмакнули по шею, размазали красными звёздами гордость, пришпилили краями этих самых звёзд честь... Ополчившийся против Германии мир...       Герр Нойманн ждал поезда. Стоя в черно-серой очереди к кассе, — единственной, которая изволила работать в то воскресенье — он по привычке уже в третий раз поглядывал на левую руку, автоматически приподнимая рукав кителя, под которым поблескивал серым ободком корпус часов «ZENITH». Подарок начальства — на двадцатое апреля, теперь значимый день для всей Германии. Может, Альберт честно не так и фанатично относился к подобным личным датам, предпочитая великим людям великую цель, однако выражать свою позицию он отнюдь не собирался. Все они служат великой цели, в конце концов, и не так важно, кто их ведёт.       Теперь он не последний человек в Рейхе — штандартенфюрер СС, лицо доверенное, уважаемое и значимое. Отныне его роль в той операции в Химворде кажется пылью на постаменте будущего величия родины. Сомнительная нужность. Конечно, когда тебя отправляют в Нидерланды, в тот рейхскоммисариат, который с мая пошатывается, несогласный со своим будущим, любые прошлые задания покажутся пустыми. Да, отныне задача его — не призвание, не рок, предначертанный судьбой, — цель, указанная, вытекающая из санкций верхмата, была гораздо серьезнее. Двадцать два года назад Альберт и представить не мог, что когда-либо в жизни ему отдадут приказ распоряжаться наместником на захваченной территории. Что не говори, а все же герру Зейсс-Инкварту на первых порах не хватало выдержанной хватки и трезвой головы, чтобы эффективнее подавлять недовольных. Да и не лишним было осведомиться о его дальнейших планах на местных евреев и удостовериться в твердости его взглядов относительно коммунизма — отчёт, кропотливо и подробно составленный, написанный в период с мая по сентябрь лежал на самом дне чемодана Альберта Нойманна в отдельной папке, завёрнутый в брюки и стирильно белое полотенце, заботливо приложенное его супругой ещё в Берлине. Ах, Норма, знала бы ты, какой секрет хранит твой благоверный на дне второго своего чемодана, который он несёт в правой руке, чуть пошатываясь... В этот секрет замотан Вальтер PP-38, который требовалось бы носить к себе поближе, где-нибудь на поясе, в кобуре, а он... Слишком параноидально дорожит своей тайной, слишком ненавидит ее и в то же время до потери рассудка старается стряхнуть с нее пыль двух десятилетий, только бы опять вернуться туда, в ту подворотню, стоять меж покосившихся домов... К тому же, его секрету нужно логическое применение — пусть хранит в своих складках оружие, обволакивая черный металл белыми нитями. Должно же оно быть годно хоть на что-то... Должно же быть у него какое-то предназначение, практическая польза, в конце-то концов!       Очередь двигалась медленно. Герр Нойманн не возражал: конечно, он мог бы прикрикнуть на гражданских как следует, тряхнуть дубовыми листьями на петлицах и, растолкав всех стоящих своей немаленькой поклажей, протиснуться к заветному окошку с напуганным до дрожи малохольным кассиром, но... Это было ниже его принципов. Герр Нойманн считал, что в будущем, пусть до этого людям расти ещё непомерно долго, но все же в цивилизованным обществе лет так через двадцать, уже после победы имеющие власть ей не станут попусту бахвалиться. Так делают лишь те, кто получил свой первый шеврон, первые погоны и делают вид, что выше всех и на одной дороге с простым людом теперь стоять ниже их ущербного достоинства. Жалко, дёшево и так...по-человечески отвратно. Стараться казаться важным, чего-то стоящим, хотя на самом деле и пфеннинга для тебя много — унизительнее, чем сносить тычки и издевательства. Почему-то вспомнился Блумхаген... Мальчишка, часто избитый, осмеянный. Но сколько же было упрямства в его глазах, как он заикался, трясясь, словно осиновый лист, а все равно набирался дерзости не исполнять приказа. А она ещё его защищала... Захотелось курить. Всегда герру Нойманну отчаянно хотелось затянуться, стоило ему вспомнить об этой чертовой англичанке, обмотанной в белоснежную шаль, пахнущую французскими духами и благовонием церкви, свечами, воском... Проклятье!       