У нас не было выбора

Во мне что-то живёт. Что-то…страшное. Я не знаю, как это назвать. Только одно слово подходит. Ревность. Оно громкое. Очень. Шуршит где-то под кожей, как будто когтями скребётся изнутри. Я чувствую, как оно шевелится. Больно. Больно, больно, больно! Болит всё - сердце, руки, даже кончики пальцев. Горло сжимает, будто кто-то невидимый душит. Дышу - и будто глотаю воздух ртом, как рыба. Оно говорит. Шепчет прямо в ухо. Шепчет, что я боягуз. Что она могла быть со мной. Если бы я только… Если бы я не боялся. Если бы подошёл. Если бы убил этого… Гоуста. Нет! Нельзя его слушать. Это не я. Это оно. Оно смеётся. Громко. Смеётся и кричит, что я слабый. Что я ничего не могу. А потом - заставляет. Заставляет смотреть на Гоуста и думать плохое. Заставляет… двигаться, дышать не так, как я хочу. Руки дрожат. Я не понимаю, это я или эта тварь внутри меня. А потом становится страшно. Очень. Потому что я вижу своё отражение - и не узнаю себя. Бабушка…дедушка…мне страшно… Хоть кто нибудь... … В тот день было прохладно. Бабушка жарила блинчики на плите в летней кухне, а деда колол дрова в печку. Жучка, так звали нашу собаку, с охотой жевала свиную косточку во дворе, в своей будке с ярко оранжевой крышей, которую мы с дедом украсили разными деталями и листочками. Скоро зима…родители приедут, надарят подарков, снова соберемся все вместе. Скучаю по своей маленькой сестричке, которая только недавно увидела этот свет. У нее такие крохотные пальчики, в десять раз меньше моих! Запах старых книг и чего то такого, пыльного, витало в воздухе моей комнаты без окон. Я что то замычал, высунул нос из одеяла и вяло поплелся к двери, предвкушая испить тепленького молока с маслом. О как сказал. Но все изменилось. Я услышал взрыв где-то далеко. Потом дом зашатался. Я упал, ударился боком о кровать и почувствовал, как всё внутри горит. Грудь сжимала, дышать было трудно. Я хватался за горло, а одеяло сползло на пол. Потом…дедушка оставил меня в погребе и запер дверцу. Сказал: “Сиди тихо.” Было темно. Темно и страшно. Я слышал, как бабушка кричала ему что-то наверху, но слова расплывались, будто под водой. Жучка лаяла где-то далеко. Долго, отчаянно. Потом вдруг…тишина..и… Потом появился он. “Они бросили тебя…оставили одного, а сами сбежали…” Нет. Нет, не правда. Они вернутся. Обязательно. Они не могли… Они просто спрятались. Или уехали за помощью. Скоро придут. Обнимут. Но тьма не уходила. Она казалась вечной. Я царапал себя. Кожа саднила. Мое тело схватывало спазмами. Я кричал, срывал голос, звал бабушку, надеясь услышать родной, хриплый, но такой теплый голос. Который скажет, что сейчас откроет. Скажет, что все уже прошло. Но я слышал только хрип. Сначала тихий, потом… будто кто-то ползал по стене. Как муравьи. Как будто потолок трясся от тяжёлых шагов. Страшно. Так страшно, что я иногда забывал дышать. И вспоминал об этом только тогда, когда легкие горели от недостатка кислорода и схватывало горло комом. Я ел, что находил. В банках была консервация. Я грыз крышки, пока зуб не треснул. Потом еще нашел небольшую заначку со свертком бутеров и воды. Еда уже была с плесенью. Вырыл маленькую ямку в углу, чтобы… ну… ходить туда. Пахло ужасно. Хотелось вылезти. Хоть на минуту. Где же бабушка? Где Жучка? Я давно…не слышал ее лая. Я тихо плакал. Хотя папа говорил, что мужчины не плачут. Что плачут только слабаки. Но