Я не гребаный мальчик-который-не-мальчик-и-который-не-выжил, я теперь дракон-изгой?

Вспышками. После того, как хитростью взяла с Бейлы клятву, дальнейшие возращение в крепость Эйрея помнила вспышками. Вроде бы, они добрались до дороги, где наткнулись на какого-то жителя порта, который, быстро их узнав, весь посерел, и заикаясь согласился вернуть их в крепость. Поди, испугался, что примчится лично принц-изгой и сожрет его, причем без всякого вспомогательного звена в виде дракона. После этого они взгромоздились на его скрипучую телегу, запряженную хилой клячей, и под чей скрип да мерное покачивание Эйрея пару раз отключилась, как и Бейла, чья голова в какой-то момент упала ей на плечо. Дальше был темный провал, полный мутных силуэтов на периферии, и вновь, подобно вспышке, она помнила расплывающийся образ ворот, крики охраны и чьи-то руки, которые подняли ее с телеги, где ей уже было почти уютно. Еще Эйрея смутно помнила, как ей кто-то задавал вопросы, все пытаясь узнать, что случилось. Кажется, она даже почти внятно пробормотала что-то из своей наспех придуманной истории о том, что их скинула с себя Лунная Плясунья, испугавшись дикого дракона, под аккомпанемент вялого мычания Бейлы, которая решила, что в сознание приходить — это не ее, и по прибытию в крепость все продолжала цепляться за рукав Эйреи и отмахиваться, вроде бы даже ногами, разбив какому-то рыцарю нос, от тех, кто пытался ее от нее отцепить и занести внутрь. Потом опять была темнота, по ощущениям больше похожая на горячечный бред. Ей было то холодно, то жарко, все болело, и, вроде бы, у нее даже были какие-то лютые галлюцинации с танцующими танго гуманоидообразными драконами в зеленых и черных юбках и в белых париках, которое быстро переросло в мордобой. Но тоже абсурдный. Они лупили друг друга почему-то веерами из перьев и пискляво выясняли чей трон и кого папа больше любит. Наконец все сменилось полной темнотой: без видений, глюков, боли и всего прочего, в которую Эйрея c благодарностью провалилась. К сожалению, это не дало ей передышки. Более того, темнота по краям ее сознания быстро начала выцветать, и ее пронзило ощущение, как будто ее куда-то насильно тянут. Эйрея со стоном и большим трудом подняла тяжелые веки, рассеянно понимая, что лежит не в своей мягкой кроватке, а на мраморном полу, прижавшись щекой к холодному камню, и почти сразу поняла, что, кажись, аттракцион глюков и бессознание сменился другой иной плоскостью, а не реальностью. Обзор в таком положении был ограничен, но даже этого было достаточно, чтобы увидеть такие же ступеньки, у чьего подножья и лежала, а когда она кое-как, уперевшись руками в пол и приняла сидячее положение, Эйрея поняла, что была в родовом гнезде Таргариенов, у подножья лестницы, ведущей в семейное крыло в Барабанной башне. Вот только все было в белых цветах. Пол, лестница, стены, потолок и даже многочисленные статуи, барельефы и прочие вензеля в виде драконов, да и на ней самой было простое белое то ли платье, то ли сорочка в пол. И именно дало ей понять, что Эйрея была с очередным визитом к Смерти вместо того, чтобы встретиться с музыкой, то бишь, реальностью, где ее явно не ждал теплый прием. Порка тоже вряд ли ждет, но наказание папаня точно влепит. В комнате запрет или еще чего. Честно говоря, она даже не была шибко против. Лишь бы только не полоскали мозги на предмет того, что случилось и правда ли они такие красивые вернулись из полета примирения, а не отлупили друг друга за стенами крепости в порыве выяснения отношений, как будто они обычные забулдыги из таверны, а не высокородные леди из королевского дома. Абсолютную тишину и неподвижность нарушил плач. Пронзительный детский плач. Эйрея невольно вздрогнула и огляделась, даже если умом понимала, что звук был отдаленным и здесь точно не найдет рыдающего дитенка, которого в этом месте быть не должно. Она неловко встала, недовольно думая, почему вообще ей все еще больно, если здесь была только ее душа, и, поняв, что звук идет из чьи-то покоев, вверх по лестнице. Эйрея неуверенно поднялась по ступеням, все косясь вокруг, чувствуя некую неловкость оттого, что Смерть не показывала своего присутствия и что этот неизвестный ребенок нарушил тишину