У нас не было выбора

Мгх...где я? А еще больше меня волновал вопрос...кто я? Я очнулся в комнате, стены которой были усыпаны картинами: одни висели ровно, другие сбились на бок, будто кто-то их недавно задел. Некоторые были накрыты выцветшими скатертями, словно под ними скрывалось что-то ненужное или нежелательное. Воздух пах старым деревом и сыростью. Я моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд. Это моя комната? Или чужая? Как я здесь оказался? Голова гудела, а мысли путались. На мне была военная форма - зимний камуфляж, местами покрытый засохшей грязью. Я провел рукой по рукаву, чувствуя грубую ткань. Я был военным? Или просто носил эту одежду? На часах застыло время - за двенадцать. Стрелки не двигались, не отсчитывали секунды раздражающим тиканьем. За окном - ни капли света. Тьма висела плотной завесой, поглощая очертания, словно за стеклом вообще не существовало мира. Ни единого звука. Только гулкое, учащенное биение моего сердца, отдающееся в груди. Тревога натянулась внутри, словно перетянутый жгут, грозясь лопнуть от малейшего движения. Как вдруг слышу — потрескивание. Глухое, едва слышное, но настойчивое. Будто старое радио, фонившее за дверью соседней комнаты. Хриплые, неразборчивые голоса тонули в помехах, выныривали из шума, обрывались. Я задержал дыхание, прислушался. Еще один треск, чуть громче. Медленно, осторожно, почти на цыпочках, я приблизился. Кисти вспотели, пальцы легли на холодную дверную ручку. Я толкнул дверь; совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы заглянуть внутрь. Рация, поношенная жизнью и скрепленная скотчем, лежала на пыльной двухъярусной кровати вместе с фонариком. Это была крохотная комнатка, где даже особо не повернешься. Стол был пуст, ни листочка ни ручки. "...эй...? Есть кто...?" Раздался сквозь помехи радио мужской голос. Грубый, со странным акцентом. И мне этот голос...показался знакомым. Родным. "Да, да. Я здесь." Я взял рацию с кровати, собственно как и фонарик, засунув в набедренную сумку. "Саймон? Какое облегчение. Я думал мы тебя потеряли." Незнакомец облегчённо выдохнул. Он меня знал. Он знал мое имя. Саймон. Кто этот человек? "Где ты? Что ты видишь?" "Я-я в спальне...или по крайней мере мне так кажется. Я не знаю, где я." Я огляделся, чтобы снова описать то, что я видел. Мне пришлось включить фонарик, который, к сожалению, оказался бесполезным. "Я...я не понимаю." "Все хорошо, Сай. Я помогу." Голос из рации стал чуть выше, как будто он хотел меня успокоить. "Если ты хочешь выбраться отсюда, тебе придется сотрудничать со мной и следовать моим указаниям. Это ясно?" "Да." На автомате выпалил я. Комнаты сменяли друг друга, одинаковые и безликие. Гладкие, пустые стены, и глухая тишина, которая давила на уши. Единственный, хоть и не самый яркий, но свет, давал мой найденный фонарик, вырывая из темноты куски пространства, прежде чем вновь их поглощала чернота. Я прошёл в следующую комнату. Такая же, как предыдущая. И ещё одна. Сбился со счёта. “Ты должен найти дверь, которая отличается от остальных. Она выведет тебя оттуда.” – твердил голос из рации. “Ясно.” Но ни одна дверь не была особенной. Грязные, дубовые, без опознавательных знаков. Я открыл одну – за ней такая же комната, будто я ходил по кругу. Вторую. Третью. Пустота. Паника начала медленно закрадываться в сознание. Я прижался к стене боком, сжал пальцами переносицу. Может, что-то упускаю? Вернулся на пару шагов назад, прислушался. Только моё собственное дыхание и тихий треск фонарика. В следующей комнате воздух показался затхлее. Запах сожженного дерева. Это что-то новое. Фонарик дрогнул в руках, луч скользнул по стенам. И тут я