я не мог. Не мог больше держаться. "Да держи же аккуратно!" Внезапно услышал я голос во мраке. Чей это голос? Никогда не слышал его раньше. "Кто из нас ведет? Ты. Вот и веди аккуратнее, а не на меня стрелку метай!" Второй. Такой грубый. Мне хотелось вздрогнуть от него, но тело не слушалось. Я очнулся на чем то мягком. Царапины щипали. Они были в бинтах, а я в чужой, огромной одежде. Было…тепло. “Эй, уже очнулс'яа?” Снова этот грубый голос. Я вжался в угол позади себя, и увидел огромного человека. У него…у него была маска. Это был череп? Настоящий? Где я? Где бабушка? Где дедушка? Здесь…было тепло. Темно…но тепло. Это он меня сюда притащил? А тот второй голос…он чей? Человек в маске повернулся ко мне спиной. Я попытался встать, чтобы…сбежать. Но почувствовал натяжение на запястьях. Я в наручниках? Что происходит? В следующий момент ко мне подсела женщина. Красивая, несмотря на морщины. "Вот так неожиданность первого калибра." Да, значит, это был ее голос… "Где мои бабушка с дедушкой? Что вы с ними сделали?" "Они...далеко. Уехали за помощью, а нам сказали тебя оберегать." “Врет. Она врет. Бросили. Они бросили тебя!” "Я Юля, рядом со мной - Гоуст. Не бойся, окей? Мы тебе вреда не причиним, если не будет необходимости." "Сашенька значит.Что-ж, Александр, добро пожаловать на борт." Саша. Сашенька. Сашуня. Так называла меня…эта женщина. Юлия Дубинец. Она была строгой. Иногда чересчур. Но… в её строгости было что-то правильное. Родное. Как будто она знала, что делает. Как мама, которая выдаёт подзатыльник, но потом укрывает одеялом и шепчет: «всё нормально, малыш». Она пыталась меня задобрить маленькими подарками: то шоколадкой, то орешками, батарейкой для моего фонарика, носками, которые она нашла на складе. Всегда делала вид, что это «случайно осталось лишнее», или «зайчик попросил отдать». А глаза выдавали её - ей просто хотелось, чтобы я не боялся. А этот…Гоуст…оказался не таким уж и страшным. Даже если у него маска… Кхм. Но когда он пытается говорить по-русски… Господи, у него такой смешной акцент, что не знаю, смеяться мне, или плакать. С тех пор мы жили вместе в, как оказалось, бункере. Прямо как…в Сталкер? Там ведь были бункеры? Не помню точно. Бункеры…звучит прям как бургеры. Ахах. Вот бы сейчас поесть… Время шло. Дни путались с ночами. И я часто ловил себя на вопросе: Почему бабушка и дедушка оставили меня этим людям? Где они? Смогу ли я снова увидеть маму? Сестренку? Когда они вернутся за мной? И… вернутся ли вообще?.. Я хочу домой. Очень хочу. И иногда этот конченый бункер казался клеткой. Пусть и тёплой. Пусть и безопасной. Но всё же клеткой. Юля никогда не выпускала меня наружу. Срывалась на меня, когда я просил выйти хотя бы на минутку. Я поначалу думал, что все то, что она говорила мне раньше было фальшью, чтобы… ну типо, держать меня в заложниках? или это типо какая-то ненормальная опека и ответственность. А потом я узнал почему. “На поверхности монстры.” Сказал мне как то Гоуст, пока чистил пистолет. “Некогда люди, которые из-за радиации стали…чем то, что в фильмам ужасов даже не снилось.” Я не совсем понимал, что он тогда имел ввиду. Все еще считал, что вешают лапшу на уши. Совсем чуть-чуть. Мгновение. Юля выносила тело. Оно… уже не было человеком. Она бросила его в огонь, и Гоуст сразу захлопнул дверь, чтобы я не видел. Но я успел. Я успел увидеть эти глаза. Гнилые. Стеклянные. Но такие..