Энигма

      Жозефина шла как в тумане, словно ее крепко стукнули по голове пыльным мешком с чем-то тяжёлым. Нервно переводя взгляд со своих рук, сжимающих два прямоугольных листочка, вперёд на широкую спину, обтянутую строгой формой, она не могла перевести дух. Слишком страшно: горло стянуло стальным хомутом, запрещая дышать. Короткие нервные глотки воздуха, быстрые, резкие, в такт заходящемуся сердцу и скорым шагам. Он идёт так стремительно, за ним еле поспеешь. А ведь несёт три нелёгких чемодана, чуть шатается — может, ей все же кажется? Он не настоящий, это только кошмар? Ведь Жозефине так часто в восемнадцатом году снился тот вечер, пропитанный запахом табака и влаги, сырой земли, виделся совсем иной сюжет той давней встречи. Сколько раз она просыпалась в холодном поту, сколько била себя по щекам, отгоняя дурной сон? Пила успокоительное, желая забыться, не помнить, не видеть... Его... Все такого же, как те двадцать два года назад, сменилась разве что одежда, лицо, голос, взгляд — прежние. Не могло быть такого, наверное, она всё ещё спит тревожным, чутким сном где-нибудь в мелко дребезжащим автобусе, трясущемся по разбитой дороге в Бельгии. Стоит споткнуться, оступиться, неосторожно во что-нибудь вписаться, и этот душащий морок исчезнет, рассыпется крошками мела... Правда же? — На какой нам путь? Я не посмотрел.       Неправда. Отчего-то сон становится лишь ярче, обостряется зрение, слух, осязание... Пробивают мурашки, пронизывая кожу стежками. Где-то вдалеке раздается свисток поезда, шумит колесами локомотив, холодный неразборчивый голос что-то объявляет по громкоговорителю... — Так на какой путь, я спрашиваю?       Сделал вид, что она не расслышала? Жозефина поежилась, когда бесцветный взгляд полоснул по лицу из-за плеча. На фуражке блеснула кокарда. Настоящий, не сон, не видение.. — На четвертый, — спешно ответила она, мельком скользнув взглядом по билетам. Руки мелко подрагивали. В перчатках стало неуютно влажно и холодно. Чёртовы нервы...       Словно сам не знает, право слово! Заставляет говорить, вынуждает. Нет, чтобы назвать номер и ждать утвердительного ответа — вытаскивает слова, чтобы сама сказала. Удушающий ком встал поперек горла, стоило герру Нойманну остановиться. Пришли. Жозефина и не заметила, смотря себе под ноги и стараясь сохранять безразличный вид, что и вправду на одном месте собралось достаточно пассажиров для того, чтобы все они намеревались попасть в один поезд.       Мужчина опустил чемоданы на бетонный пол — как на зло, ее поближе к себе. Не забрать. Хотя, если бы и получилось, что толку? Куда она денется, куда побежит? Где он ее не отыщет? Начало потряхивать. — Дайте глянуть, — протягивает руку, тоже в перчатке, — нет, Жозефина до конца все ещё не может поверить, что перед ней стоит настоящий, живой человек, а не ее болезненная паранойя, обретшая эти изломанно реальные черты, чуть подернутые теперь временем — просит отдать билеты. Она повинуется.— Сколько нам?.. А, ещё пятнадцать минут, что ж, подождем. В два сорок пять прибудет наш поезд.       Какая уверенность в его голосе, Жозефину зазнобило. По сознанию резануло это «наш», словно изначально они вдвоем и ехали, и нет ничего удивительного в том, что билеты их общие, а мужчина несёт чемодан своей компаньонки. Это ведь правильно, так и должно быть? Ведь обычно так и случается: семейные пары ездят вместе в одном купе или в плацкарте — Всевышний, а где она будет? Сколько часов до Нюрнберга, не придется ли провести ночь в вагоне?.. — и нет ничего зазорного в таком путешествии, только... «Sie ist meine Frau», произнесённое с нажимом, с таким, что прессом в сознание вдавилась каждая буква, заставило колени подогнуться, а сердце колотиться, ломая ребра. Как из-под земли вырвался его темный силуэт, широкой тенью заслонив от света ее маленькую, истончившуюся фигурку. Лицо с сетью морщин, избороздивших кожу, углубившихся у рта и носа, на лбу, между бровями. И все такой же взгляд; страшно