Inter vepres rosae nascuntur.

Томиока совсем теряется во времени. Счёт потерян где-то между бессонными ночами, редкими приступами забытья и теми жуткими, липкими мгновениями, когда он проваливается в пустоту, а просыпается с криком, не понимая, где находится. Но кажется, прошла неделя, или около того, когда «сосед по палате» наконец приходит в себя. Приходит в себя под конец дня. За окном уже смеркается – в тот час, когда солнце уже ушло, а ночь ещё не решилась вступить в свои права. Свет какой-то серо-синий, размытый, словно акварель, по которой провели мокрой кистью – но лица разглядеть можно, даже без единого источника света. Томиока замечает это сразу: как дрожат чужие ресницы, как медленно, с трудом поднимаются веки. Шиназугава издаёт звук. Томиока не сразу понимает, что это вообще такое. Что-то низкое, протяжное, срывающееся с губ, будто зверь, которого долго терзали, наконец получил право завыть. Вой. Настоящий, с хрипотцой, с болью, которая не лезет ни в какие слова. Похоже, тело его ломит даже похлеще, чем у самого Томиоки. А Гию-то знает, каково это: когда каждый нерв – как открытая рана, когда дышать приравнивается к подвигу, а шевельнуть пальцем – вовсе геройство. Бинты плотно прилегают к чужому корпусу. В нескольких местах – тёмные пятна, расползающиеся, пугающие. Скорее всего, кровь. Свежая. Белоснежные волосы – эти гордые, всегда непослушные пряди – сейчас взъерошены сильнее обычного. До такой степени, что Гию бы сказал нелепо. По-детски небрежно. Неаккуратно так, что сердце сжимается от этой беззащитности. На лице – боль. Не та, что проходит со временем, а та, что вгрызается под кожу и остаётся там навсегда. Его сильная усталость – до костей, до выгоревшего нутра. И фиалковые глаза. Они смотрят на него впервые так вопросительно, что у Томиоки перехватывает дыхание. Там столько всего намешано. Там надежда – хрупкая, только что родившаяся заново, там страх услышать что-то неправильное. там мольба: "молчи, если слова принесут боль". Но и там же – требование. Ответа. Правды. И Томиоке кажется: он сейчас сломается. Окончательно. Разобьётся вдребезги. На мелкие кусочки. Такие острые, что собрать уже не получится никогда. Захватив Шиназугаву с собой. – Позвать Аой? – спрашивает Гию, и собственный голос кажется чужим. Тихим. Сломанным. Он прикусывает губу – до металлического привкуса, до резкой вспышки боли, которая хоть немного возвращает в реальность. Отводит взгляд. Опускает голову вниз, будто шея больше не держит тяжесть всего мира. Не хочется видеть. Как после его слов в чужих глазах рассыплются последние крупицы надежды. Надежды на них. На него. На то, что всё ещё можно исправить. – Не выделывайся, – поджав губы, отвечает Санеми. Голос сиплый, сорванный – будто он не разговаривал днями. Или, наоборот, кричал всё это время, пока был без сознания. Секунда паузы. Тяжёлого, вымученного дыхания. – Сам-то, небось… еле ходишь… Томиока коротко кивает. Не было смысла что-то скрывать. Правда и так написана на его лице – в синяках под глазами, в бледности, в том, как он сидит слишком прямо, потому что любое движение отзывается болью в ещё не заживших рёбрах. Томиока молчит. Не произносит ни слова. Томиока жалеет, что сам начал диалог. – Что там… в итоге..? И у Гию вместе с этим вопросом в момент что-то резко обрывается внутри. Там, где он так старательно держал себя в руках – сжимал остатки воли в кулак, затыкал рвущиеся наружу эмоции ватой безразличия. Сейчас. В это самое мгновение. Слышится отчётливо биение собственного сердца – гулкое, пугающе громкое. Удары ускоряются с каждой секундой, неприятно бьют по ушам, отдаются в висках надоедливой пульсацией. Тошнота подступает к горлу в ту же секунду – резко, соляным комом. Гию сжимает в кулаке край белого одеяла. Ткань мнётся, трещит