голодные. Это было…ужасно. Мерзко. Эти…глаза…они так и пялились на меня. Значит…во мне…в меня село что-то похожее? Как? Почему я ещё в себе? И вообще - я ли это? Чьи мысли бродят внутри моей головы? Почему ночью я слышу не свои мысли, а… чужие? Скребущиеся. Холодные. Чьи?.. "Ты мой." "Мой сосуд." Господи. Господи боже. За что? Почему я? Что я сделал? Где согрешил? В том, что лук не ел и выколупывал из супа? В том, что физ-ру прогуливал? В том, что вместе с дедом втайне от бабки пиво в гараже пил? "Хватит ныть, щенок." "Я голоден." "Убей. Убей кого то." Нет. Нет! Не могу. Не хочу! Я должен держаться! Я Александр Свириденко! Я Санька! Алекс! Я - это я! А не это...все. Но я проигрываю. Я чувствую. Иногда, когда...тетя Юля и Гоуст уходили...Он рвал меня изнутри. Все рвал и рвал, истошно орал. Ждал, пока я поддамся. Пока в очередной раз расколюсь. ...Я хотел пойти с ними. Хотел показать, что со мной. Но нет. "Только попробуй." - Рычал он. - "Тебе эта жизнь покажется раем, щенок." И каждый раз. Каждый, сука, раз он занимал мою голову, когда Гоуст закрывал дверь. Как Люцифер из Сверхъестественного, после, по-моему, спасения Сэма из клетки. Только это было хуже. Намного хуже. А потом… “Алекс, пока нас не было... Ты ничего странного не слышал? Может, шорохи в стенах?" Я поднял взгляд. Нет. "...Ничего такого." Мне нельзя было говорить. Он сдерживал мое горло. Будто под моей кожей находилась его мерзкая, бледно-желтая рука, и душила меня. Я должен был плясать под его дудку. "Точно?" Переспросил Гоуст, и от его взгляда мне стало еще страшнее. Он сдавил мое горло чуть туже. "Может, ты просто не придал значения?" “Вот же настырный.” “Еще не время.” Я опустил голову. Сердце ухало в ушах. "Нет... Я был здесь всё время. Я бы сказал, если бы что-то услышал или кто-то пришёл." Блять. “Молодец. Хороший щеночек.” Гоуст прищурился. Он пытался прочесть меня. Проверял, не вру ли я. "Хорошо." Сказал он, и это “хорошо” звучало как приговор. Я почти сжался в ту кровать, когда он поднялся. "Если что-то вспомнишь, сразу скажи. Это стоит наших шкур.” Ах, как же мне этого хотелось. Только тогда он отпустил меня. … Потом мы решили уйти. Уехать подальше отсюда. Приближалась очередная буря. И тогда Ревность начал проявлять себя. Эти…взгляды. Между Гоустом и Юлей. Эти слова. Шепот у уха. Прикосновения. Похлопывания по плечу. Держание за руку. Они блять даже спали в обнимку. Они… вместе. А я… нет. Это так действовало на нервы. Ревность шептал мне: убери его. Убери - и она будет с нами. Заманчивое предложение, но… Причина, по которой Ревность хочет завладеть ею… “Из нее выйдет хороший сосуд.” “Мои дети будут довольны. В ней будут хорошие условия.” Это я услышал, пока Ревность думал что я дрых. Как он пропустил это не знаю. Но больше меня волнует безопасность Юли. Они даже не могут представить, что с ними может произойти… Если я только посмею сорваться… Меня спасают маленькие посиделки в темноте, в каком-то закудахлом подвале, когда Юля раздает нам по печеньке и стаканчику чая из термоса. Тогда мне становится по-настоящему спокойно. Будто я вернулся в то время…когда мы собирались за одним столом, полным еды. Я, папа, еще беременная мама, бабушка, дедушка. Мурка трется о ноги, а я тихонько даю ей кусочек курочки. Это веселье, покой. Сменяется тишиной. Сменяется страхом, что другие найдут. Загрызут, и даже косточки не