увидел её – хлипкая, старая дверь с облупившейся краской. Мне даже не пришлось прилагать усилий — она поддалась сразу, скрипнув так, словно предупреждала меня не заходить. Ледяной воздух ударил в лицо. Передо мной уходила вниз лестница. Черные, мраморные ступени. На них была кровь. Густая, застывшая в трещинах, местами размазанная, словно кто-то пытался выбраться обратно, но его все равно тянуло обратно вниз. Я опустил фонарь. Внизу раскинулся лабиринт. Узкие коридоры, уходящие в бесконечность, сплетение стен, покрытых тенью. Вдалеке — крики. Глухие, искаженные, разрывающие тишину. Они точно не были человеческими. Я сделал шаг назад, но быстро понял — выбора нет. Это был единственный выход. Холодные, массивные каменные кирпичи громоздились вокруг, покрытые мхом и чем-то желтым, что неприятно поблескивало в свете фонаря. Я сжал губы, сглотнул, стараясь не думать о том, что это могла быть за слизь. Луч фонаря скользил по стенам, выхватывая неровности, старые трещины и что-то черное, пепельное, напоминающее отпечатки… рук? Я выдохнул сквозь зубы. Все так однотипно. Заблудиться здесь нефиг делать. Даже хлебных крошек не кинуть. Те крики стали громче, они смешались с болезненными стонами и воплями остановиться. Я был словно в аду. Звуки скрежета металла, резкие и невыносимые, вплетались в этот ужас, усиливая давление на уши. Всё это так давило на меня, я не знал куда деться от этих истошных голосов. Я свернул за угол, проведя рукой по шершавой стене. Пальцы наткнулись на старый выступ, похожий на обломанный крюк. В слабом свете фонаря я разглядел на стене что-то вроде детских каракулей, выцарапанных чем-то острым. Буквы были неразборчивы, но взгляд почему-то задержался на них дольше, чем следовало. Выцветшие бумаги с черно-белыми изображениями детей. Пропавшие дети, так невинно и солнечно улыбающиеся в камеру. Им было не больше 15 на вид. И вдруг я дошел до момента - мертвенная тишина. Такая, что я слышал лишь свое дыхание. И я заметил, как оно превращалось в заметный пар изо рта. Холодно. Очень. “Гррх…” Я замер. По спине, как по полю, пронеслось стадо муравьев размером с кулак — зудящий, леденящий рой. Я не мог даже моргнуть. Что-то медленно приближалось сзади, волоча ноги. Топ... топ... шшарк. Я почувствовал её дыхание. Лёгкое, но ледяное, как будто кто-то приложил ко мне пригоршню снега. Оно касалось моей шеи, пробиралось под воротник маски, и всё во мне кричало: не двигайся. Эта тварь стояла вплотную. Я слышал, как у неё хрустят суставы. И только тогда, будто из вредного любопытства или безумия, я медленно повернул голову. Женщина. Молодая. Черные лакированные туфли, леопардовые бриджи, розовый топик, вульгарный, выцветший. Блондинка. Прическа нечто между петушиным ирокезом и помятым веником. Но только вот…С её шеи текла кровь — густая, темная, стекала по ключице, исчезая за тканью. А лица и не было. Вообще. Ни глаз. Ни носа. Ни рта. Только спираль, будто само лицо кто-то скрутил внутрь, как мокрую тряпку. Мясо, вплавленное в себя. И всё же — я слышал, как она кряхтит. Проклято отчётливо. “Эй… ну что там?” Вдруг раздалось из рации, резко, как выстрел. Как же не вовремя. Тварь дёрнулась. Бледные пальцы неестественно сгибались. Кряхтение перешло в хрип… в вой… в вопли. С каждым щелчком её перекрученного тела — всё громче, злее, выше. Я отступил, вжал спину в стену, дыша рвано, стараясь не зашуршать даже воздухом. “Сай, ты тут?” Замолчи. Замолчи, чёрт тебя дери… “Не до тебя сейчас. Ой как не до тебя.” Процедил я сквозь зубы себе под нос, глядя, как она начинает медленно поворачиваться ко мне. Она начала поворачиваться. Сначала — корпус, рывком, будто на шарнирах. Затем