Inter vepres rosae nascuntur.

Камадо мёртв! Голос – первый, что прорывается сквозь ватную пелену. Чужой, незнакомый, искажённый расстоянием или стеной – Томиока не может понять. Но слова бьют наотмашь. Игуро-сан, Канроджи, Химеджима-сан мертвы! Томиока слышит их эхом – раздающиеся отовсюду и ниоткуда одновременно. Голоса отдалённые, приглушённые, и он еле может разобрать слова: они словно не рядом, ужасно искажаются, растягиваются, как патока, а потом резко обрываются. Гию не может увидеть источник звука. Вокруг всё чёрное. Тёмное. Хоть глаз выколи – такая тьма, что даже собственные руки не разглядеть, если вытянуть перед собой. Будто единственный источник света – он сам. А дальше... дальше только пустота. Ни души. Ничего. Томиока оглядывается по сторонам – медленно, потому что каждое движение здесь даётся с трудом. Глаза режет от напряжения, но он всматривается, всматривается, надеясь увидеть хоть намёк, хоть силуэт... Никого. Он один. Снова. В этой пустоте, никому живому неизвестной и невиданной. Такой, от которой мурашки идут по коже, такой, от которой живот скручивает ужасной судорогой, и тошнота подступает к горлу – густая, кислая, просто невыносимая. Он опускает взгляд. Видит ли он себя? Руки? Ноги? Видит. Значит, он ещё существует. Но тогда... Я... мёртв? Мысль приходит не как вопрос – как констатация. Холодная, как этот воздух, которого здесь нет, но который почему-то душит. – Почему ты здесь? Голос. Прямо позади. Так близко, что Томиока чувствует тепло на затылке. Чужое дыхание? Или это кажется? Такой знакомый. Обеспокоенный. Такой... родной – до боли в груди, до спазма в горле. Гию оборачивается. Резко – словно если не сделать этого как можно скорее, голос пропадёт. И вместе с ним – его обладатель. Растворится в этой черноте, оставив одного навсегда. ...Сабито. Это лицо. Со шрамом на правой щеке – тем самым, который Томиока помнит лучше собственных черт. Фиалковые глаза – такие же, как и раньше, но почему-то ветлее, чище, без той тяжести, что годами копилась в глубине. Он смотрит прямо на него. Но так... так хмуро. Угрюмо. Будто совсем не рад встрече. Будто видит что-то, чего не должно быть здесь. Рядом появляется ещё одна фигура. Материализуется из тьмы – сначала очертания, потом детали. Лицо. Руки. Та самая улыбка, которую Томиока носил в сердце столько лет, что она успела стереться в кровавое пятно. Та, на кого Гию таращится неверяще. Та, от которой у него слёзы наворачиваются – сразу, без предупреждения, без шанса сдержаться. Сестра... Его Цутако. Томиока срывается на бег. Ноги не слушаются — спотыкается на первом же шаге, но не падает. Летит вперёд, раскинув руки, как утопающий, который наконец увидел берег. Он не хочет думать. Не хочет знать – сходит ли он с ума, или это всё – простое видение, галлюцинация, плод разорванного сознания. Сон. Перед смертью. Какая разница? Какая, чёрт возьми, разница, если они здесь? Если он может до них дотронуться? Гию хочет лишь одного. Кого-то рядом. Резкий толчок в грудь сбивает с ног. Сильный. Отрезвляющий. Неожиданный – настолько, что воздух вышибает из лёгких, и Томиока летит на спину, больно ударяясь затылком о... ничто. Но это всё равно больно. Он смотрит вопросительно — вверх, на Сабито, что стоит теперь над ним, не протягивая руки. Губы двигаются, но из уст не выходит ни звука. Что... что случилось? – Возвращайся обратно, Гию, – Сабито мотает головой, – Рано тебе ещё сюда. Гию чувствует, как земля – если это можно назвать землёй – уходит из-под ног. Он падает на колени – резко, тяжело, будто кто-то подрубил сухожилия. – Почему? – вырывается из горла хрипом. Гортань дерёт так, будто он глотал битое стекло. Грудная клетка болит – невыносимо, остро, будто там, внутри, сломали пару рёбер и они торчат наружу, вонзаясь в лёгкие. Или же это было правдой... Томиока не помнит. Не уверен ни в чём. Но почему... почему так больно? Разве мёртвые чувствуют... боль? – Гию, – голос Цутако – мягкий, как шёлк, и такой же хрупкий. Он дрожит, и Томиока чувствует, как вместе с ним дрожат его собственные руки. Сжимаются в кулаки. Разжимаются. Снова сжимаются. – Ты нужен там, не здесь, – говорит она, и каждое слово – как удар, – Всему своё время. Она улыбается. И в этой улыбке всё: прощание, надежда, любовь, которую он не заслужил. Они исчезают. Не уходят. Не разворачиваются. Просто становятся прозрачными, а потом – пустотой. Как будто их и не было. И вновь кромешная темнота окутывает его с ног до головы – густая, как смола, липкая, как чужая кровь. Темнота, в которой пропали все голоса. В которой он даже не видел самого себя. Он уже умер, или... Затем... ...