Перед ним стояли ещё три человека. Герр Нойманн не обращал внимания на людей, на их взгляды, опасливые, беглые, со страхом окидывающие его форму, на шепотки, которые раздавались за спиной вроде: «Посмотри, кажется это генерал? Куда бы ему ехать с двумя чемоданами? Я думала, все они только в столице и на простых поездах со всеми не ездят!» Он давно уже знал, как могут относиться к человеку в черном костюме и с красной лентой на левом рукаве — с ужасом, почтением, со страхом, с желанием выслужиться. Не перед ним самим — перед формой. Перед черным солнцем с кривыми лучами на белом круге. — Поймите же, мне очень нужно! — впереди кто-то перешёл почти на крик. Альберт не считал для себя важным обращать внимания на чужие пререкания. Задумчиво оглядывая вокзал, словно выискивая кого-то, хотя компаньона у господина штандартенфюрера не было и не планировалось, он зацепился за слова дамы, собравшейся учинить скандал, ненамеренно. Профессиональная деформация ещё с Вельткрига наточила внимательность к любым, даже незначительным деталям, и теперь они цеплялись к герру Нойманну как репейник, ненужный, но такой приставучий, какой не отодрать от лацканов самостоятельно. Храни бог его жену и ее патологическую страсть к порядку во всем: от одежды до выставленных в логической последовательности тюбиков и баночек на полочке в ванной за зеркалом или ботинок в прихожей. Все же Альберт который раз говорил себе, что сделал правильный выбор, женившись на правильной женщине. Которая не отягощает его и без того непростое существование, а делает вполне упорядоченным. Неспокойствия ему и без того хватает... — Что значит, не продадите!? Да по какому праву, в самом деле? Что? Военным и без того негде разместиться? Так значит тому господину, который стоял передо мной, ещё повезло — ради него солдаты потеснятся, а мне прикажете остаться на вокзале? — она уже кричала так, что можно было специально не вслушиваться. Альберт, нехотя повернув голову в сторону возмущающейся скандалистки, с лёгким раздражением отметил, что голос ее кажется странно знакомым. Какой-то неестественный немецкий, неуверенный, мягкий. Иностранка? — Ах, тот господин был истинным арийцем и с серой кенкартой, вот, в чем причина?! Да как вы смеете! Это оскорбительно, так относиться к людям!       Да что там такое, в самом деле? Чуть выглянув из-за спины впереди стоящего мужчины в клетчатом костюме с такой же по расцветке сумкой и обогнув взглядом низенькую старушку в потрёпанном пальто с чемоданом на колесиках, больше похожим на бесформенный грязно-серый мешок, герр Нойманн увидел невысокую даму, активно старающуюся достучаться до непреклонного к ее просьбам служащего. Одной рукой придерживая сумку, а второй размахивая документом, который так не понравился работнику вокзала, женщина пыталась объяснить ему что-то про какую-то кафедру, про приглашение в университет Кенигсберга, тыча в полукруглое окошко помятым листом бумаги, какой она достала из страниц своей синей книжечки с серебряным тиснением. С каждым новым выпадом ее голос сыпался, растворяясь в истинном произношении, скрытом заученным словарем. Бессильная злоба крошила ее слова, ломала, обнажая французкий акцент. Но нет, для истинной француженки не настолько мягко. Альберт помнил, как умеют притворяться девицы, стараясь казаться иностранками — почему-то им кажется, что быть Луизой или Жанетт моднее, чем Мартой или Кларой, словно заграничное происхождение сделало бы их образованнее или скрыло бы недостаток манер и благородного воспитания. Может, пустоголовых фигляров, завсегдатаев кабаре и повес, мотающихся изо дня в день по будуарам певичек и начинающих актрис этот надушенный, напудренный, бестолковый обман ещё способен впечатлить, но только не его, не человека, который куда только не ездил за победой. Вот только нигде пока ее не отыскал. Вновь герра Нойманна окатило лёгкое презрение, стоило ему вспомнить, как лет десять назад подобные девицы увивались за офицерами, людьми, между прочим, не совсем и глупыми, но обделёнными женским вниманием и изрядно по нему истосковавшимися. Их было слишком просто подкупить лёгким и наигранным кокетством, оголенными плечиками или коленкой. Гадство: стоит чуть приподнять юбку, а они уже готовы! И как такие станут воевать, бесхребетные, безвольные юнцы? Нет, не им доверять будущее нации, совершенно не им.       