места, где звуки были чем-то чужеродным. Детская. Поднявшись и замерев посреди холла семейного крыла, Эйрея быстро определила, что плач доносится из детской. Она прищурилась, когда поняла, что дверь туда была приоткрыта. Единственная из всех дверей в крыле. Она сделала несколько настороженных шагов вперед и нахмурилась, когда вдруг поняла, что плач будто бы принадлежал не одному ребенку, а нескольким, и что в их хор также вплетался тихий женский голос, меланхолично поющий колыбельную на высоком валирийском, но с неким акцентом, как будто певица не идеально владела этим языком. Эйрея подошла вплотную к двери и легонько ее толкнула. Без малейшего скрипа тяжелая дверь поддалась толчку и раскрылась шире, открывая ей вид на детскую, которая выглядела не совсем так, как она привыкла. Она была больше, свободная ото всей мебели и многочисленных игрушек Джоффри, Визериса и Эйегона. Был только небольшой белый круглый ковер по центру покоев, расставленные вокруг него девять колыбелей, накрытых легкими вуалями, и стул ровно в середине ковра, на котором к ней спиной сидела женщина. Серебряноволосая женщина в белой сорочке. Именно она пела и, кажется, что-то, или кого-то, баюкала. На миг Эйрея подумала, что это Рейнира. Комплекция, цвет и длина волос были похожи уж точно. И это было совсем неправильно, ведь в чем в чем, но в том, что кузина еще не померла, она была точно уверена. Рановато-то ей. Как в том, что в этой картине было что-то жуткое и неправильное. Она сглотнула и, сделав небольшой шаг вперед, медленно начала обходить вокруг, не заглядывая в колыбели: только из трех доносился плач, а из остальных лишь тихое хныканье и режущий уши жалобный скулеж, больше похожий на стоны больных животных. Ее глаза скользили мимо них, как будто на то, что было под вуалями были наложены чары отвода глаз. Эйрея сбилась с шага, когда женщина, все еще поющая, не поднимающая голову, отчего из-за занавеси серебряных волос нельзя было увидеть ее лицо, и не прекращающая качать то, что было у нее на руках, теперь сидела перед ней боком. А все из-за крови. В этом белом царстве даже маленькая капля цвета была чем-то чужеродным, точно также, как и звуки. А уж алый цвет вовсе болезненно резал глаз. И это была не маленькая капля, а целые реки этой слишком яркой жидкости. Руки женщины, подол ее сорочки от груди и почти до пят были перепачканы в багровой крови. Впрочем, Эйрея на миг забыла об этом, когда наконец увидела, кого баюкала женщина. Ее посетило легкое дежавю и воспоминания о том, как попала в это белое место в самый первый раз и увидела ту изодранную частичку Волды-Морды, скулящую под вокзальным стулом. Потому что на своих окровавленных ладонях женщина тоже держала нечто очень смутно напоминающие уродливое дитя. Совсем крохотное, помещающиеся у нее в сложенных друг на друга ладонях, без одной ножки, синюшное, и отчасти покрытое чешуей. Оно хныкало и слабо сжимало пальчики, размером с ноготь взрослого человека, а то и меньше. В реальном мире, даже в изначальном мире, где Эйрея впервые родилась и носила имя Гарриет, такое дите не выжило бы. Не могло бы дышать и издавать такие жалобные звуки. Но здесь его не связывали узы плоти. Точнее, ее. Эйрея почти не сомневалась в том, что видит не просто маленького уродца, а свою сестру. Ту самую многострадальную бедняжку Висенью. Но еще рано! Рейнира не могла потерять этого ребенка. У нее живот-то толком не вырос, а ведь выкидыш у кузины должен был случиться на месяце шестом-седьмом. И он не должен был ее убить. Неужели Эйрея впрямь слишком сильно накосячила, и у Рейниры случился преждевременный выкидыш? Нет, у нее были мысли, что лучше бы это случилось пораньше, до того, как это перейдет из стадии выкидыш в стадию мертворождение, но это только мысли!.. На самом деле, ей было очень жалко свою сестру, которой даже шанса не дали пожить на белом свете, и если бы Эйрея могла, она бы попыталась что-то сделать, чтобы та родилась, но… — Моя Рейнира так хотела девочку, — вдруг нежно сказала женщина, вырывая ее из мыслей, незаметно для нее прекратив петь и покачиваться. Сейчас она просто замерла, прижимая к груди, еще больше пачкая сорочку, эту крохотную несчастную хныкающую букашечку, и, все еще не