оставят. Но потом Юля приобнимет меня за плечи, а Гоуст ухмыльнется под маской. И…на душе легче становится. Все вокруг затихает. … “Саша. Сашенька.” Услышал я сквозь сон голос тети Юли. Я медленно приоткрыл глаза. На плече я увидел ее теплую ладонь. Мы были все в той же аптеке. Медикаменты повсюду разбросаны, полки перевернуты, стекло разбито. Я лежал на рюкзаке и крепко обнимал его. “Нам пора выдвигаться. Нужно найти машину. Здесь явно не безопасно, что даже город меняется и люди пропадают. Делать тут нечего.” Гоуст поменял магазин на автомате и дернул за рычажок, встал рядом с окном. Осматривал улицу. Вскоре мы вышли из этого убежища. Нас настигла буря, потому мы шли почти наощупь в противогазах и этих ужасно тяжелых комбинезонах, что мы нашли в прошлый раз. Слепой крот решил стать аватаром. Монстров было меньше, чем ночью. Дороги и дома стали прежними. Даже…Ревность как то стал тише. “Я голоден. Пойдем убьем кого нибудь.” Ну вот. Накаркал. “Ты глухой? Не заставляй меня ждать, щенок. Ты знаешь, как я это не люблю.” Я сжал зубы. Он не вовремя требует что-то от меня. И, кажется, Гоуст это заметил. “Мне…нужно отойти. В туалет хочу.” Стоило попробовать. Но, бля, куда сходить, если буря началась? …Тупая отмазка. Юля повернулась. Она посмотрела то на него, то на меня. “А ты потерпеть никак не можешь?” “К сожалению, нет.” Я заметил, как ее грудь поднялась при глубоком вдохе. Да, я тоже не в восторге. “Пойди с ним. Я постою на страже.” “Я надеюсь, ты ни в какую пизду не запрыгнешь, пока мы отойдем?” Гоуст наклонил голову к ней, и я заметил, как за противогазом ее лицо исказилось возмущением. Будто я и до этого матов не знал. Но его скрытую тревогу…я понимаю. Вчера он почти вышел из себя, когда она внезапно пропал. Даже Ревность не знал, где она, или..не хотел говорить. Это было страшнее, чем напороться на монстра. Я блять чуть на месте не обосрался, когда он в порыве злости шотнул трехметровое чучело с 6 конечностями. Хотя он даже нас не видел. “Очень смешно.” Дернулась Юля и указала на ближайший угол, за которым была дверь. Типо в подвале ссать предлагаешь? Я пошел первым, Гоуст за мной следом. Я повернул голову, и через плечо увидел, как он косит взгляд за плечо, где тетя стояла. “Смотри, как он смотрит на нее. Между ними явно что-то есть. А знал ли ты, что было…” “Мне не интересно.” Шикнул я. Гоуст повел меня к той двери. Достал дозиметр и прицепил его к ремню. Дуло его автомата первым встретило темноту щели, потом фонарик. А потом меня уже и след простыл. Первое, что увидел перед собой после побега - небо. Серое, тягучее. Облаки создавали одно полотно шерсти. Стая птиц в пирамидке. Потом то, как я держу еще живого голубя в руках, комок тепла, который дергался. Пальцы сжимали сильнее, чем я хотел. Слишком сильнее. Как отрываю ему крылья под агрессивное урюрюканье и хрип птички. Зубы впились в плоть, рвали сухожилия. Вкус металла, соли и чего-то липкого. Я давился перьями, но мое тело не слушалось. Я обгрызал лапки, хрустел костяшками голубя. Кровь стекала по подбородку. Мне хотелось блевать. Глаза закатывались, а горло дергалось от рвотных позывов. Мои…если можно так назвать, руки, проталкивали внутренности прямо в глотку. Я не чувствовал пальцы. Только тепло. И боль. И то, как внутри меня кто-то другой дышал, смеялся, наслаждался. Ревность…упивался не только голубем. Но и тем, насколько мне