холодный, морозный, кунающий в прорубь с треском льда январской ночью по шею. Вспыхнувший вновь тем жутким отблеском на корпусе пистолета, стоило взглядам схлестнуться. Нет, не могла Жозефина даже во сне представить его настолько четко и правдиво. Она бы видела его моложе, в другой одежде, не настолько подробно, — сейчас женщина может рассмотреть все нашивки, блеск пряжки на портупее, кожаный ремень — она бы не смогла продумать его образ так конкретно, выверено... Ей часто вспоминался взгляд, его руки на плечах — тяжёлые, крепкие, от прикосновений которых становилось больно, так сильно он сжимал пальцы — и запах. Особенно запах: одеколон пополам с дымом, прошившим фельдрок, впитавшимся в волосы, в кожу... О губах его вспоминать не хотелось. Подкатывал ком тошноты, к глазам подступали слезы, стоило воспоминанием нахально обляпать разум, облить его серостью того вечера, хлестнуть кровавым кнутом по горлу. Он ведь посмел ее осквернить, бесстыдно, грубо, не жалея... Сколько слез Жозефина потом пролила, стараясь отмыться от этой скверны, от этой гадости!.. «Hexe... Schönheit...» — до сих пор лезвием скользят по памяти, вплетаются в волосы железными проволоками те его слова. Всё ещё помнит Жозефина, как ее вжимали в стену, как навалились. И как сорвали поцелуй остриём ножа, срезали, содрали, как запекшуюся корочку на еле зажившей ране, чужие холодные касания, твердые, жёсткие губы... Жозефина тогда совершенно неаристократично сплевывала на землю, желая избавиться от металлического привкуса во рту. Ей казалось, за ней пойдут, догонят, желая отомстить, продолжат истязать. Но нет, оставил. Сорвав с плеч белую шаль, ушел через неделю со своими солдатами, делая вид, что совсем не знает. Изредка бросая холодные цепкие взгляды. Она не собиралась отводить глаз и сейчас не станет! — Вы молчите уже двадцать три минуты, фрау Солсбери. Язык прикусили? — он усмехается, открывая серебряный портсигар. Слишком изящно для такого человека — зачем ему подобная красота? Ему не идёт — Альберт Нойманн скорее станет носить сигареты прямо в пачке, чем специально будет их перекладывать. Чей-то подарок? — Берите, не робейте. — Оставьте, я не курю, — Жозефина еле сдерживается — она так хочет отшатнуться от его протянутой руки с коробкой, испуганно отпрянуть, но лишь уперто смотрит в глаза, стоически терпит. Её слабости вы не увидите, господин офицер. Ведь вам же так нравится смаковать ее испуг, раскладывать его по кусочкам перед собой, составляя из подожженых спичек ее портрет? Может, когда эти спички фосфорными головками подожгут вам пальцы, вы отступитесь? — До сих пор и не курите? — спрашивает он, зажимая сигарету зубами. Альберт Нойманн кажется ещё страшнее с этим полуоскалом, поглядывающий на женщину насмешливо, словно желая поддеть. — Странно слышать это от человека, пережившего одну войну и добровольно ввязавшегося во вторую. Надеюсь, тогда вы хотя бы пьете, а то, боюсь, я могу начать вас жалеть.       О коробок спичка чиркает с резким сыпящимся звуком, яркий огонек пробегает отблеском в бесцветных глазах. Белый кончик захватывается мгновенно, он закуривает механически, так привычно, что сделал бы это с закрытыми глазами. Это уже привычка моторики: достать, зажать, чиркнуть, поджечь. Запахло огнем и дымом, жженой бумагой. Обострилась вокзальная вонь — до того Жозефина и не замечала, как сильно на перроне пахнет креозотом. Ещё и голова закружилась, как некстати. — Не имею пристрастия, — она отмахнулась слишком демонстративно, отгоняя от лица облако дыма, выпущенное мужчиной из ноздрей. Кажется, сухие ответы герра Нойманна лишь забавляли. Он был в настолько благодушном настроении, что Жозефина поняла — надо готовиться к худшему. Не к добру такая его разговорчивость и непринуждённость. Старается усыпить бдительность, успокоить, ведь и сам понимает, что такая их встреча и странное сотрудничество — ситуация отнюдь не рядовая, это если не похищение, — неподходящее слово для двадцатого века — то во всяком