Альберт стал наблюдать за женщиной, разбившей размеренный порядок вокзала, чуть пристальнее. Она стояла спиной, немного наклонившись вперёд. Мужчина заметил не только сумку в ее руках, но и чемодан, который дама поставила на пол и то и дело касалась его ногой, проверяя, не умыкнули ли. Точно приезжая, чрезмерно волнуется о багаже — немка настолько открыто своих чувств выражать бы не стала, уверенная, что серая кенкарта обеспечивает ей все возможные права гражданки Рейха. К тому же приличные дамы обычно отправляются в путешествие с сопровождением: если не с законным супругом, то хотя бы с родственником или подругой. Где это виданно, чтобы достойные женщины позволяли себе длительные поездки в одиночку? Может быть, ее даже арестуют? Это было бы занятно...       Взглядом Альберт все скользил по ней, стараясь опознать, почему дама кажется такой знакомой. Нет, это, естественно, просто дежавю, должно быть, она напоминает герру Нойманну супругу кого-нибудь из его партийных товарищей, может, одну из тех подруг Нормы, которые захаживают к ней по воскресеньям на чай и скучные женские беседы... Только вот ни одна из тех дам никогда не носила пальто цвета песка с кремовым ликёром. Маркое, непрактичное, слишком светлое и какое-то противно сладковатое — неприлично контрастное на фоне грязно-серой толпы. Ни одна из них не позволила бы везти с собой такой не по-женски грубый на вид чемодан, увесистый, прямоугольный ящик-гроб, больше подходящий какому-нибудь старику-адмиралу, бывалому, потертому жизнью, искромсанному. Как она его притащила? Вряд ли в этих тонюсеньких ручках, утонувших под тканью пальто, есть сила хотя бы на то, чтобы оторвать его от земли. Эти пальцы, кажется, с трудом удерживают синюю корочку паспорта, почти прозрачные, хрупкие, каким же образом она дотянула свою ношу? Может, конечно, дама состоятельна и каждый раз нанимала носильщика, но...нет, не похоже — такие дамы если ездят, то с кавалерами, сами они разодеты в меха, практически утопают в них так, что из-под объемного белого — именно белого, фройляйн почему-то любят изображать из себя бесформенные пушистые облака на изящных ножках — воротника можно рассмотреть одно смазливое личико, разукрашенное, напудренное до меловой белизны, а эта... Нет, эта не такая. У нее в осанке, в жестах и голосе стать сплавляется с требовательностью, с достоинством и какой-то внутренней силой. С которой сейчас отказались считаться, вот и негодует, чуть покачивая русыми кудрями, выглядывающими из под шляпки-таблетки с вуалью... Вуаль Альберт замечает, стоит женщине чуть повернуть голову. Темная сеточка не прячет — обнажает профиль, острый нос, подбородок, обрамляя лицо туманной дымкой. Впавшие щеки, тени вытачивают скулы, линию челюсти, правильную, ее можно измерять линейкой и транспортиром, отмечая угол от мочки уха до краешка рта. Ее лицо не может быть таким, определенно не может! Такое лицо есть только у одного человека на всей земле, затерянного где-то далеко под ошметками памяти, которые вспыхивали не раз за эти двадцать два года, заставляя отмахиваться, проклиная себя и свою нездоровую одержимость, в которой, конечно, нет его собственной вины! Господин штандартенфюрер никогда не согласится с мнением о том, что только он причастен к той болезненной страсти, которая уже два десятка лет его не отпускает. И которая опять заставляет видеть в очередной женщине ту самую... Просто кажется, опять память дорисовывает, заостряет, вытягивает чужой образ в попытках вернуть его сорок два года, звание обер-лейтенанта и пепельно-зеленый фельдрок с красной ниткой по краю. Рядом с полуразрушенным деревянным домом разливалась мутноватая лужа, стреляюще-морозная, если