таз, скрипя и щёлкая, развернулся в противоположную сторону. Ноги остались на месте. Носки туфель крепко упирались в пол. Но она уже стояла ко мне затылком вперёд, спиной ко мне — и одновременно лицом. Вернее… тем, что должно было быть лицом. Её тело хрустнуло снова — и с тихим, каким-то влажным звуком, одна из ног выгнулась назад. Колено под странным углом — словно эта тварюка собиралась шагнуть, но в обратную сторону. Она двинулась. Шаг… ещё один. Каждый шаг отзывался сухим щёлк. “Блять…” Сорвалось с губ. Я попятился в сторону. Рация продолжала фонить в ее присутствии, и я был готов разбить ее к чертовой матери. А потом она заговорила. Голос был… не её. Детский. Тоненький, дрожащий, как будто кто-то прогонял его через испорченную плёнку: “Ты не знаешь, где мои глаза?..” Я застыл. Челюсть сжалась. Я слышал, как сердце в моей груди отсчитывало свои последние глухие удары. “Что ты смотришь?” Уже другим голосом. Грубым, мужским. “НЕ СМЕЙ НА МЕНЯ ТАК СМОТРЕТЬ!” И в этот момент фонарик моргнул. Раз. Два. А на третьем она исчезла. Рация в какой то момент тоже перестала фонить. Я остался стоять. Один. В этом жутком коридоре, полном следов чужих криков. Свет фонаря больше не дрожал. Одна минута. Я позволил себе отдохнуть лишь на минутку, прежде чем сделать шаг. Второй. Медленно, почти на цыпочках. Оглянулся. Было темно и пусто. Я шагал вперёд, лишь бы выбираться из этого коридора с листовками, глуша дрожь в коленях, пока коридор вдруг снова не затих совсем. Даже капли воды больше не слышно. Только сердце, гулко. Пауза. Тишина. Стены будто сжались, прислушивались ко мне, ожидали моих решений. Я выдохнул. И тут. В темноте позади меня — шаги. Быстрые. Слишком быстрые. Я обернулся — и она уже была там. В прыжке. Разорванная, с выгнутыми назад руками. Та же тварь без лица. С воплями чужих голосов. Я бросился бежать, так сильно, как только мог, почти вслепую, спотыкаясь на поворотах, хватаясь за шершавые стены. В горле горело от рваного дыхания. Один из коридоров оказался тупиком. Почти. Справа — узкая дверца, низкая, с облезлой металлической ручкой. Я влетел туда, не раздумывая, захлопнул дверь и забаррикадировался каким то пустым шкафом, который стоял рядом. Снова блаженная тишина. Но монстр не отставал. За дверью снова я слышал ее топот. Громкий, тяжелый, словно стадо гиппопотамов пробежало. Потом остановка. Она там принюхивается что-ли? Я вжался в стену, боясь даже моргнуть. Сердце билось где-то в горле, а легкие горели от недавней гонки. Еще секунда, и бег скрылся в пучине лабиринта. Потеряла меня? Комната была крохотной. Но была заполнена разным барахлом. Двухъярусная кровать, покосившаяся и грязная. Под ней — картонные коробки, пустые бутылки с выцветшими этикетками. Рядом валялись разбитые часы с оторванными колокольчиками и разбитым стеклом. Куча скомканных бумаг у письменного стола, которые уже не помещались в заполненную урну. Пахло сыростью. И старой кровью. Я медленно скатился по стене на пыльный пол. Руки дрожали. Неужели такие твари были по всему этому лабиринту? И как мне тогда быть, без оружия? “Саймон? Л-ти?” “Черт-!” Я подпрыгнул, когда резко раздался голос из рации. Проклятая штука! Где она? Я судорожно поискал ее на полу, взял, поднес ее ко рту и нажал на кнопку. “Да, я тут.” “Фух. Я думал, мы тебя потеряли.” Сказал он это снова. Чуть запыхавшийся, с лёгкой фальшью в интонации. Кто эти, “мы”? Есть кто то еще помимо него? А что он еще знает…обо мне? Почему я все забыл? Шаги за стеной давно стихли, но липкое ощущение чужого взгляда не отпускало. Словно тень осталась в углу, вне поля зрения. “Где ты?” Прошипел голос в рации, но уже тише, осторожней. “В