случае недобровольное соучастие в чем-то подозрительном и наверняка недостойном. И, должно быть, Жозефина ещё нескоро узнает, во что ей обойдется такая щедрость старого знакомого... И угодно же было Всевышнему послать ей человека, которого Жозефина всеми силами старалась вырвать из своей памяти, которого боялась до одури, до ночных кошмаров и таблеток снотворного, который терроризировал ее сознание уже который год! Как так возможно, что два человека, не искавших свидания, встретились через столько лет совершенно случайно? Нет, должно быть, в этом есть какой-то божественный замысел: герр Нойманн ей послан как новое испытание. Войны ведь недостаточно. — Скучная же вы женщина, — выдохнул он, чуть отвернувшись, чтобы не дышать Жозефине дымом прямо в лицо. Хотя вряд ли герра Нойманна заботили ее неудобства. Вновь затянувшись, мужчина продолжил говорить, зажав тлеющую сигарету между пальцев. Неприятно близко к ее плечу — пальто безнадежно пропахнет табаком. — Признаюсь, я бы посмотрел на вас пьяную. Это было бы занятно.       Жозефина скривилась. Подобной непристойности вынести она не могла. Лицо вспыхнуло, щеки потеплели. Всевышний, женщине вдруг вспомнился ее день рождения, тот позорный случай на собственном сорокалетии. Такое далёкое, казавшееся тогда давящим приговором — прошло полжизни, если не большая ее часть, а она...разве добилась чего-нибудь для себя? Разве было у нее свое, личное, что не пришлось бы делить ни с кем? Ни с дорогим сердцу кузеном, ни с этой противной девчонкой, что-нибудь для нее одной?.. Это был грустный праздник, на котором под звон бокалов с вином на белую скатерть тем вечером падали пьяные слезы, осколками осыпаясь на кружевную салфетку. Именинница вместо того, чтобы радоваться, рыдала на плече недоумевающей служанки, целуя ее в шею и шепча о своей печали невпопад, сбито и скомканно говоря, как страшно ей жить, как она сожалеет, как слышит порой взрывы в темноте, хотя последний из них прогремел ещё шесть лет назад в апреле. Ноги, холодные, продрогшие стопы путались в подоле ночной сорочки и в покрывале, ледяные пальцы тонули в рыжих волосах. «Милая, хорошая моя девочка, останься со мной на ночь, не уходи... — шептала женщина, смотря покрасневшими глазами вокруг осоловело, пока ей помогали раздеться. В тусклом свете свечей — электричество в Тотспеле появится ещё нескоро, только в начале тридцатых — Лилит казалась ей такой красивой и даже...доброй, что умиление подкатило вдруг к сердцу. Расчувствовалась, разнежилась в бордовой спиртовой поволоке. Голова кружилась, слабость тянула вниз. — Полежи со мной рядом, пожалуйста...»       Путаясь в одежде, Жозефина не сразу тогда попала в рукав, полураздетая, придерживаемая Лилит, которая только кривилась, но молчала, даже не пытаясь поддеть «напраздновавшуюся» госпожу. Наверное, вино было слишком крепким, или последний бокал, выпитый так резко, что потемнело в глазах, был лишним — ее никогда ещё так не развозило. Все ведь было культурно, в рамках приличия, как же так получилось, что именинницу пришлось тащить наверх, придерживая с двух сторон за талию, а после помогать расстегнуть платье, ведь пальцы ее совсем не слушались? «Лиам, помоги, твоя сестрица не хочет меня отпускать!» — кричала тогда Лилит стоящему за дверью юноше — прежде она вытолкала его в коридор, «чтобы не подсматривал».       Жозефину шатало. Она еле дошла до кровати, несколько раз почти что упав. Она всё ещё помнит, как Лиам подхватил ее на руки, как в свете свечей его тень, окаймленная розовым заревом, — или оно лишь привиделось несчастной? — закрыла ее собой, словно защищая. Брат со служанкой склонились над ней, пока блуждающий взгляд скользил от одного лица на другое, любуясь. Сердце щемило тогда непонятной тоской. «Ты устала, сестрица, отдохни, — тихо уговаривал Лиам, поглаживая женщину по плечу. — И все печали отступят».       