под пальцами, вот-вот порвётся. Этот вопрос... Вопрос, ответ на который разорвёт душу Шиназугавы в клочья. Без остатка. Без права на восстановление. Томиока знает это. Чувствует нутром – каждой разорванной жилой, каждой сломанной костью. Но врать нельзя. – Шиназугава… мы… Гию не смотрит на него. Будто избегает зрительного контакта. Будто если он увидит эти фиалковые глаза в момент, когда слова сорвутся с губ, то просто умрёт. Прямо здесь. Прямо сейчас. От него ничего не зависело. Он знает это. Он повторил себе это сотни раз за эти дни, пока «сосед по палате» метался в бреду, пока Аой меняла пропитанные кровью бинты, пока в коридоре шептались те, кто выжил. Но ему сейчас так тяжело сказать напрямую. Сразу. Без этой дурацкой, никчёмной паузы. – Мы… По спине стекает холодный пот. Липкий. Отвратный. Рубашка прилипает к позвоночнику. – Чего ж ты медлишь, твою… мать..? – громким шёпотом выдыхает Санеми. Явно не в восторге. От этой ситуации. От Томиоки. От себя – такого беспомощного, прикованного к постели, неспособного даже кулак сжать. Кажется, у Санеми не дышит нос. Ибо он жадно глотает ртом холодный воздух – палата словно выстужена, хотя окна закрыты. Дышит слишком тяжело. С хрипом. С надрывом. Гию набирается сил. Глубокий вдох – лёгкие режет, больно, до слёз. Выдох – медленный, насколько позволяет спазмированная грудная клетка. Он знает, что сейчас произойдёт. Видел это уже. В своём воображении. В кошмарах, которые приходили каждую ночь. — Мы потерпели поражение, Шиназугава… — голос дрожит. Проклятие. Пауза. Самая длинная в его жизни. – Музан жив. И больше он не слышит ничего. Ни неаккуратного шевеления – того скрипа простыней, который сопровождал каждое движение чужого тела. Ни чужого голоса. Ни его дыхания. Тишина. Сплошная, звенящая, вязкая тишина. Он всё же встречается со взглядом чужих глаз. Поднимает голову медленно, будто на эшафот. И казалось, что лучше бы он этого не делал. Потому что от того, что он видит в этих глазах – у брюнета наворачиваются слёзы. В этом взгляде — буря. Настоящая. Ураганная. Смертельная. Там есть злость: такая, что ею можно жечь мосты. Недоверие, будто Томиока только что солгал, и Санеми ищет в его лице подтверждение своей правоты. Непонимание: как? как это случилось? мы же... мы должны были... И ненависть. Всегда ненависть. К нему. За то, что он это говорит. За то, что он выжил, когда другие нет. К Кибуцуджи – за то, что тот всё ещё существует. К самому себе – за собственную слабость, за то, что валяется здесь, беспомощный, вместо того чтобы быть там. Теперь в фиалковых волчьих глазах.. Сплошное разочарование. Ко всему. Ко всем. – С-сука! Крик срывается с чужих губ – хриплый, надорванный, почти нечеловеческий. Санеми слабо ударяет ладонью по матрасу – даже не столько удар, сколько беспомощное падение руки. Он настолько ослаб, что даже кулаки сжать не может – оставшиеся пальцы безвольно расползаются по ткани, бессильные, никчёмные. «Погибли сотни охотников. Я жертвовал жизнью в битве с Высшей Луной, в которой умерли мои товарищи! Мой родной брат, чёрт возьми! И это всё… было зря?» Эти слова не произнесены вслух. Но Томиока слышит их. Каждое. Потому что думал о том же. Каждую ночь. Каждый час. Каждую минуту с того момента, как понял. Гию даже не пытается его успокоить. Что он может сказать? Что-то из дежурного набора фраз? «Всё будет хорошо»? «Мы справимся»? «Это не конец»? Ложь. Сплошная, жирная ложь, от которой хочется выть самому. У самого тело дрожит так, что зубы стучат. Мелкая, противная дрожь – от макушки до пяток, от кончиков пальцев до затылка. Он прикрывает рот ладонью. Отворачивается. Резко, будто его ударили. Лишь бы не смотреть. Как ломается второй человек в этой комнате. Первый, он сам, сломался уже давно. Просто научился стоять прямо на осколках.