поднимая головы, мягко поглаживала крупноватую покрытую чешуей голову подушечками пальцев, на одном из которых сверкал также странно яркий золотой перстень, с вытравленным на нем прибывающим в полете соколом. Эйрея прикрыла глаза. Если не теплый материнский тон и слова, то этот перстень более чем ясно выдавал личность женщины, которая не была кузиной. Она видела это кольцо на портрете в галерее крепости, где были изображены женщины из рода Таргариенов. Он выделялся там тем, что данная женщина была драконом только по матери, что в этом мире было ровно ничем, и не была какой-то принцессой или леди, как остальные девы, кому принадлежали те портреты. Хотя нет, она была леди, была принцессой, а потом она стала королевой. Королевой Эйммой. Матерью Рейниры, чья жизнь была коротка, полна выкидышей и мертвых детей, и кончилась более чем ужасно. Ее жуткая гибель до сих пор вызывала в людях Долины некую злость на дом Таргариенов. В частности, на короля Визериса, погубившего первую жену, выпотрошившего ее, как свинку на забой, ни за что, за младенца, не прожившего и дня. И, даже не выдержав траура, женившегося на другой, на служанке своей собственной дочери, которой расчесывала волосы, помогала одеваться и выносила ее горшки. Эйрея бросила короткий взгляд на колыбели. Надо полагать, это были все те мертвые братья и сестры Рейниры, включая принца Бейлона. Хотя над одной колыбелью, стоящей прямо напротив королевы Эйммы, вуаль была не задернута, и предчувствие ей подсказывало, что конкретна эта колыбель была предназначена как раз для Висеньи. И как только хрупкое тельце туда ляжет, для нее все будет окончательно кончено. Хотя, для нее ведь все было кончено еще до рождения, разве нет?.. — О, дитя, ты впрямь так похожа на мою тетю Алиссу! — добавила королева Эймма, наконец подняв голову и одарив ее слабой улыбкой, так похожей на Рейниру. «О, боги, а ты впрямь была так молода!» — пронеслась печальная мысль в голове Эйреи, когда она увидела кристально-голубые глаза. Они были полные грусти, но в то же время тепла и смотрели на нее с совсем еще юного лица, где навеки, даже в смерти, осталась печать нечеловеческой усталости из-за потерянных детей и тяжелой, пусть и короткой, жизни. Вспыхнувшее в ней яростное жгучее желание набить морду своему дорогому дяде-королю ее почти не удивило, и если бы тот оказался сейчас перед ней, не важно в каком состоянии, Эйрея точно бы дала ему в нос. Королева Эймма была похожа на ангела. Эйрея в прошлом-то мире, еще до того, как узнала о магии, не верила в этих созданий. Но смотря на эту молодую женщину, которая была старше нее всего-то лет на пять-семь, от чьей светлой кожи и серебряных волос казалось что исходило слабое сияние, чьи глаза были такими щемяще добрыми, в окружении ее мертвых детей, и чьи руки бережно качали свою внучку, на которую любой другой смотрел бы только с отвращением и ужасом, в то время как в ее голубых глазах была лишь нежность и любовь… Это сравнение было первое, что пришло ей в голову. — Уверена, что дядя Бейлон будет от тебя в восторге. Он всегда жаждал иметь дочь, похожую на тетю Алиссу, — с ноткой поддразнивания добавила королева Эймма, прежде чем вновь опустить взгляд на Висенью, которая захныкала громче. — Тихо, милая, тихо, бабушка рядом. Эйрея тоже опустила взгляд на сестру. — Рейнира потеряла ребенка из-за нас, да? — хрипло спросила она, впервые подав голос. — Еще рано… Слишком рано. Канон книг немного выветрился из ее головы, но Эйрея точно помнила, что потеря ребенка именно в день начала первого этапа Танца, когда еще не дошло до большой крови, причинило кузине страдания, но в то же время дали силы бороться против Зеленых. Не так, как было после смерти Люцериса или Джейкериса, но все же. Злость матери мотиватор тот еще от потери любого ребенка. А теперь? Не сделает ли это только хуже? Или наоборот, месяцы, оставшиеся до смерти короля могут помочь ей восстановиться и отплакаться, а когда придет время Рейнира будет действовать решительнее и не будет выглядеть слабачкой в глазах своих лордов, когда вместо созыва военного совета, будет бороться на родильном ложе?.. Лицо королевы потемнело. — Нет, эта вина лежит на мне, — мрачно, но с оттенком скорбной