какой-то комнате.” Коротко бросил я. “Укрылся.” Рация зашипела, как будто что-то мешало сигналу. Электрический скрежет глушил частоты. Минуту ничего, только фон, а потом — тишина. Я пытался до него дозваться, но он больше не отвечал. Черт. Черт, черт, черт-! “Так, Саймон, соберись.” Я сжал переносицу между пальцев и сглотнул. Сейчас хотя бы живым надо остаться. Спустя короткую передышку я медленно поднялся с пола. В горле першило от пыли, но фонарик, к счастью, всё ещё работал. Луч света дрожал вместе с рукой, пока я подходил к старому столу, покрытому толстым слоем грязи и бумаг. Бумаги… бумажный хлам… Вот — канцелярский нож. Не бог весть что, но лучше, чем голыми руками. Я проверил его лезвие: ржавое, но ещё острое. Рядом валялись бинты, бутылёк со спиртом и пара шприцев, всё ещё в упаковке. Находка. Я рассортировал всё по подсумкам — аптечку наполнил спиртом и бинтами, шприцы оставила при себе. Никогда не знаешь, что пригодится. Взгляд зацепился за оборванные страницы, приклеенные к стене скотчем. Я направил на них фонарик. Пожелтевшие, как пергамент, с кривым, беглым почерком, будто писали в спешке — или в страхе. Подошёл ближе. - Дневник наблюдения 01 - 05:17, 30 апреля 1995 г. Он опять прячется в шкафу. Думает, если дышит тихо — я не замечу. Маленький умник, как мать. Сегодня на кухне уронил тарелку. Говорит: “случайно”. Ага. Я тоже случайно потратил день на поиски работы и пришёл домой с пустыми руками. Никто за меня не извиняется. Никто не гладит по голове. Пытается смотреть дерзко. В глазах всё ещё злость, не страх. Это плохо. Он должен научиться бояться. А пока — упрямится. Прямо как его мать, когда я ей говорил не спорить. А эта дура себе назло делала, вот и получала по заслугам. Я нахмурился. Это писал явно мужчина… взрослый, возможно, средних лет. Холодный, озлобленный. В каждой строчке — злоба, как ржавчина, просочившаяся сквозь бумагу. На стене были и другие листы. Точнее, обрывки. Я пытался на них что то прочесть, но ничего толкового. Разве что я наткнулся носком берца на осколки стекла. Разбитые часы. Я взял их в руки, осторожно, чтобы не испортить перчатки об острые углы. Вытрусил маленькие стеклышки изнутри на пол и осмотрел их. Черные, на полу валялись серебряные колокольчики. На них было то же время, что и в записи. 17:17. Время загадывать желание. Хах. Я бы загадал выйти отсюда живым. Только не уверен, что этот лабиринт работает по таким правилам. Стрелки часов щелкнули в моей руке, будто что-то в них всё ещё жилo. Я сжал их чуть крепче. Пружинка зашевелилась или показалось? Чёрт с ними. Осторожно положил их на стол, рядом с дневником. Всё это выглядело слишком... личным. Будто я влез в чей-то кошмар, но не как гость - как напоминание. Как часть чего-то. Фонарик стал мигать. “Только не сейчас.” Прошептал я и хлопнул корпус ладонью. Загорелся. Слава богу. Медленно обошёл комнату, провёл пальцами по стене - кое-где обои были содраны. Гвозди вбиты наугад. Крючки, от которых что-то давно сняли. Картины? Фото? Остались только следы. Прошло, наверное, часа два. Или десять. Здесь не было времени. Только дрожащий свет, который постепенно гас в батарейках фонаря, и скрип под сапогами. Стук сердца как метроном бьётся о грудь. Я прошёл дальше по коридору, он шёл вниз, прямо в узкую, гнилую темноту, с облезшими трубами вдоль стены. Стены были влажные, а воздух был сырой, с привкусом ржавчины и плесени. Или гнили. Или ещё чего хуже. Свет фонаря лениво скользнул по потрескавшейся деревянной поверхности. Дверь. Потёртая временем, будто бы прогнившая от чужих исповедей, от боли, впитавшейся в щели между досками. На табличке подслеповато блеснули буквы: «Кабинет психолога». “Ну конечно. Прямо то, чего мне не хватало.” Толкнул дверь плечом. Скрип раздался протяжный, визгливый, и я вошел, остановился на пороге. Помещение казалось нормальным. Чересчур вылизанным. Чистый диван, целое кресло, стол без пыли. Я сделал шаг, потом ещё один. Чуйка подсказывала: осторожнее, это все ненастоящее. Подозрительно целое. На столе лежал диктофон. Старый, кнопочный, с уже вставленной кассетой во внутрь. Я затаил дыхание на несколько секунд, прежде чем нажать на красную кнопку Play. Раздался щелчок. «Меня зовут Саймон. Саймон “Гоуст” Райли. На данный момент мне 24. Место рождения - Манчестер...» Я застыл. Звук ударил в грудь, как приклад. Это был мой голос. Необработанный. Голый. Но не я. Моложе. Сломанный где-то между фразами, даже если звучал уверенно. Или, наоборот, именно потому и был сломан. «…Сегодня я впервые сказал это вслух. Что он делал. Что я чувствовал. Как я смотрел на мать, когда она вытирала кровь с губ. Я хотел защитить её. Но я был ребёнком. А он... он был громом. Всегда. Неважно, говорил он или молчал - он был громом.» Дальше была тишина. Только дыхание, медленное, затяжное, будто я на том конце боялся, что если вдохну чуть глубже, то разрыдаюсь. Но нет, вместо этого я рассмеялся, скрипя зубами. Это был противный звук. Раздался еще один щелчок. Конец записи. Я медленно опустил диктофон обратно на стол. Руки снова дрожали. Но в этот раз не от страха. От... узнавания. От этой странной формы памяти - не той, что сидит в голове, а другой, а глубинной. Практически клеточной. Та, что дремлет где-то под рёбрами, и вдруг просыпается, царапаясь изнутри. День? Два? Я не знаю. Здесь невозможно считать время. Этот “приятель” больше ничего не говорил. Батарея фонаря умирает, свет всё тусклее. А путь вперёд как кишка мёртвого зверя. Слишком узко, слишком сыро, и воняет кровью. Каждая дверь как исповедь, за которой я скрываюсь от чудищ. Каждый диктофон - мой голос, и чей то женский, которого я не помню. Каждый клочок бумаги, каждая зарисовка - как след от моей руки, но я не узнаю почерк. Как будто это писал кто-то другой. Меньше. Уязвимее. Вот приклеено к стене куском изоленты. Картон. На нём рисунок: мальчик с черепом вместо лица. В руках у него был плюшевый медведь. Вокруг - монстры. Сказочные на первый взгляд. Но у каждого - лицо взрослого. Один с сигаретой, второй с бутылкой, третий - с ремнём. Подпись дрожащим детским почерком: "Они говорили, что я всё выдумал." Я опустился рядом, скатился по стене чтобы не стоять. Чтобы не убегать. Чтобы дать этой правде - дожечь меня. Я чувствовал себя тем мальчиком. С черепом вместо лица. Без имени. Без опоры. Саймон Гоуст Райли. Человек без лица. Солдат без прошлого. Но лабиринт... он помнит всё. Он не забыл. Иногда я думаю: может, это и есть чистилище? Здесь нет огня. Нет пыток. Только... память. Живая. Бесконечная. Она шепчет из вентиляционных шахт. Глядит сквозь трещины в штукатурке. Пишет письма твоим почерком, вкладывает в твои ладони диктофоны с голосом, которого ты боишься. И ты читаешь. Слушаешь. И молчишь. Потому что знаешь — это правда. Ты знаешь этот голос. Ты помнишь эти слова. Ты видел эти сцены — через щели шкафа, между пальцами, закрывающими глаза. Я стал Гоустом. Но тени прошлого... они всё равно меня видят. Я иду, потому что другого выхода нет. Потому что, может быть, в самом конце — будет не просто дверь. А выход. С собой. Но… Я устал. Открыв очередную дверь, я поскользнулся и упал. Мягкая, зеленая трава коснулась моих рук. Это…поле? Оно было большим, таким свободным, а запах белых маленьких цветов с красными маками витал в свежем воздухе. Воистину прекрасный запах. Но