Он целовал Жозефину в лоб, а она так цеплялась за его рубашку, царапая ногтями, отчаянно, словно идёт ко дну. Светлые пряди щекотали шею, руки Лилит гладили по волосам, расплетая прическу. «Нет, не отступят... — шептала Жозефина еле слышно, крутя головой в каком-то полубреду. Ей так хотелось подольше оставаться в этом тепле, в добрых, ласковых руках, путать ладони в чужих волосах, стараться отогреться. Сквозняк ненадолго разжал вокруг нее кольцо объятий, которым он душил ещё с четырнадцатого года, когда над Тотспелом пролетел первый самолёт.— Мне страшно, я так боюсь... Не уходите, останьтесь...»       Настойчиво Жозефина притянула за рукав Лиама, он покорно опустился рядом, чуть смущённо поворочавшись, чтобы не потеснить сестрицу. В своей праздничной рубашке — старой, немодной уже тогда, он выглядел так волшебно, так трепетно, что сердце рассыпалось от надломной обиды. За что Лиаму, этому прекрасному, светлому мальчику, озаряющему ее безрадостную жизнь, видеть ужасы войны, зачем этот кошмар пришелся на его ещё совсем юные годы? Почему он должен быть самым ярким, блаженно белесым, болезненным пятном на черном фоне пороха и свистящих безразличной темнотой могил? Он не заслуживает подобной судьбы... «Ну все, Жозефина, хватит. Больше мы тебе столько не нальём», — Лилит старалась высвободиться, но тонкая рука тянула на себя отчаянно, не желая отпускать.       В конце концов девчонка сдалась: улеглась с другой стороны, нахально забросив ногу женщине поперек коленей. Руки Лилит Жозефина перебирала своими, задумчиво прокручивая кольцо на ее указательном пальце. Кажется, это из украшений покойной бабушки, то золотое и с небольшим хризолитом, госпожа подарила семейное украшение девчонке сама. Одним вечером без повода, после страшного налета, когда полдня пришлось прятаться в подвале под особняком и надеяться, что Всевышний их милует и оградит от сыпящихся на Тотспел осенним градом взрывов. Носит ведь. Просто красуется или правда чувствует причастность, правда понимает, что Жозефина хотела сказать ей этим подарком? Женщина бы ни за что не отважилась произнести вслух, как дорожит этой неблагодарной мерзавкой, как боится, что однажды вредная девчонка может не вернуться домой и как каждый раз молится о том, чтобы затянувшаяся прогулка негодницы не стала последней...       Полузасыпая, Жозефина прижимала к себе их руки, стараясь закутать, обернуть себя в то тепло, какое исходило от кузена и служанки. Ей бы хотелось жить, чувствуя на спине горячие ладони, которые гладили бы, успокаивая, говоря, что она не одна. Было бы не так страшно.       Пахло духами, этот запах вспоминается мгновенно, стойкий, не в меру тяжёлый, подходящий больше возрастной женщине, а не двадцатилетней девице, которая все же пропустила руку хозяйке за талию, чуть поскребя ногтями вдоль ребер. Тогда Жозефина дышала спокойнее, сердце ее не волновали страхи за завтрашний день.       Лишь придя в себя, она зареклась больше так не напиваться. Чтобы Лилит с Лиамом не видели слабости, чтобы те близкие, кому Жозефина должна быть поддержкой, все ещё верили, что она способна защитить их, что именно к ней можно прийти, ей поплакаться, уткнувшись носом в колени. Ведь как можно искать опоры в том, кто сам вот-вот обрушится?       Она извинялась, говорила, что виной ее откровениям лишь алкоголь, и жизнь потекла, как прежде. И горячие руки, поглаживающие, упавшие Жозефине на спину, впервые за много лет расслабленную, не ждующую вдали удара, исчезли, рассеялись солнечным блеском под утро. Нет уж, герр Нойманн, пьяной вам видеть ее ни к чему.       Стук колес оборвал печальные воспоминания. Вагоны пронеслись перед глазами одной сплошной полосой, быстрой, блестяще-грязной, железно громыхающей и дымящей. Грузовой состав. Жозефина и не заметила, как герр Нойманн докурил сигарету, выбросил ее в неподалеку стоящий мусорный бак и вытащил новую. Все время он смотрел на нее, женщина и не почувствовала. — Видимо, всю поездку мы проведем в молчании? Забыли дома справочник и теперь стараетесь вспомнить артикль? — он смотрел сверху вниз, стараясь своим взглядом пришибить Жозефину к перрону.       