хуево. Потом на мне снова был противогаз. Костюм, естественно, был покрыт кровью, потому что “вылизывать я могу лишь с твоего лица. Так вкуснее. А твоя одежда не мои проблемы.” Вот так отмазка. Я спустился с крыши панельки по лестницам, прыгая с одной стороны на другую. На ступеньках нога пару раз соскальзывала, потому что пальцы ног никак не могли вспомнить, в каком ритме надо ходить. Было так высоко…но это всяко лучше, чем одним прыжком кости ломать. Правда, с крыши подъезда было интересно прыгать с друзьями. Сделал шаг и переулка. Осмотрелся, и, вроде как, никого не было. Со мной был лишь охотничий нож, бронежилет под костюмом и маленькая икона. И как то смелости мне весь комплект не прибавил. Я шел по тропинке, в сторону той машины, что мы спрятали при приезде в город. По-моему она была спрятана рядом с кирпичной развалюхой…только где это…тут одни одноэтажки, скрытые в тумане. Под костюмом мышцы дергались сами по себе, короткими подвывернутыми спазмами. Горло саднило. Каждые пару шагов я оборачивался. Не потому что слышал что-то. Наоборот. Тишина была слишком давящая, но при этом слишком гладкая. После того, что творилось, она казалась не тишиной, а паузой перед чем-то чужим. “Ты, блять, издеваешься? Где ты успел его проебать?” О. Связь по рации восстановилась. Видимо, Гоусту приходится несладко. Да и мне скоро тоже будет. Держись. Спокойно. Не показывай виду. “Т-теть Юль?..” “Мать честная! Саша, где ты?” Ее ответ был мгновенным. “Я…тут церковь стоит. Синяя такая.” “Синяя церковь?” Я услышал, как зашуршала карта в ее руках, ну или руках Гоуста. Где они уже карту нашли? “Так…это походу эта Михайловская. Стой там. СТОЙ НА МЕСТЕ И НЕ ШАГУ. Мы скоро будем.” Я скривился и наклонил голову от ее громкого голоса в ухе, будто она была прям рядом со мной. Удивлен, что эти наушники так могли, учитывая как плохо игралась в них музыка. “Щенок. Прячься.” Позади себя я услышал хруст от опавших веток на тропинке. Даже через противогаз это резануло по ушам. Я сразу же отпрянул назад, в кусты, чтобы меня не было видно. Листья холодные, мокрые, липнут к костюму. Хотя бы в этот раз иконка должна сработать. Пожалуйста. Хотя бы в этот раз. И тогда я увидел…это. Здоровенное, но такое тощее, будто на этот выкрученный скелет натянули кожу заболевшего ветрянкой, да и до кучи закреплялось вдоль хребта острыми прищепками. Голова была перевернута вверх тормашками, глаза выпали из орбит и висели в области лба. А эти его…конечности… Они выросли словно ветки на дереве, изогнутые, будто он передвигался на позе мостика, а отростки поменьше он тащил по земле. оставляя за собой темно-бордовый слез вперемешку с этой желто-оранжевой…блевотиной. Запах был таким, что даже фильтры противогаза еле справлялись. Сладкий, тухлый, будто дохлую собаку сварили в сиропе. Я задержал дыхание до боли в груди. Если сейчас эта тварь голову повернёт… если увидит… всё, хана. Оно остановилось. Замерло так, что даже листья вокруг перестали шевелиться. Только кисти на концах лап дрожали, вытягиваясь, как у какого-то мерзкого паука, что пытается учуять добычу. Секунды тянулись как резина. Потом монстр дернулся. Резко, дергано, будто что-то сломалось внутри. Харкнул чем-то густым, мокрым и таким вонючим, что я едва не вывернулся. Переставляя конечности так криво, оно ушло в туман, растворяясь в нем как будто никогда и не было. Я ещё сидел, не дыша, пока