идёт свет? – Очнулся! Томиока-сан очнулся! Голос – громкий, испуганный, радостный – врезается в барабанные перепонки, и Томиока морщится, инстинктивно пытаясь закрыть глаза, но веки не слушаются. Яркий свет – такой, что кажется, будто кто-то зажёг солнце прямо над лицом – слепит, режет, выжигает сетчатку. От громких голосов возле себя звенит в ушах – противно, на высокой ноте, так, что хочется заорать, чтобы все заткнулись. Но он через силу заставляет себя сфокусироваться на окруживших его какуши. Они склоняются над ним – встревоженные, бледные, с трясущимися руками. Кто-то держит бинты, кто-то – флягу с водой. Чьё-то лицо расплывается, но Томиока не может понять – от слёз или от того, что зрение отказывает. А в голове всплывает только одна единственная фраза. Камадо мёртв. Мысль – острая, как клинок, пущенный в упор. Она входит между рёбер и остаётся там, пульсируя, кровоточа. Томиоку пробивает мелкая дрожь. Не та, что от холода – эта глубже, изнутри, из самого нутра. Она идёт от позвоночника, растекается по плечам, по рукам, по кончикам пальцев. На его лице – кровь. Запёкшаяся, неприятно стягивающая кожу. Он чувствует, как трескаются корки, когда он пытается открыть рот. Горький привкус на губах, на языке. Он не помнит: принадлежит ли она ему, или кому-то ещё. Правая рука болит. Неимоверно. Той болью, от которой темнеет в глазах, которая вышибает остатки сознания. Гию опускает взгляд. Предплечья нет. Выше локтя – культя, замотанная в пропитанные кровью бинты. Кровь проступает даже сквозь них – алыми пятнами, расползающимися, пугающими. Плевать. Эта мысль приходит мгновенно. Без сожаления. Без страха. Он всё ещё жив. Пока этого достаточно. Гию через силу пытается встать. Благо, ноги целы. Или кажутся целыми – он не проверял, не чувствовал их толком с того момента, как очнулся. Тело не слушается — ноет каждый сустав, каждый позвонок, каждое место, куда когда-либо прилетал удар. Мышцы дрожат от напряжения, отказываясь подчиняться командам измученного мозга. Вместо того чтобы встать на ноги, он падает. На землю — в эту мерзкую лужицу своей крови, которая уже успела остыть и стать липкой. Простыни под ним промокли насквозь — он чувствует влагу спиной, боками, затылком. Тёплое. Тягучее. Если Танджиро действительно погиб... Что было в конце? На рассвете? Томиока дышит тяжело – каждый вдох сопровождается сильной болью. Лёгкие расширяются, упираются в сломанные рёбра, и кажется, что ещё немного – и они порвутся. Поднимает глаза. И за несколько секунд ему становится невыносимо тошно. Тела. Многие из которых безобразно выпотрошенные – там, где когда-то было лицо, там, где была грудь, там, где кто-то жил и умирал. Под ними – кровь. Чёрная в сумерках, но всё ещё алая там, где на неё падает свет факелов. Над ними – обломки зданий и стен. – Чем... – начинает он, но голос предательски срывается. Горло перехватывает, и вместо слов выходит хрип. Он начинает задыхаться – в приступе кашля, который выгибает дугой, содрогая всё тело. Вкус крови во рту становится сильнее. – Всё... закончилось...? Гию сам не узнаёт свой голос. Он такой сломанный. Хриплый. Безнадёжный до такой степени, что слушать страшно. В ответ – тишина. Какуши переглядываются. Кто-то отводит взгляд. Кто-то опускает голову, будто стыдится того, что должен сказать. От тишины становится дурно. Томиока чувствует, как тошнота подкатывает к горлу – уже не от ран, а от этого молчания. – Томиока-сан, не двигайтесь... – Чем...? – Томиока-сан, вам нельзя... – Чем, чёрт возьми?! И он совсем срывается. Голос ломается на полуслове, переходя в бессвязный набор звуков — гортанных, истеричных, нечеловеческих. Кашель душит, не давая закончить, и Томиока давится им, захлёбывается, но не может остановиться. – Музан сбежал. Вокруг становится тихо. Непривычно тихо – так, что слышно, как ветер перекатывает мелкие камешки по земле. Будто от этой фразы каждый, находящийся здесь, замолк. Замер. Перестал дышать. Что...? Это ведь шутка такая? Шутка ведь?! Томиока с трудом оборачивается – всем телом, потому что шея почти не двигается. Заглядывает в грустные глаза какуши, ищет там намёк, хоть малейший признак того, что это неправда. Но не находит. Словно в спину вонзили нож. Глубоко. Со всей силы. Так... больно... Но не вытащить. Рука попросту не дотягивалась – не хватало ни длины, ни сил, ни смелости. – Неправда... – выдыхает Томиока. Тишина, — Неправда... Голос набирает силу – не от уверенности, а от отчаяния. – Неправда, неправда, неправда! Он истошно вопит – будто в бреду, будто безумие наконец взяло верх. Бьёт кулаками по твёрдой земле – левой, единственной оставшейся. С каждым ударом – глухой звук, и боль, разлетающаяся по костяшкам, по запястью, по плечу. Даже не сдерживает слёз. Они текут по щекам, смешиваясь с запёкшейся кровью, размазываясь в грязные полосы. Столько жизней пожертвовано... Столько охотников погибло... Зря? Вопрос без ответа. Как и всегда. Это ли тот конец, которого они заслуживают? Конец, от которого вновь будут гибнуть люди? Конец, который не принёс ничего, кроме пустоты? Нормальная жизнь – больше не для них. Они сломлены до самых основ, до той черты, за которой нет возврата. И они ничего не смогли с этим сделать. Их мир отныне терновник. Колючий. Кровавый. Беспощадный. Томиока продолжает бить по земле, пока костяшки не превращаются в месиво, пока кто-то не хватает его за плечи, пытаясь остановить. Но остановить уже нельзя. Как и этот конец. Как и эту боль.