после многочисленных попыток найти нужную дверь, я все еще ожидал подвоха. Может, кто-то нападет сзади? Или я снова наткнусь на то, что подавлял в себе? Но сколько бы я там не находился, лишь один ветерок касался моего лица в маске, обдувая летним холодком. Я сел на один из цветочных холмов, поджал ноги и обхватил их руками. Впервые, наверное, в этих бродилках по лабиринту я смог наконец-то расслабить плечи. “Знаешь, Гоуст.” - Внезапно раздался эхом тот же самый женский голос, который я слышал изредка в записях. Теперь он был спокойным, хриплым, а не разрывался на отчаянный крик. Я осмотрелся, но никого не увидел рядом с собой. “Когда я умру, я бы хотела, чтобы ты похоронил меня на этом цветочном поле, не прикрывая иссохших век. Хотелось бы и на том свете видеть, как цветет и пахнет природа и то, как здесь становится спокойнее.” “С радостью.” - Раздался мой голос. Опустив руку на траву, я нащупал что то твердое рядом с собой: пачка сигарет. Я нахмурил брови и взял их, провел большим пальцем по корешку и открыл крышку. Вишня и шоколад. Этот приторный запах я вспомнил, когда…пил с какими то людьми в баре. Смех, шутки, но потом сместилось серьезным разговором о неком…Макарове и его людях в какой-то стране. И ох…те голубые глаза. Они ничем не отличались от ста тысяч таких глаз, но они были единственными. Те небесно голубые глаза, что так смотрели на меня… “Ты снова куришь.” Раздался голос. Тот же, что говорил человек по рации, но теперь более…живой, и грубый. Я медленно повернул голову как раз тогда, когда рука этого человека взяла сигарету с моих пальцев. Воздух сперло. Я смотрел на этого родного мне человека…и не мог поверить. Не мог узнать. “Саймон…” Господи боже. Этот голос…Эти глаза. Эта улыбка. Как же, черт побери, он тепло улыбался для мертвеца, прикуривая сигарету. … “Гоуст, что ты творишь– погоди!!” Юлия сидела рядом с ним на коленях, вырывая из его рук охотничий нож. “Ты совсем себе мозг кислотой проел?” Она взяла первую попавшуюся тряпку и антисептик, а затем крепко обмотала его порез на запястье, который он хотел уж было провести вдоль. “Только попробуй, блять, этой дурью маяться, я тебе покажу где ебаные раки нахуй зимуют.” Процедила она, явно нервничая и переживая за напарника. Она посмотрела на Гоуста и поджала губы. “Что случилось?” ”Юлья…я…” Запинаясь, Саймон посмотрел на нее, и взгляд невольно уставился на ее голубые глаза. Те же, черт возьми, небесно голубые глаза, как когда-то смотрящие на него Соупа. Его горло сжалось, он едва смог выдавить из себя жалобное: “Прости.” “Так…вот что произошло, да?” Женщина искоса глянула на напарника. Брови нахмурились, образовав маленькую складочку, когда он медленно кивнул. “Я знаю, что это было необходимо, но…” Гоуст выдохнул и сомкнул веки. Он медленно скрыл лицо руками, поморщился от резкой боли, и так же неспеша спустил их вниз висеть между согнутых ног. Полковник молча сидела рядом с ним несколько минут, пока лейтенант приходил в себя. Она обняла свои колени и прижалась губами одного из них. Воздух в этом убежище на одну ночь казался тяжелее. Слишком много несказанного висело между ними. Твари все ходили вокруг да около возле окон. Юлия молчала не из равнодушия. Просто знала: сейчас не время давить. Гоуст провёл ладонью по лицу, словно хотел соскрести с него вину. “Мне казалось, я сильнее,” глухо сказал он. “Ирония, да? Снайпер с руками, дрожащими, как у наркомана на отходах.” Юлия выдохнула сквозь нос, дернулась, будто хотела ответить колко, как это обычно и бывало. Но вместо этого потянулась за сигаретой. Не зажигала, просто крутила её пальцами, как бы о чем то задумалась. “Ты не один такой.” Бросила