грудь сама не дернулась. Осторожно высунулся из кустов… никого. Тишина такая глухая, что я почти услышал, как кровь в ушах стучит. И тут кто-то тронул меня за плечо. Я развернулся рывком, нож уже в руке, сердце шарахнуло так, что в глазах потемнело. “Эй-эй, полегче!” Юля. Это была Юля. Она схватила меня за руки, сильно, уверенно, так, что ещё немного - и реально скрутит. Но я успел упереться, затормозил, почти не порезал никого. Почти. Гоуст стоял позади нее. Он выглядел таким…раздраженным. “Ты в порядке? Все на месте?” Ее глаза под маской то и дело бегали по мне. И тогда она увидела кровь на костюме. Блять. Она застыла на секунду. Только на секунду. Потом лицо стало жестким. “Что случилось?” “Я…я не знаю. Не помню.” Это все, что я смог выдать. У меня язык стал деревянным, а горло…Ревность, эта сучара, снова сжал его так, будто пытался сломать. “Я…помню, как мы с Гоустом шли…а потом…я в крови, где-то в глуби кустарника. И эта церковь еще…” “Ты точно нам не врешь?” Я запнулся. Блять. И это, конечно, выглядело охуенно убедительно. Прям герой допросной. “Он нам не доверяет. Этот…Гоуст…играй убедительней.” “Я-я клянусь! Честное слово, ничего не помню!” Гоуст прищурился и чуть наклонил голову. Глаза узкие, как щель. Что-то прикидывает. Считает.У него, наверное, таблица подозрений в голове раскинута, и я там красной строкой. Я сглотнул ком. А Юля мельком зыркнула на него за своей спиной. Гоуст дернул головой. “We’ll debrief when he stops stuttering.” “Later. Not here.” “Yes, miss. But keep him within two meters.” И эти их англичанские фразочки постоянные. Чтобы я ничего не понимал. Как же…как же бесит. Все эти их штучки, из-за которых меня это выводило так сильно, что Ревность внутри хихикал себе под нос. Каждое их словцо, сказанное так, будто я ничто - маленькая иголочка под кожу. Почему я стал злодеем, когда мечтал в детстве стать супер сильным героем? Героем, который спасает, а не ломает. Который поднимает, а не давит на больные места. Почему все так вывернулось, что тьма внутри стала громче мечты? “Так, все. Почшли.” Гоуст двинул плечом. “И никто никуда не расходитсяа. То что I'm blonde не значит что gray hair видно не будет из-за ваших выходок.” “Будто ее сейчас нет.” Туман сгустился. Мы шли на ощупь, почти держась за ручки. Гоуст шел позади нас. Я чувствовал, как он буравит меня взглядом. Он правда мне не доверяет. Еще наверное с момента как я нервничал в бункере. А может он мне вообще никогда и не доверял. Тогда…почему не убил? Почему Юле свои подозрения не рассказал? Или рассказывал, но та отмахнулась, и поэтому решил за мной наблюдать, пока Ревность не сорвется во мне и чего то не натворит? “Как раздражает. Как же бесит. Он ее не достоин. Давай, ну же, щеночек.” “Соглашайся. И тогда она будет полностью нашей.” Нет. Я не злодей. Не хочу им быть. Гоуст неплохой. Серьезно. Он не заслужил… ничего плохого. Я не смогу его убить. Ни при каких обстоятельствах. Даже если все внутри выворачивало так, что хотелось выблевать эту ревность наружу. Правда в том, что убить себя мне казалось легче, чем причинить вред кому-то. Особенно ему. Но мысли оборвались, как порванная струна. “...