наступить в нее и начерпать полные сапоги. Грязный, уродливо-кривой Тотспел — и не в войне вовсе была причина! Захолустье на отшибе страны, никому не нужное, вымирающее, с теми крупицами дворянства, с их особняками, что оставались там словно ради какой-то иронии. Пережитки прошлого, ещё пытающиеся сохранить свое благородство, достоинство. Отказывающиеся верить, что всю их родовую честь растопчет неотесанная солдатня под руководством своего командира. Пройдется тяжёлыми сапогами, облепленными влажными комьями земли, не только по дорогим коврам, но и по имени, по семье, по личности. Только по серым глазам, режущим, цвета столового серебра, пройтись не получилось. Уничтожить их, выжечь из них эту горделивую спесь, эту стать, граничащую с надменностью сигаретным бычком, засыпать пеплом, залить бензином и поджечь. Смотреть на нее, такую непорочную, незапятнанную, светло-неприкосновенную в блестящей радужной луже, видеть, как она горит в своей шали с цветами и листьями, как пёстрое переливающееся пятно становится тлеюще-черным. Только бы не смотрела так высокомерно, так опьяняюще холодно, крича в лицо одним только взглядом, какое же он ничтожество. Откуда только в этой хрупкой, тщедушной фройляйн была эта уверенность, эта непокорность! Она ведь одна из тех постаревших порядком девчонок-пансионерочек, смиренно складывающих ручки на передничке, разглаживающих складочки дрожащими пальцами и наизусть помнящих разве что то, какого цвета должна быть пенка на варенье после часа приготовления на умеренном огне. Их учат подчиняться еще с детства, так какого черта его победила женщина, чья судьба должна была сделать её запуганной скромной гувернанточкой, а после молчаливой экономкой в каком-нибудь из оставшихся еще знатных домов? Но ведь нет — сама себе хозяйка, благодетельница, которую весь город ценил и старался уберечь. От него... — Прошу, войдите в мое положение! Неужели у вас нет родственников, о которых болит сердце? Пожалуйста... — кажется, яростный выпад стал затухать. Женщина больше не кричала — она почти молила кассира, но тот был непреклонен. — Какое дело вам, что я иностранка, мои намерения честны, поймите же, я ничего другого не хочу, кроме как...       Герр Нойманн сам не заметил, как вышел из очереди и направился вперёд. В конце концов, он должен разобраться, по какому праву их так задерживает какая-то приезжая со своими слезливыми просьбами и синей корочкой документов. Она всколыхнула слишком личные, слишком интимные воспоминания штандартенфюрера одним уже тем, что так напоминает герру Нойманну его до омерзения пленительную фантазию, душащую не один год, обвязавщую вокруг шеи свою пропитанную духами шаль с вышивкой по краю. Раздражающее совпадение.       Он прогремел своими начищенными до слепоты сапогами по каменному полу слишком грузно. С недавних пор Альберт только так и способен — одно из ранений лишило ноги. Пусть в столичном госпитале ему и сделали великолепный протез чуть ниже колена, скрывать его не получалось — он бряцал как локомотив, тянущий за собой с десяток вагонов, доверху гружёных брёвнами. Не то, чтобы штандартенфюрер стыдился своего увечья, но.. Его раздражали те неудобства, что он приобрел, лишившись ноги. Да и порой без трости, лежащей на дне чемодана, на отчёте о работе рейхсканцлера Нидерландов приходилось туговато. Все же ему уже даже не полтинник — шестьдесят четыре, надо думать, нервы ни к черту и суставы туда же. — Могу я узнать, в чем причина такого затора? — спросил герр Нойманн, даже не повернувшись в сторону помрачневшей дамы. Она стояла боком, чуть отвернувшись, Альберт не рассмотрел лица. Он решил, что намеренно не станет вглядываться — хватит с него этих дурных миражей, где каждая женщина напоминает ту туманно призрачную гордячку из его прошлого. — Обьяснитесь, молодой человек, почему вы заставляете ждать половину вокзала?       