она, не глядя. “Да ну?” Он усмехнулся горько. “Ты, Юль, из тех, кто держит всё на себе, зубы сжав. Не верю я, что ты когда-то вот так…” “Резалась?” Перебила она резко. “Резалась. Кололась. Нюхала. Ванну кровью залила своей, когда…” Полковник замолчала и поджала губы. Она перестала крутить сигарету между пальцев. “Я думала, ты самый сильный здесь.” Гоуст поднял взгляд. Медленно. Как будто она ударила его по лицу своим выговором. “У тебя…” “Была жизнь?” Снова перебила она, на этот раз тише. “Не особо. Родители были под кайфом с тех пор, как бабка сдохла. Мне было пять. Пять, блять! В десять я сбежала к сестре. Там хоть и были свои ссоры…но это всяко лучше, чем там. В семнадцать…сама подсела на все это, как они. В девятнадцать - аборт в грязной ванне в ледяной воде, и вроде вешалкой, так как какой-то придурок решил воспользоваться телом девчонки в припадке. Потом клиника. Сдала своих недородителей ментам. Потом армия. Потом сестра в дерево. Два брака впустую. Потом пацан…в петлю.” Молчание. Даже хриплые, почти кричащие звуки мутантов будто на те, давящие на мозг, минуты замолчали. "Ты выжила." Наконец сказал он. "Нет. Я просто не умерла." "Это одно и то же, если мы всё ещё здесь." “Потому что, блять, у нас не было выбора, Гоуст. Ни у тебя, ни у меня.” Она наконец зажгла сигарету с четвертой попытки. Окурок затрепетал от её дрожащих пальцев. “…И сейчас я понимаю…У меня сейчас только ты и Саша. Больше никого.” Гоуст потянулся к ней и положил ладонь на её плечо. Он неуверенно сжал его. “Прости.” “Не тебе просить прощения.” Буркнула она, смахивая пепел. “Просто... сиди рядом. Пока не рвануло у кого-то из нас башню совсем.” Тихое хихиканье срывалось с губ взрослых, пока они пили припрятанный из рюкзака бурбон в пластиковых стаканчиках. На удивление после их серьезного разговора, они смогли припомнить веселые моменты из своей жизни, которые доселе никому не говорили. “Он правда сломал себе мизинец, сделав кувырок?” Юлия фыркнула и сделала глоток алкоголя. “Я не буду тебе лгать.” Ухмыльнулся британец, тоже сделал небольшой глоток и повернул голову к женщине рядом с собой. Когда они снова встретились взглядами, между ними возникла минута молчания. “Что-то не так?” “Нет-нет, просто…” Саймон поджал губы. Он поставил наполовину пустой стаканчик рядом с собой и двинулся поближе к Юлье. “Ты не будешь против, если я сделаю вот так?..” Мужчина наклонился, выпрямил ноги и лег спиной вниз на колени напарницы. Он хихикнул, увидев ее мордашку в морщинках, и с выпученными глазами как у мопса. “Ты…емае.” Полковник сморщила нос и цокнула языком. На ее лице невольно промелькнула кривая улыбка. Бросив пустой стакан к горе просроченных упаковок препаратов, Юля оперлась руками на пол и уставилась вниз на немного пьяного англичанина. Она и сама была пьяна, так что стала немного нежной со спутником; ее поглаживания по голове, мычание какой то мелодии под нос - все это было так непривычно для них, необычно для него. Необычно, но в какой то степени приятно. Словно заботливая мама, коей у Саймона давно не было, успокаивает свое чадо после кошмара. “Гоуст?” Старушка тихонько позвала его, проведя большим пальцем под его глазом, задевая череп, пришитый к балаклаве. “Ты чего это расклеился?” До него не сразу дошло, что горячие слезы накатились на его очи. И на удивление…он принял это; вместо того, чтобы отгораживаться и говорить всякую чушь, Саймон перевернулся набок и скрутился так, чтобы уткнуться носом в живот рыжей бестии. “Просто…продолжай то, что ты делала.” Пробормотал он приглушенно. И даже несмотря на этот милый конец истории…эти двое даже не догадывались, что их подслушивало позади них.