Inter vepres rosae nascuntur.

Гию не помнит, сколько проспал. Счёт потерян где-то между провалами в темноту – такими глубокими, что казалось, будто его вообще никогда и не было. Ни сознания. Ни тела. Ни этой боли, что гнездится в каждом позвонке. Гию не помнит, какое сегодня число. Месяц. Сезон. Год, возможно, тоже. Время утратило значение где-то там, за гранью беспамятства, когда он тонул в забытьи, хватаясь за остатки себя. Гию только еле-еле разлепляет свинцовые веки. Они тяжёлые, словно налитые ртутью, и каждое движение ресниц отдаётся болью. Вокруг: тишина. Не та тишина, что приносит покой. Не та, что обволакивает, как тёплое одеяло. Нагнетающая. Неспокойная. Она царит в ужасе, мраке холодной ночи, никогда не несущая ничего хорошего. Тишина палаты, где когда-то лежали раненые, где слышались стоны, шаги, шёпот... Сейчас – ничего. Только гулкая пустота, от которой закладывает уши. И тогда, стоит лишь вновь закрыть глаза, потому что смотреть в темноту невыносимо, Томиока слышит. Дождь. Только начинающийся, робкий, будто небо ещё сомневается, стоит ли плакать. Капли словно пальцами постукивают по стеклу: тихо, осторожно, почти ласково. Но от этого не легче. От этого только тоскливее. В помещении холодно. Даже, наверное, слишком. Холод пробирается под тонкую больничную рубашку, липнет к коже, заставляет мурашки бежать вдоль позвоночника. Тот холод, что не согнать никаким одеялом, потому что он внутри. В костях. В той пустоте, что осталась после всего. Мужчина бегает глазами по очертаниям комнаты. В тусклом свете луны – она сегодня полная, холодная, равнодушная – виднеются множество кроватей. Пустых. Застеленных белыми простынями, что отливают призрачной синевой. Голые, белые стены. Ни картин, ни занавесок – ничего, что напоминало бы о жизни. У Томиоки не остаётся сомнений. Он находится именно здесь. В поместье бабочки. Только почему-то сейчас это место кажется не убежищем, а склепом. Гию прикрывает глаза. Как же... так...? Неужели он остался один? Мысль приходит внезапно – острая, как клинок. И впивается прямо под рёбра. Гию мысленно пробегается по погибшим в этой ужасной битве — по крайней мере, перечисляя тех, кого помнит. Имена всплывают из темноты, как утопленники — мёртвые, холодные, обезображенные памятью. Ояката-сама. Тот, кто нёс их хрупкий мир на своих плечах, кто верил в них до последнего вздоха. Химеджима-сан. Канроджи. Игуро. Имена, за которыми были лица, голоса, привычки. Смех. Злость. Всё то, что делало их живыми. Токито. Кочо. Танджиро.. Стоп. Томиока замирает. Но они же... ведь продолжали бороться! Этот мальчишка, с его неистребимой верой, с его криками, с его удивительной нежностью, он же не мог... он же... Гию чувствует, как где-то глубоко внутри всё обрывается. Они продолжали. Несмотря на невыносимо ноющую в сердце боль. На противное ощущение желчи в горле, когда понимаешь – сейчас, прямо сейчас, кто-то из твоих соратников падает замертво. На то, что силы их стремительно покидали – капля за каплей, удар за ударом. Они продолжали до самого рассвета. Но... Почему-то победа... Ускользнула. Как песок сквозь пальцы. Как вода – не удержать, не схватить, не вернуть. У Томиоки по щекам скатываются слёзы. Он даже не замечает их сначала – только влагу на скулах, солёный привкус в уголках губ. А потом понимает: плачет. Плачет, как ребёнок, как тот, кто потерял всё, даже не успев осознать потерю. Он перестаёт дышать. Просто забывает как. Вдох застревает где-то в горле, а выдох и вовсе теряется по пути. Он глушит всхлипывания – рукой зажимает рот, но это почти не помогает. Плечи беспомощно трясутся. Смерть для них была ничем. Они знали, на что шли. Каждый из них. Подписал себе приговор в тот день, когда взял в руки меч. И не боялся, потому что бояться некогда, когда вокруг гибнут другие. Но жизнь в поражении... ...