Подтянув перчатки, и без того идеально сидевшие на кистях, она ответила с вызовом, смело глянув в глаза офицеру. Пусть не думает, что может над ней главенствовать, возвышаться даже в таком положении. Гордо расправив плечи, Жозефина ответила: — Нет, отчего же, можно и побеседовать, — скрестив на груди руки, она сделала нарочито длительную паузу, — например, о том, почему вы решили меня сопровождать? И почему именно до Нюрнберга?       Мужчина выдохнул. Облако дыма заставило Жозефину резко закашлять. Она с юности ненавидела запах сигарет, ей становилось плохо от этой едкой вони. Пусть дедушка Эдгар тоже курил, однако он ведь знал меру, да и в его движениях, в том, как он сидел перед камином, вальяжно держа трубку, как по ней катился свет от огня, было что-то аристократичное, чем молодая Жозефина тогда восхищалась, сидя на ковре перед ним и смотря влюбленно обожающим взглядом снизу вверх, чувствуя себя под его невидимой защитой. Ведь кто ещё после неудавшегося бала сказал бы ей, что это именно она, Жозефина, была на нем яркой луной в россыпи звёзд, и слепы те недостойные, кто не смог оценить ее талантов. Дедушка говорил, что внучка его — красавица, и что если не найдется ей жениха, оно будет к лучшему — нечего кому попало получать столь прекрасную леди. И ведь прекрасная леди верила... Но вот звёзды выпали из ее волос, оставив между прядями свой серебряный след, луна, озарявшая статный силуэт, свалилась с неба, разбившись у ног, поцарапав лицо трещинами-морщинами. Дедушка оставил ее в темноте, возложив на хрупкие плечи такую ответственность, какую юная девочка с трудом на себя взвалила. Двоюродный брат и его подружка, оставшаяся без опекуна, — ещё дети, которых пришлось воспитывать «вредной и всегда сердитой сестрице». Лилит и прежде ее не любила, а после, узнав, что будет не только жить в родовом поместье, но ещё и прислуживать, совсем обозлилась. Сколько крови они попортили друг другу, вспоминать страшно... И все же Жозефина не жалела, что подарила девчонке то дорогое кольцо. — Во-первых, не до Нюрнберга, — отрезал мужчина, вновь затянувшись. Последовало новое серо-дымное облако, на этот раз в сторону, — в Нюрнберге мы лишь остановимся, а после поедем туда, куда вы изначально так стремились попасть. А во-вторых, — тут герр Нойманн посмотрел на женщину как-то неоднозначно, козырек фуражки бросил на его лицо глубокую тень, — обычно приличные дамы путешествуют в сопровождении своих мужей, чтобы не попадать в неприятности.       На последнее слово он надавил — яснее намека придумать было нельзя. Жозефина чуть отшатнулась, когда мужчина резко шагнул ей навстречу. Провал. Не сдержалась. Не ожидала. — А когда дама приезжая, — заговорил он тихо и размеренно. Каждое слово отзывалось в груди ударом, герр Нойманн как отбивал их на наковальне, — помощь ей особенно нужна.       Докурив, мужчина вновь кинул сигарету в ведро и, зачем-то сняв перчатки, сложив их пополам и убрав в карман, добавил как бы невзначай: — Да и вряд ли вам пошла бы серая роба заключённой Бухенвальда.       Из груди вырвался нервный вздох, Жозефина покачнулась. Самообладание ее осыпалось пеплом, этот ужасный, пугающий человек скурил его вместе со своей паршивой сигаретой так спокойно, безэмоционально, чтобы не возникало сомнений... Женщине сразу вспомнились те газетные вырезки, которые читала вслух Лилит. А ведь Жозефина не верила, отмахивалась, думая, что типографисты просто сгущают краски. Она относилась со скепсисом ко всем подобным историям, ведь... Ведь это точно неправда: не могут вот так истязать невиновных людей, не могут гнать их, клеймить желтыми звёздами, истреблять сотнями... Это бесчеловечно, в конце концов, это...это против законов божьих! В голове не укладывалась такая жестокость. Все же немцы — цивилизованная нация, они...