Парень — даже мальчишка, должно быть, совсем недавно, год с небольшим назад был еще в гитлерюгенде, а теперь вот носит поверх формы партийный значок с черно-белым квадратным солнцем. Прежде важный, теперь посеревший до цвета цемента, — конечно, заметил дубовые листья с погонами, осунулся — отсалютовал слишком уж восторженно, словно перед ним не один из офицеров, а сам фюрер живьём. К нему ты и в ноги свалишься, оно и понятно. Передёрнуло. Отвратно. — Господин штандартенфюрер, — какой молодец, научили вежливо обращаться к старшим? Должно быть, вечером пойдешь рассказывать своим дружкам о том, что разговаривал с офицером, наверняка ещё и приврешь о том, как помог ему арестовать нарушительницу общественного порядка — без тебя же, такого ценного, справиться было нельзя, а сам офицер к тому же наверняка обедает за одним столом с верхушкой верхмата и раскладывает с ними пасьянс. — Господин штандартенфюрер, приказано не пускать иностранцев и докладывать о них руководству, у дамы заграничные документы...       Тяжело втянув носом воздух, пропитанный копотью и духами, герр Нойманн посмотрел сначала на юнца, — тот готов был уже стечь под свою стойку, кажется, бравады в нем резко поубавилось; естественно, что же тебе сделает эта беспомощная, истеричная фройляйн — это перед ней ты начальник, а теперь вот разнервничался — а после встретился взглядом с дамой, так вовремя повернувшей к нему лицо.       Из-под тонкой сеточки-вуали блестели все те же глаза: острые, наточенные, на которые Альберт накололся опять. Тонкий нос, от него за все эти годы пролегли еле заметные штрихи морщинок к губам, колючим, угловатым, накрашенным бледной, почти незаметной помадой цвета растаявших карамельных конфет. Густые ресницы — кажется, даже гуще, чем раньше. О нет, настоящие, не приклеенные — на фоне исхудавшего лица и пресных, стеклянно холодных радужек и тонких зрачков выглядят ярче, всего-то. Вновь возгарает желание протянуть к ней руку, как тогда, пленить, заполучить себе... План собирается мгновенно, как-то сам собой. Он рождается раньше, чем герр Нойманн успевает подумать, как выгоднее поступить, правильнее. Предпочтительнее. — Два билета до Нюрнберга, — произносит герр Нойманн отрывисто, не отводя глаз от своей пыльно-пряной, ненавистно-желанной мечты. На этот раз живой. Не видение, не порождение ослепленного воображения — настоящая, только протяни ладонь — дотронешься.       Она молчит, смотрит недоуменно, кутаясь в свое ликерово-песочное пальто, пока Альберт, оставляя на полу и свои чемоданы, достает из кармана кителя собственную серую кенкарту. «Правильную», с фотографией в полупрофиль. Ну же, мальчишка, тебе должна показаться честью одна уже возможность посмотреть на такую ценность — документы эсэсовца, где твои восторженные вопли? — Простите, господин штандартенфюрер, но кем вам приходится мадам?.. — бедный, надо же, весь перепугался. Будь на его месте кто постарше, так легко Альберту не удалось бы провернуть все то, что он спланировал за какую-то долю секунд. Нет, Schönheit он определенно не намерен отпускать. Его! Будет, станет! Она мучила его эти проклятые двадцать два года, изводила одним воспоминанием, одной той шалью, что за время нахождения во владении герра Нойманна уже порядком растратила свой аромат духов и церкви. Не сейчас, не когда она так близко, он упустит возможность заполучить это призрачно прекрасное, гордое, надменное лицо, эти руки с сеточкой вен, тонких, выточенных из мрамора, нервно комкающие перчатки. Себе, лишь себе... Это почти преступление. — Sie ist meine Frau,— говорит он нарочито медленно, так, чтобы прочувствовать каждую букву, каждый слог, каждую паузу. Вдавить эти слова ей в сознание, выжечь, чтобы не могла возражать. На мальчишку уже плевать. Он поверит его неприкрытой лжи, подумает, так надо, решит, помогает важному делу, пропуская сквозь пальцы обман. Ни один ариец в здравом уме не женился бы на англичанке, но штандартенфюрера нельзя упрекнуть — себе будет дороже. Лучше согласно кивай и желай «супружеской паре» приятной поездки, пока Альберт берет вместе со своим багажом ещё и ее чемодан, уверенно направляясь к перрону. Пусть тебя и научили читать, мальчишка, смотреть сквозь пальцы на этом посту ты должен уметь гораздо лучше.