Что за нахрен…” Того места, где должна была быть машина…не было. Того, где должна была быть дорога…тоже. Перед нами зияла пропасть. Настоящая, огромная, непроглядная, будто кто-то выдрал кусок мира и унес. И туман клубился над ней, скрывая даль, притягивая взгляд к тому, что скрывалось внизу. А внизу… Господи. Я слышал эти крики. Сначала приглушенные, будто кто-то плакал под водой. Потом - отчетливые, хриплые, раздирающие горло. И когда я подошел ближе, туман слегка разошелся…и я увидел. Там…там был огонь. Река из огня. Не просто пламя. Не костер. Настоящая огненная река, подобная той, что бабушка описывала в жутких сказках про Смородину. Река, что разделяет живых и мертвых. Река, через которую могут перебраться только те, кого ведут - или те, кто уже не человек. Слои жара поднимались, как горячий пар, от которого сразу вспотели линзы противогаза, за ними и глаза, слёзы выступили без разрешения. Запах… невозможно описать. Не дым. Не палёная резина. Запах… будто жарят человеческие кости, перемешанные с раскалённым металлом. Густой. Тяжёлый. Такой, что язык будто обугливался. Огненная лава текла густо, вязко, как будто не горела, а кипела от боли. И в этом кипящем аду люди…это действительно был запах горелых людей. Они…там были они на двух берегах…Мужчины, женщины, дети - все одинаково черные, как угольные фигуры. Кожа, словно обгоревшая древесина, лопалась на движении, осыпаясь хлопьями. Сотни. Может тысячи. Некоторые были без век, но всё равно пытались моргать - сухие, хрустящие движения. У кого-то не было нижней челюсти, и из зияющей пустоты вылетал только хрип, похожий на скрежет металла по металлу. Они карабкались по дымящимся камням, тянулись вверх, ломали об скалы пальцы - они в буквальном смысле трескались и сочились пеплом. Один мужчина, огромный, как медведь, пытался выбраться выше всех. На его плечах висела маленькая девочка - ноги у неё были обгоревшие до колен, но она всё равно цеплялась за его шею, тонкими пальчиками, которые уже превратились в угольные карандашики. Она пыталась что-то кричать, но вместо голоса вылетала только струйка дыма. Каждый раз, когда мужчина почти достигал выступа, кто-то снизу вцеплялся в его пятку и тянул. Он рвался, извивался, рычал, но падал обратно в кипящий огонь, и девочка падала вместе с ним, растворяясь в пламени, пока через секунду снова не выныривала. Как будто их наказали за саму попытку выжить. Выбраться из этого ада. А я… Мне казалось, что я слышу их слова. Не крики. Слова. Будто язык пламени складывается в шёпот, зовёт по имени. Моему. Один из обугленных поднял голову вверх, прямо на нас. Голова у него почти отсутствовала: одно ухо, кусок черепа, и трещины, из которых сочился тлеющий уголь. И он… улыбнулся. Как будто узнал меня. Меня вывернуло в противогаз. Я отступил назад. Мои ноги больше не чувствовали земли, будто она стала ватной. Мир вокруг расплылся. Я слышал собственное сердце, будто кто-то бил молотком по рёбрам. “Fuckin’ hell…” “Все назад!” Юля взяла меня за запястье. Камни на краю высыпались, катились, как горох. И обугленные руки тянулись вверх, цепляясь за них, тянулись к нам - к живым. Юля рванула меня назад, почти подняв над землей. Я упал на колени, ладони ударились о мокрый гравий. Она опустила дробовик в одной руке, но я видел, как ее руки под перчатками дрожали. Она повернулась к Гоусту, ее грудь тяжело поднималась. “Нам нужно-…” но резко почему то запнулась. Взяла в две руки дробовик, но щелчок позади остановил ее. Металлический, сухой, однозначный щелчок. Затвор. Я вздрогнул. “Стоять на месте. Опустить оружие.” Сказал кто-то позади нас.