печали, произнесла она. А еще вины. В ее голубых глазах мелькнула такая сильная вина и даже стыд, что Эйрея невольно на миг перестала дышать. Хотя и не знала почему точно. И не понимала, как потеря кузиной ребенка могла быть виной ее давно уже мертвой матери. — Мне с двенадцати лет, с тех пор, как стало ясно, что стану женой Визериса, говорили, как важно родить сына, — тяжело вздохнула королева Эймма. — А когда он стал наследником дедушки по результатам Великого совета, и уже позже королем, из настойчивых советов, это превратилось в ежечасные увещевания, даже приказы. Особенно после того, как я потеряла нескольких детей подряд, включая сына, умершего в колыбели и сына, рожденного в срок, но мертвым. До Рейниры и после нее. Королева Эймма отвела взгляд в сторону, посмотрев на те колыбели, что стояли по левую строну от нее, из одной из которых доносился громкий плач, свидетельствующий о здоровых легких, в то время как в других было смертельно тихо. После чего вновь посмотрела на нее все теми же печальными глазами. — Это было эгоистично, но после очередной потери и невинного вопроса моей принцессы, почему брат, за которого ей все время велят молиться септы и придворные леди, так и не приходит, я стала молиться, — продолжила она едва слышным голосом, а ее взгляд немного расфокусировался, как будто какое-то воспоминание утянуло ее прочь. — Может быть, я уже тогда начала понимать, что сына мне не родить. И я уже лишь хотела, чтобы моя девочка этого не испытала. Я молилась и молилась… Просила богов, умоляла, пусть она будет счастливой, пусть будет сильной, и пусть она без проблем родит хоть целую дюжину сильных сыновей и никогда не узнает, каково это — выслушивать, что твоя девочка, конечно, умненькая и симпатичная, и ей будет легко найти мужа, но лучше бы вместо нее родился пусть глупый, но мальчик. Как будто то породистая кобыла, которую можно задорого продать, а не человек. Голубые глаза вновь обрели ясность. — И боги ответили, — ровным тоном произнесла королева Эймма. — Но не Семеро, которым я молилась, а другие. Боги более первобытные и старые. В тот день, в тот час, когда… родился Бейлон, они ответили мне… Они сказали, что будет мне дюжина сильных внуков. Но ценой жизни любых девочек, что моя дочь тоже зачнет. И ценой моей жизни. Я согласилась. Эйрея прикрыла глаза. — Но до сего момента ей, можно сказать, везло, и дочерей она не зачинала, — устало выдохнула она и прищурилась, когда поняла кое-что еще. — Стойте, то есть вы… Вы могли пережить рождение принца Бейлона, да? Взгляд королевы вновь чуть затуманился. — Я устала, — пробормотала она, кажется, бессознательно начав покачиваться и убаюкивать Висенью в своих ладонях. — Я хотела бороться, но я так устала. Крик из колыбели, рядом с той, что еще была пуста был внезапен, но пронзителен. — Они сказали, что нужна только моя жизнь и жизни моих будущих внучек, которых могло и не быть. Я просто хотела защитить Рейниру от бремени завышенных ожиданий! Хотя бы один сын ее спас бы от этого. А уж больше и подавно. Думала это того стоит! — продолжила шептать королева Эймма, как будто впала в некий транс. — И я наивно думала, что Бейлона это не коснется. Думала, что просто умру от горячки или от потери крови. Думала, что его я родить смогу. Успею. Я не… я не… Мне было так страшно. И больно. Почему... Почему Визерис так поступил со мной?... Я ведь его так любила. Детский плач, не такой уж навязчивый ранее, в один миг почти из всех колыбелек стал нарастать. Дети кричали все громче и громче, как будто их резали тупым ножом. Королева Эймма окончательно потерялась где-то в себе, начав качаться на месте еще сильнее, пока ее голова наконец не упала вниз и с ее губ вновь не начала литься колыбельная, как тогда, когда Эйрея сюда только вошла. Ей захотелось убежать. Что она и сделала, сначала медленно начав пятиться назад, а потом вовсе развернулась и бросилась к сейчас почему-то запертой двери. Эйрея схватилась за ручку и дернула ее на себя, свободной рукой прикрыв левое ухо в бесполезной попытке приглушить крики, но вместо белого коридора за дверью оказалась темнота, в которую по инерции рухнула, когда попыталась выбежать за порог, не успев ни крикнуть, ни даже толком удивиться.