они бы не опустились так низко в своей морали, не стали бы... Может, подобные меры применялись к преступникам, а кто-нибудь из британских корреспондентов раздул эту новость, чтобы очернить страну неприятелей? Конечно, и для заслуживших суда Жозефина бы не пожелала той участи, о которой строчили колонки в «Таймс», но...тогда было бы хоть понятно, откуда берут начало столь страшные сплетни. Которым она не спешила верить. Жозефина не была наивна — она как никто другой знала, что такое война. Она прожила в войне четыре года, вот идёт пятый после перерыва в двадцать лет, и пусть она видела мало по сравнению с теми, кто не вернулся, кто вгрызался в ускользающую победу, вращаясь в месиве пуль и крови, ей хватило и этого, чтобы понять: смерть ещё может оказаться подарком. Жозефина просто...слишком верила в добродетель, слишком уповала на Господа и считала, что человечество не способно дойти до того, чтобы изъедать себя изнутри, прогрызая в своем же теле кровоточащие раны. Под дых ударила страшная картина, гротескная, грязная, собранная из всех тех слов, из тех рассказов, что она читала в утренних газетах и слышала по радио. Жозефине представилась огромная очередь: одинаковые, изнеможденные, они уже не отдельные люди, они — безликая масса, покорно спускающаяся в топку, несущая ее саму туда же, толпе бессильно противиться — Жозефину тянут туда против воли, слабую, истощенную, немощную. Подгоняют люди в форме — похожей на ту, в которой стоит перед ней Альберт Нойманн, толкают, стреляют в воздух. Или не в воздух? Так много серо-пыльных худощавых спин, одной не станет — не обратишь внимания. И она — одна из них. Избитая, замученная. Потерявшая всякое достоинство, вот-вот погибнет ни за что.       Но нет, если подумать, то почему? Он так запугивает, желает, чтобы рядом с ним Жозефина искала защиты, чтобы не думала идти самой. Хочет, чтобы она зависела, чтобы...отплатила... В чем она провинилась, чтобы отправляться в концлагерь?.. — С какой стати мне пришлось бы ее надевать? — опять Жозефина скрещивает руки на груди. Хочет выглядеть невозмутимой, но растерянность слишком заметно просвечивает сквозь напускную уверенность. Ее мутит — мужчина прекрасно это видит. — Я ни в чем не виновата.       Жозефина нервно трогает пуговицу на пальто, прокручивает ее, потирает указательным пальцем. Просто привиделось — сама же себя напугала, разыгралась фантазия. Этого вы добиваетесь, господин офицер? — Видете ли, — герр Нойманн отвечал так неспешно, словно разговор вёлся о погоде, а ему не хотелось слишком долго рассуждать о том, в каком часу пойдет дождь, — с недавних пор Германия не жалует гостей. Тут не каждому немцу-то отныне рады, что уж говорить о... приезжих. — Но я еду не по своей прихоти, у меня есть основания, — Жозефина ещё старалась с ним поспорить. Больше для себя, чтобы подловить на обмане, успокоиться — ее стараются провести, если это так, бояться нечего, он все выдумывает, только бы запугать. — А у других, считаете, нет? Каждому же хочется попасть на курорты Третьего Рейха: барачный воздух, оздоровительный душ, солярий в крематории и отличный вид — небо такое чистое, ни облачка. Ах да, ещё облагораживающий труд, он, говорят, освобождает, — сколько холодной язвительности было в его словах. А выражение лица не менялось. Такое же безразличное, спокойное, говорит как о чем-то обыденном. Лишний раз подчёркивая: верьте, наивная фройляйн, опрометчиво выбежавшая на минное поле, — только в его руках ваше спасение. Ведь вы не желаете осмотреть Фатерлянд с высоты?       Жозефина хотела было что-то ответить, но шум нового поезда заглушил ее слова. На этот раз он не пронесся мимо, а с визгом затормозил, ослепив рыжими искрами-конфетти. Открылась железная дверь, работник в форме опустил на перрон раскладную лестницу. — Опоздал на семь минут — непорядок, — сказал герр Нойманн, мельком глянув на наручные часы. Достав билеты, он вновь передал их Жозефине и кивнул в сторону поезда: — Пойдёмте, Schönheit.       На лице Жозефины застыло недоумение. Умело же этот ужасный мужчина расшатывает ее и без того изтрепанные нервы...