была смертью каждый день. Эта мысль приходит откуда-то из самой глубины. И она страшнее любого демона. – Я же старался... – вслух шепчет Гию. Голоса нет. Он почти беззвучен. Так шепчут умирающие, так молятся в безнадеге. Но ему всё равно. Никто всё равно не услышит. – Мы старались... Ком в горле не уходит. – Ублюдок... Кибуцуджи – ублюдок. Не потому что демон. Не потому что убил стольких. А потому что заставил их жить с этим. Ведь теперь их жизнь в его руках. В мерзких, грязных, не отмытых от крови руках. И сейчас он, скорее всего, залёг на дно. Прячется, восстанавливает свои силы там, где никто не найдёт. Зализывает раны, считает потери, строит новые планы. И предвкушает. Вкус собственной победы. Сладкий, как запретный плод. Им можно упиваться веками. Томиока не понимает, как вообще смог заснуть. Кажется, он просто моргнул, и прошла целая вечность. Но организм взял своё. Вырубил сознание, как ненужный свет, оставив тело наедине с восстановлением. Просыпается он, когда уже рассвело. Небо другое. Не то, что было раньше. Светлеет медленно, нехотя, будто даже солнцу тяжело подниматься на этой земле. Тонкий луч пробивается сквозь тонкое стекло окна, врезается в стену напротив – золотой полосой, в которой танцует утренняя пыльца. Миллиарды крошечных частиц кружат в этом свете. Но брюнет не чувствует никакого спокойствия. Красиво? Возможно. Но эта красота – насмешка над всем, что произошло. Когда в помещение заходит Аой, он замечает её не сразу. Только тень скользнула по периферии, только шаги – тихие, почти неслышные – достигли слуха. Увидев его, не спящего, в сознании, она произносит краткое, очень тихое: – Вы проснулись... Не «доброе утро». Не «как вы себя чувствуете». Просто констатация факта. Гию другого и не ожидал. Аой тоже выглядит грустной. Уставшей. Подавленной до такой степени, что это читается в каждом её жесте, в том, как она держит поднос, как опускает плечи. Он её понимает. Ей тоже приходится тяжело. Возможно, тяжелее, чем им – тем, кто просто лежал без сознания. Она видела. Она была здесь. Она, скорее всего, держала чьи-то руки, когда они уходили. Она меняла бинты на тех, кто уже не проснётся. Томиока кивает через силу. Одно движение, а кажется, будто шея сломается. – Скажи.. Аой.. кто-нибудь остался.. жив..? Вопрос острый, как новый клинок. Сам он боится на него ответа. Но спросить должен. Канзаки молчит пару секунд, словно собирается с мыслями. Или сил. – Иноске, Зеницу, Канао... – перечисляет она, и каждое имя было каплей света в этой тьме, – Из столпов.. вы и Шиназугава-сан. Пауза. – Но кроме вас никто ещё не очнулся. Томиоку будто током прошибает. Резко. Сильно. Так, что глаза расширяются широко-широко – настолько, что, кажется, сейчас лопнут сосуды. Шиназугава... Тоже... жив..? Сердце пропускает удар. А потом бьёт так, что становится больно, но это хорошая боль. Спасительная. Он поворачивает голову влево – медленно, осторожно, игнорируя пронизывающую тело боль. Каждый позвонок скрипит, каждое сухожилие стонет – но ему плевать. И напротив него – действительно он. Санеми Шиназугава. Лежит неподвижно – такой же, как и всегда, но одновременно совсем другой. На лице застыло беспокойство –даже во сне он не знает покоя. Хмурится. Брови сведены, губы сжаты – будто продолжает сражаться там, в забытьи. Но ведь... Живой. Гию даже видит, как медленно поднимается и опускается его грудная клетка. Аритмично, но живо. Доказательство того, что это не обман, никакая не галлюцинация. Томиока смотрит на него так, словно видит в первый раз. И чувствует облегчение. Такое огромное, что на миг перестаёт чувствовать боль в собственном теле. Он не один. Не один! – А сколько... – голос срывается, и Гию приходится начинать заново, – Сколько я проспал? Он даже не поворачивается к девушке, когда задаёт вопрос. Не может оторвать взгляда от фигуры напротив – боится, что если отвернётся, то Шиназугава исчезнет. Растворится в утреннем свете, как сон. Аой вздыхает. Этот вздох тяжелее, чем любой груз. – Полгода, Томиока-сан. Дыхание перехватывает. В смысле... полгода..? Полгода его тела не существовало для этого мира. Полгода он пролежал здесь, пока снаружи шло время. Пока люди жили. Умирали. Сражались без него. Гию чувствует, как холодный пот выступает на лбу. Что, если он пропустил что-то страшное? Что если, наконец выйдя из лазарета, он узнает, что Музан за это время... что демоны... что мир... Чёрт! Гию жмурится – сильно, почти до искр под веками. Сжимает одеяло в кулаке так, что костяшки белеют. Он должен был догадаться. Что всё закончится именно так. Потерять сознание — потерпеть поражение. То, в чём он убедился сам. То, что будет преследовать его каждую секунду оставшейся жизни. Открывает глаза и снова смотрит на Шиназугаву. Спит. И пусть. Пусть спит. Пусть не знает пока, что прошло полгода. Пусть не чувствует этой тошнотворной тяжести – осознания, что время утекает сквозь пальцы, а они всё ещё здесь. Беспомощные. Сломанные. Гию тихо, едва слышно выдыхает. В окно продолжает литься утренний свет. Пыльца всё так же танцует в золотом луче. А он смотрит на чужое дыхание и пытается понять – это надежда или отсрочка приговора.